Страшная сказка в канун Рождества

Все было так, как и диктует Рождество. Звездное небо опустилось на город, зажгло сотни тысяч ярких огней. Улицы засияли улыбками детей и взрослых. Из каждого магазина зазвучала радостная музыка, заманивая потерявших бдительность прохожих купить новые едва ли нужные подарки. Снег завивался одному ему понятными узорами, бежал впереди идеально вычищенных ботинок по вытоптанным бесчисленными подошвами тротуарам. Любовь к этому празднику осталась где-то в прошлом. Там, где мама ставила на стол душистый горшочек с джамбалайей, а под маленькой живой елкой лежали подарки для каждого члена семьи. Дым от сигареты смешался с паром от дыхания, размыл острые черты лица. Рукав стал мокрым от соприкосновения с холодным оконным стеклом, но картина, написанная морозом, все же дала пару трещин, пока створка закрывалась. Когда-то было страшно даже коснуться такой красоты. С возрастом восторг от подобных вещей постепенно обращается безразличием. Горечь алкоголя обожгла горло в который раз за этот вечер. Аластор посмотрел на свое отражение в зеркале и протянул руку — стекло прозвенело тихо, будто и правда соприкоснулись два низких бокала. Он никогда не разбавлял виски ни льдом, ни водой, предпочитая чувствовать вкус напитка в полной его красе. Но сегодня это было лекарство, не одно из грешных удовольствий. А впрочем, каждое грешное удовольствие в какой-то момент становится лекарством и теряет былые краски. C'est la vie. Отражение в зеркале довольно оскалилось и сделало большой глоток, залпом выпивая все янтарное содержимое бокала. Аластор отвел взгляд, лишь слегка пригубив свой напиток. Сегодня праздник, и его стол накрыт на двоих, как и в прошлом году. Шахматная партия не доиграна, а у пианино стоят два стула. Он купил ровно столько виски и сигарет, сколько хватило бы ему на два дня. Кто-то сказал бы, что этот человек просто страдает от одиночества, избегая отчего-то стайки поклонниц, готовых сделать его счастливым семьянином. Он бы ответил, чтобы этот кто-то не лез в чужие дела. Чревато последствиями. Часы пробили одиннадцать, и рука, в которой была зажата белая фигура ладьи невольно дрогнула, спустя мгновение опускаясь на доску, чтобы защитить своего короля. «Теряешь хватку, Ал. Позволишь мне так просто победить?», — отражение, азартно ухмыляясь, уже держало наготове черного коня. Нет, он никогда не сдавался без боя. Просто мысли витали где-то очень далеко. Говорят, в эту ночь происходят чудеса. Но и чудеса бывают разными — так легко стать заложником своих желаний. Так сложно отпустить то, что было некогда частью тебя. Смех, заполнивший тускло освещенную комнату, — не его смех, и в то же время его. Возможно, он никогда и не был самим собой в полной мере, так как же теперь отыскать это собственное «я»? Аластор, древнегреческий дух отмщения, — не более, чем детская страшная сказка о злом колдуне, ставшем вендиго. Сказка, которая обратилась однажды реальностью. И это имя — его и одновременно не его — отравлено трагедией, сложенной из множества отнятых жизней, среди которых только одна имела значение. «Мне кажется, что я уже мертв». Он сказал это своему отражению, заглядывая в темные глаза напротив, но второй Аластор лишь понимающе покачал головой. «Только наполовину, — ответил он тихо, делая решающий ход. — Сегодня ты не в форме. Сыграешь мне что-нибудь из новых композиций?» Если ты от рождения — лишь половина целого, тебя вечно будет преследовать это проклятие. В любой компании ты не к месту, любое слово — не совсем твое. Пальцы свободно танцевали по клавишам, облекая услышанную недавно мелодию в совершенно новую форму. В этом вся прелесть джаза. Пока актеры спорят о том, какое выражение вложить в знаменитую фразу Шекспира, импровизаторы просто соревнуются в уникальности своих голосов. To be or not to be? У каждого есть свои призраки. В такие ночи, как эта, они обретают голоса, чтобы упрекнуть или утешить. «Мне не хватает тебя здесь, рядом» Кто-то сказал бы, что этот человек любит только себя самого. Вряд ли этот кто-то дожил бы до рассвета. В старом альбоме с детскими рисунками два имени всегда следовали одно за другим. Два имени, ставшие впоследствии одним. Мама говорила, что вендиго становятся те, кто отведал человеческой плоти. Если ешь индейку, едва ли ты был знаком с ней лично. Сложно сказать, была ли она порядочной птицей или же последней тварью, отравлявшей своим сородичам жизнь. С человеком все иначе. Если он был той еще свиньей, с ним и поступить можно соответственно. Но не заберешь ли ты вместе с мясом себе и все его грехи? От ели расплывался уютный аромат свежей хвои, он пропитал собой всю комнату, закрался в каждый ее пыльный уголок, заглушил запах остывшей еды. Снегопад за окном начал напоминать туман, настолько плотной была белая завеса. Кто-то пел, проходя мимо, и каждый из этих незнакомых голосов постепенно таял в священной ночи. Очередной старый лист бумаги занялся огнем от свечи и вспыхнул ярко, вскоре становясь черным пеплом. Подперев щеку, отражение со снисходительной улыбкой наблюдало за сожжением воспоминаний. На столе лежала смятая газета. К Рождеству прекратились жестокие убийства в Новом Орлеане. Маньяк, терроризировавший город на протяжении нескольких лет, внезапно оставил свое кровавое дело. Или отложил на время? Аластор сжег еще одну страницу из дневника матери и принялся читать следующую. Мне страшно, что когда-нибудь судьба разлучит их. Однажды жили-были... «Счастливый конец — это когда после смерти ты вновь обретаешь то, что потерял, пока был жив». Аластор поднял глаза от дневника и сместил дужку очков пальцами, устало потирая переносицу. Он не любил Рождество. Больше нет. И все же стол был накрыт на двоих, а отражение продолжало широко улыбаться, зажигая свечи в комнате, абсолютно идентичной этой. Алан — было выцарапано детским почерком на одной из пожелтевших страниц. Астор — красовалось выведенное более твердой рукой рядом. «Продолжай играть роль, пока можешь, — отражение всегда улыбалось, даже когда ему не было весело. — Я буду ждать тебя сколько потребуется». Встав друг напротив друга, они играли в причудливую игру. Один поднимал руку и корчил рожицу посмешнее. Второй должен был повторить точь-в-точь. Смех матери был звонким и радостным, она громко аплодировала, а потом пыталась отгадать, кто же был отражением. Шли годы, одно Рождество проходило, наступало следующее. Быстрее и быстрее. Отгадать было уже невозможно. Даже мать перестала их различать. «А когда ты придешь, мы наконец-то станем единым целым. Как всегда хотели. Это — то, что делает нас сильнее других». Маленький Иисус в своей игрушечкой колыбели протягивал руки к далекой звезде. Два деревянных идола, изображавших близнецов Ибежи, примостились на самодельном алтаре, взявшись за руки. Последняя страница вспыхнула и лишь слегка обожгла пальцы, исчезнув без следа. Радио издавало хрипящие звуки, напоминавшие предсмертную агонию. Отражение снова повторяло каждый жест своего хозяина. Или это хозяин повторял за своим отражением? Не знал никто, кроме них двоих. За окном тонкие, как бубенцы, детские голоса вновь затянули один из рождественских гимнов. Для кого-то это была сказка о рождении. Для кого-то — о смерти.