«Волчонок»

      Воздух в кабинете стоял густой и тяжёлый, как вата. Он впитывал запахи и не выпускал их наружу. Больше всего пахло дешёвым табаком «Беломорканал», въевшимся в дерево стола и пары стульев с мягкой обивкой сидушки и спинки. Под запахом сигарет — сладковатый дух затхлой пыли из-под шкафов и едва уловимый, но резкий запах гуталина для обуви.       Маленькое, единственное окно на весь кабинет почти не пропускало тусклого, холодного света зимнего утра. Этот самый свет заменяла голая лампочка под зелёным абажуром из толстого стекла, отбрасывающая жёсткие тени. Сидя в кресле напротив Анатолия Игнатьевича, Дулгар уставился на портрет Ленина, висящий ровно над головой участкового.       Сам участковый сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. На нём — синий китель милиционера. В абсолютной тишине участковый медитативно, заученными движениями доставал из внутреннего кармана кителя пачку того самого «Беломорканала». Для него это было своеобразным ритуалом, без которого нельзя было даже разговора начать.       Зажав меж губ кривую сигарету, участковый спрятал пачку обратно за пазуху и наклонился. Ящичек тяжёлого дубового стола выдвинулся с громким, в такой тишине прямо звенящим скрипом. Участковый наклонился ещё ниже, повернув голову для удобства в сторону. Сначала на столе, накрытом толстым стеклом, со стуком оказалась помятая жестяная банка без этикеток или опознавательных знаков. Следом за ней на столе оказалась пачка спичек.       Перебив тиканье часов чирканьем спички о наждачную часть коробочки, участковый подпалил ту с тихим треском серы. Он поднёс огонёк к кончику сигарету и причмокнул губами, втягивая первые нотки никотинового дыма. Огонёк от такого колыхнулся, что приметил Дулгар, а потом, от встряски, потух. Язычок дыма протянулся по комнате к жестяной банке, на дно которой и упала обгоревшая спичка.       — Ну, Дулгар, рассказывай, — начал, наконец, участковый, не вынимая сигареты, а зажав её зубами, в которых сверкала одна золотая коронка. — С самого начала. Что вам этот краевед наплёл, где вы этот гараж видели, что вы там видели и так далее.       Дулгар вздрогнул, как от удара. Его взгляд наконец встречается со взглядом участкового.       — Товарищ участковый, я же вам уже всё рассказал, — пискнул Дулгар и участковый выдохнул облако дыма, прищурившись.       — Тогда ты мне это просто так рассказал, а сейчас под протокол, — наклонившись в другую сторону, участковый открыл другой ящичек с таким же скрипом, и бросил на стол перед Дулгаром папку, в которую тут же ткнул пальцем. — Вот здесь — все свидетельства и улики о пропажах детей. Хочешь знать, что там внутри? — участковый наклонился вперёд, а пепел его папиросы упал на папку. Он его смахнул и вернул папироску в рот.       Дулгар помахал головой из стороны в сторону.       — Да нет здесь ни черта. Кого ни спросишь — никто ничего не знает, никто ничего не видел, — участковый взял папку, наклонился и небрежно швырнул её обратно в ящик, который с хлопком закрылся. — А меня начальство уже придушить готово.       — Да я-то чего… Я же говорю вам, — Дулгар вздохнул и свёл брови к переносице. — мы тогда с парнями на кладбище были, — поймав вопросительный взгляд участкового, Дулгар вжался в спинку кресла и вцепился пальцами в сидушку. — Ну, мы там любили в склеп лазить. Страшные истории рассказывала, костры палили, ну… Вот.       Участковый поджал губы, из-под которых донеслось тихое, сдавленное: «хе-хе-хе». Дулгар, подождав ещё пару секунд, осмелился и продолжил.       — Ну и тогда этот краевед заявился. Он нас перед тётей Тамарой спалил, а потом рассказал про этот гараж. Ну, я-то ему сразу не поверил, а Костя с Борей потом ещё к нему домой пошли, он там какой-то спектакль устроил по местным мифам и легендам. Чертовщина это всё какая-то, я считаю, — Дулгар уже чуть было не задрал носик, когда поймал гневный взгляд участкового, что заставило его опустить голову, вжимая её в плечи. — Ну и потом они мне ещё сказали, мол, им этот гараж приснился. Мы поэтому и пошли его искать.       — Ну и как, нашли? — участковый вынул сигарету, зажав ту между пальцев, и стряхнул обгоревший пепел в банку на столе.       — Нет. Или… — Дулгар прищурился. Что-то застучало в висках, осело во лбу и принялось распирать его. — Я не помню. Мы пошли в лес, а потом я пришёл в себя уже в поле. Я тогда побоялся, что мама наругает и ушёл, хотя не помню этого, но… Знаю.       — Хорошо, ты ушёл, а Костя с Борей? Что они? — участковый выбросил бычок в банку, вытащил пачку и закурил новую сигарету, затягиваясь с внимательным прищуром.       — Остались. Я их подождал, они вышли и… — Дулгар зажмурился и махнул головой. — У Бори что-то с пальцем было. У него была… Кровь на перчатке.       — И ты не спросил, что это? — участковый фыркнул, сверкая своей коронкой.       — Спросил. Он сказал, что с дерева упал. Может… Не знаю.       — Может, — покачал головой участковый. — И что потом? Вы не нашли этот гараж. Неужто так просто сдались?       — Ну да. Чего его искать-то, если его нет? Точнее, он есть, но тогда мы думали, что нет, — поспешил поправить самого себя Дулгар. — Хотя Костя не сдался. Он потом с этой Софьей в гараж ходил.       — Как же, без вас?       — Ну мы же ему не верили, — Дулгар повёл плечом, заливаясь румянцем, и продолжил. — Вот и пошёл с этой Софьей. А она же дочь краеведа. Думаю, она с ним заодно.       — Причастность Харитона Богдановича ещё нужно доказать, — отозвался участковый, задумчиво глядя в потолок, где растворялось очередное облачко сигаретного дыма.       — О, у Кости ещё маска появилась! Волчья! — Дулгар наклонился вперёд, ближе к участковому.       Участковый медленно перевёл взгляд с потолка на Дулгара и нахмурил брови.       — Маска? — участковый затянулся с треском пепла. — И эта маска осталась с ним в пропавшем гараже?       Дулгар незамедлительно кивнул.       — Хреново, — участковый покачал головой, отводя взгляд в сторону. — Значит, прямых улик против Харитона Богдановича у нас нет.       — А как же то, что он нам сам про гараж рассказал? А там мясорубка?       — Кроме тебя этот гараж никто не видел, так что… — участковый не успел договорить, когда Дулгар спрыгнул с кресла, поближе к участковому.       — Софья знает. Она видела. Они же там с Костей были, ну!       — Ты прав, но вряд ли она будет свидетельствовать против своего отца, если этот гараж действительно принадлежит ему.       — Старший лейтенант Тяжлов, разрешите? — в дверном проёме показалась усатая физиономия Доронина.       Участковый бросил в банку вторую сигарету, рукой развевая облако дыма, выпущенное им в воздух.       — Чего там, Доронин?       — Там люди собрались: пионеры, взрослые. Готовы в лес идти на поиски.       — Слышь, Дулгар, ты отца своего позвал? — участковый уже поднялся на ноги и наклонился, пряча банку и спички обратно в ящик стола.       — Да. Он и ружьё своё взял. Но зачем, если виноват краевед?       — А если нет? Если медведь-шатун? — участковый прошёлся к вешалке, снимая с крючка и накидывая на себя свою тёмно-синюю шинель. — Да и ружьё в лесу лишним никогда не бывает. Доронин, отведи мальчишку домой. — скомандовал участковый, наглухо застёгивая свою шинель.       — Нет! Я тоже помогать хочу. Я же «тимуровец»! — взвыл Дулгар.       Участковый отреагировал на это смешком, поправляя на голове ушанку.       — Ладно, пойдёшь с нами, — натягивая перчатки, участковый поспешил добавить. — Только чтобы не распускал слухи всякие о краеведе, понял? Во-первых, мы пока ещё ничего доказать не можем, а во-вторых, он может что-то заподозрить и сбежать, если поймёт, что мы вышли на его след.       — Понял, понял, — буркнул Дулгар и побрёл к двери, проскользнув мимо Доронина.       — Всё-таки, краевед? — спросил Доронин.       Участковый не ответил, затягивая ремень с кобурой, в которой уже лежал его служебный пистолет.       Доронин вышел первым. Участковый Тяжлов вышел на крыльцо отделения следом за напарником. Холодный воздух ударил в лица милиционеров, как пощечина. Тяжлов замер на секунду — его взгляд, тяжёлый и сосредоточенный, медленно проплыл по собравшейся толпе односельчан.       Прямо перед крыльцом стояли тимуровцы, сверкающие пионерскими галстуками и значками поверх ватников, с фонарями и палками в окоченевших руках.       Левее, обособленно, стояли взрослые. Выделялся Баир Будаев. Не в толпе, а в полушаге впереди, будто уже готовый ринуться в лес. Он был одет не по-деревенски, даже не по-городскому: короткий полушубок, унты, за поясом охотничий нож в кожаных ножнах. Он не смотрел на Тяжлова, как остальные — его взгляд был прикован к чёрной стене леса на краю посёлка. Его лицо, скуластое и загорело, было суровым, неподвижным, заросшим бородкой. В руках у мужчины, с перекинутым через шею ремнём, сверкало ружьё. Единственное на всю толпу.       Чуть поодаль, прислонившись к углу здания, стоял Владимир Тихонов. Родители других пропавших детей стояли, дрожа, с покрасневшему от слёз глазами, со сбитым дыханием. Владимир же стоял ровно, непоколебимо, нахмурив свои изогнутые брови и поджав губы под густой щёткой усов.       Тяжлов сплюнул в снег. Шум притих. Все взгляды — испуганные, яростные, пустые — устремились на него, на этого усталого, невыспавшегося мужчину в мятой шинели, который олицетворял здесь всю власть и всё бессилие мира.       — Значит так! — начал участковый. Люди встали ровно, как по струнке. И Тяжлов продолжил. — Далеко не расходимся! Пионеры, держимся группами по трое, не меньше! Лучше всего — держитесь рядом с взрослыми или со своей вожатой. Взрослые, присматриваем за детьми и друг за другом. Не замерзаем, не устаём. Если чувствуете, что вам плохо — взяли сопровождающего и пошли домой, — командовал участковый. Толпа перешёптывалась, но внимательно слушала и впитывала каждое его слово. — Если нашли след — не трогаем, а зовём меня или Баира Будаева, всем всё ясно? Если вдруг столкнётесь с диким животным — не геройствуйте, бегите ко мне или к Баиру, у нас есть огнестрельное оружие.       Тяжлов сделал паузу. Люди не смели и вдоха сделать.       — Самое главное — дисциплина. Всё, идём! — и Тяжлов пошёл первым       Никакого «ура», никакого подъёма. Было лишь короткое, тяжёлое молчание, а потом — глухой гул, скрип снега под десятками ног. За Тяжловым с Дорониным, растворяясь в мраке между домами, тянулась вереница людей — не отряд, а жалкая, дрожащая цепь, которую сейчас поглотит тайга.       Пройдя подлесок, толпа остановилась. Участковый медленно обвёл прищуренным взглядом раскинувшийся вдаль лес. И он снова заговорил.       — Так, пионеры, вы осматриваете эту полосу отсюда и до моста. Ребята постарше и взрослые — идут со мной и Баиром дальше, всем всё… — участковый не договорил. Сначала его округлившиеся глаза уставились куда-то за спины всех собравшихся здесь поисковиков, а потом, когда те обернулись, участковый раздражённо выдохнул.       К толпе, тяжело шагая в свои валенках, одетый в телогрейку с шарфом и ушанку, приближался Харитон. Он тяжело дышал, выдыхая облачка пара, а его крупный, мясистый нос-картошкой уже раскраснелся, напоминая сейчас не картошку, а буряк. Односельчане отвернулись, не находя в пришедшем ничего интересного.       — Харитон Богданович, вы идёте со мной, — скомандовал участковый и вернул свой взгляд к общему собравшемуся множеству. — Кто вожатая?       Девочка в очках тут же вздёрнула руку.       — Как звать?       — Лилия, — кивнула девочка и опустила руку.       — Малышня на тебе. Головой за них отвечаешь, поняла? — участковый стиснул зубы, и Лилия шумно сглотнула, невольно причмокнув губами.       — Поняла, — ответила Лилия, поправляя на плечах крупный зелёный рюкзак.       — Проведи детям инструктаж и начинайте, а мы пошли дальше, — участковый развернулся и побрёл глубже в чащу, а снег всё тише и тише хрустел у него под ногами.       За ним, сдвигаясь с места, двинулась волна, лавина взрослых и детей постарше. Оставшиеся с Лилией дети у кромки леса уставились на свою вожатую. Та вздохнула.       — Дети! — начала она, сжав ладони в варежках в кулаки. — У всех с собой свисток?       — Да! — кричали в унисон детишки, подняв над головами свистки на верёвочках.       — Молодцы! — ответила им Лилия. — Каждые тридцать минут свистим в свисток, всё понятно? — и вдруг один мальчик поднял руку. — Да, Серёжа?       — А тридцать минут, это сколько?       Лилия выпустила облачко пара, закатывая глаза.       — Дети, кто знает, что такое тридцать минут?       Одна из девочек в толпе подняла руку.       — Серёжа, пойдёшь с Софьей. Только не забывайте свистеть! Когда начнёт темнеть или замёрзнете — собираемся тут, — Лилия скинула с плеч тяжёлый рюкзак и тот упал со звоном металла, бьющегося о металл. — Запомнили? Тут будет лежать мой рюкзак. Там — термосы с горячим чаем. Подходите и пейте, только не забывайте об остальных, договорились?       Дети кивнули головами практически синхронно.       — Хорошо. Делитесь на группы по трое и расходитесь.       Дети разбрелись по группам, а эти группы уже разбрелись по лесу, скрываясь то за толстыми стволами, то за облысевшими кустами, то за сугробом. Лилия же собиралась было пойти вперёд, когда Серёжа с Софьей вдруг подошли к ней. Серёжа с виноватым видом отвернулся в сторону, а вот Софья уставилась прямо на Лилию.       — Нам не досталось третьего. Можно мы пойдём с тобой?       — Да, конечно, — фыркнула Лилия и пошла, даже не оглядываясь на детей.       Дети же пошли за ней, включив свои фонарики. Видя огоньки вокруг, Лилия качнула головой, слыша перешёптывания за спиной.       — Я, кстати, Серёжа. Морозов. А ты? — начал мальчик, не отводя взгляда от Софьи, что пристально рассматривала снег под их ногами и стволы сосен, уходящие вверх так высоко, что не видно было их крон.       — Я Софья, — ответила девочка без капли интереса.       — Да я знаю, я слышал, — признался Серёжа и повёл плечом, как-то неловко отворачиваясь от Софьи в сторону леса.       — Тогда зачем спрашиваешь? — Софья зыркнула на него как-то косо, и Серёжа нервно сглотнул ком, подошедший к горлу.       — Хотел как-то заговорить с тобой, но не знал, как, — честно ответил мальчишка.       — Дети! — шикнула Лилия. — Вы лучше не болтайте, а осматривайтесь. — свет её фонарика болезненно ударил по глазам, заставив и Софью, и Серёжу зажмуриться.       Убедившись, что дети уже достаточно далеко и их огоньки едва видны сквозь толстые, густые ряды стволом, Тяжлов остановился. Повернувшись к Тихонову, он качнул головой.       — Закурить не будет? — спросил участковый.       Тихонов вытащил из кармана телогрейки пачку «Беломорканала», а потом и коробочек спичек. Тяжлов зажал сигарету между губ и затянулся. Выдыхая облачко дыма, он решился заговорить.       — Взрослые и дети — за Баиром, — тот вдруг бросил на Тяжлова озадаченный взгляд. Тяжлов поспешил кивнуть ему и Баир отвернулся, крепче сжав своё ружье. — Харитон Богданович — за мной.       — Может, было бы разумнее… — попытался вмешаться Харитон, но его голос потонул в гуле ночного леса.       Тяжлов медленно, с хрустом шеи повернул к нему голову. В свете фонарика, который краевед держал в дрогнувшей руке, лицо участкового было похоже на потрескавшуюся глиняную маску: глубокие тени в глазницах, резкие складки у рта. Он не просто нахмурился — его брови сошлись в одну сплошную линию боли и злости.       — За мной, — скомандовал участковый, и его голос прозвучал неестественно тихо, но с металлической нотой. Расстегивая кобуру, он делал это с преувеличенной медлительностью, словно давая Харитону время оценить каждый щелчок пряжки, каждый скрип кожаного ремня. Пистолет Макарова, извлеченный наружу, не блестел — он поглощал свет, матовый и тяжелый. Дуло, как черная точка, намертво замерло, указывая в глотку лесной тьмы.       — Товарищ участковый, вы меня пугаете, — усмехнулся Харитон, но усмешка получилась сухой, обрывчатой.       Тяжлов поспешил косо, натянуто улыбнуться. Мимика была неестественной, мышцы лица будто сковало спазмом. Они стояли так близко, что облачка их дыхания, белые и частые от холода и адреналина, смешивались в свете фонарика. Золотые и серебряные коронки их зубов сверкали.       — Это я чтобы отстреливаться от всяких зверей. А может, мы и на чёрный гараж набредём. Говорят, опасное место.       — Это кто же такое говорит? — Харитон растянул улыбку, но глаза его, маленькие и глубоко посаженные, не участвовали в этом действе. Он сделал шаг в сторону, указанную дулом.       Участковый шагал позади, вплотную. Тень Харитона, чудовищно растянутая и искаженная, прыгала по сугробам впереди, а сам он чувствовал на затылке горячее дыхание Тяжлова и холод металла, еще не коснувшегося, но уже ощутимого.       — Да детишки всякие.       — Вот дети, да? Фантазия у них необыкновенная. Бывает, выдумают всякое… — Харитон замолчал на полуслове. Его спина, широкая, как дверь, на мгновение окаменела.       Он ощутил не просто прикосновение. Сначала — точечный холодок через ткань телогрейки. Потом — давление, тупое и неумолимое. И наконец — сухой, костяной щелчок. Негромкий, как ломающаяся спичка, но в ночной тишине прозвучавший громче выстрела. Это был звук снятого с предохранителя пистолета.       — Где чёрный гараж, сволочь? — слова Тяжлова вырывались сквозь стиснутые зубы, шипящие, пропитанные слюной и ненавистью. — Я с тобой играться не буду. Я тебе не пацан какой-то       — Да? — Харитон повернулся. Повернулся не испуганно-резко, а медленно, тяжело, как разворачивается бульдозер. И в этом движении было что-то неестественное, пугающее. Казалось, он не просто обернулся — он вырос. Плечи распрямились, ссутуленная спина выпрямилась в монолитную колонну. В свете фонаря, бившего теперь ему прямо в лицо, оно казалось не человеческим, а высеченным из старого, мореного дуба. — С чего вы вообще взяли, что я что-то знаю про этот чёрный гараж?       — Показания, — Тяжлов брызнул слюной. — Конкретные. Подробные.       — Дети, — повторил Харитон, и его голос опустился на октаву, стал густым, как деготь. — Фантазия у них необыкновенная. Бывает, выдумают всякое. — Каждое слово падало, как увесистый булыжник.       Тяжлов сглотнул воздух. Его рука с пистолетом дрогнула. От злости, от бессилия, от двух бессонных ночей, проведенных за допросами и пустыми бумагами. Он ткнул стволом в живот Харитона. Тот сделал шаг назад, но не пошатнулся.       — Падла, — выплюнул Тяжлов. — У меня висит дело с пятью без вести пропавшими, ко мне каждый день рыдающие родители приходят, в колени падают, лишь бы я их детей нашёл. А из района… — его голос сорвался в фальцет, — из района требуют результат. Не детей — результат. Бумажку с печатью «Дело закрыто»!       — Почему бы вам тогда не направить свои силы на поиски настоящей причины? — Харитон отступил ещё на шаг, но не от страха, а будто давая себе пространство для удара.       — Причины? Какой ещё?!       — Бывает, медведи-шатуны зимой… — начал он своим спокойным, лекторским тоном.       — Закрой рот! Слышал я уже этот бред. Я сам себе это последние два дня повторяю, — Тяжлов крикнул так, что с ближайшей ели осыпался иней. —Но только вот медведя никто не видел, а твой сраный гараж уже двое видели! А может, и не двое, но только двое выжили.       Харитон молчал. И в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.       — Будаев! — выкрикнул участковый.       Харитон замер. Не просто замер — в его глазах промелькнула быстрая, как вспышка, кинопленка: лицо охотника, обветренное и жесткое; двустволка, привычно лежащая на сгибе локтя; и затем — себя. Собственную голову, разлетающуюся на куски под метким выстрелом в затылок. Он почти физически ощутил вкус пороха и железа на языке.       Но из-за еловой лапы, с хрустом снега под валенками, вышел не Баир. Вышел Дулгар. Маленький, щуплый. Его глаза глаза горели холодным, взрослым огнем.       — Думал, в участке поговорим, — прошептал Тяжлов, и его пистолет снова нашел живот Харитона. — Думал, тебе хватит ума, совести, страха… не притворяться перед родителями детей, которых ты заманил в свой гараж и… — Он сглотнул ком, который встал в горле колючим и горячим. Глаза его на мгновение затуманились.       Этой секунды — этой микроскопической трещины в броне ярости — Харитону хватило.       — Я здесь потому, что моя совесть… — он начал громко, с пафосом, делая шаг навстречу, широко раскинув руки, будто для объятий, — …не позволяет мне сидеть сложа руки, когда люди в беде, товарищ участковый!       — Дулгар, — не оборачиваясь, хрипло спросил участковый. — Это он? Тот, кто про гараж рассказал?       Мальчик молча кивнул. Одним резким движением подбородка.       Тяжлов медленно перевел взгляд обратно на Харитона. В его глазах не осталось ничего, кроме ледяной, выверенной решимости.       — Вот. Первый свидетель. — Он произнес это почти ласково. — Говорят, твоя дочь тоже гараж видела. Может, мне и с ней поговорить? Может, я не только про гараж узнаю.       И в этот миг, прежде чем Хариьлн успел что-либо издать, ЛЕС ВЗВЫЛ.       Тяжлов сорвался с места. Ноги, задеревеневшие от неподвижности и холода, на первых шагах почти подкосились, но ярость и адреналин выправили бег. Он мчался, не разбирая дороги, ломая грудью хрупкие ветки, которые хлестали его по лицу, цеплялись за шинель.       Харитон рванул за ним следом. Они не бежали — они падали сквозь лес. В ушах Тяжлова стоял вой собственной крови — глухой, пульсирующий, готовый разорвать виски. Ему казалось, он обгоняет этот звук, обгоняет самого себя, но страх всегда был на полшага впереди.       Он ворвался на маленькую прогалину, где свет его фонаря выхватил из мрака не картину, а неподвижный снимок ужаса. Дети. Бледные, с огромными, неотрывно смотрящими в одну точку глазами. Софья стояла, вытянув перед собой руку. В её руке, сжатой в кулачок, висел медвежий коготь с часть мохнатой фаланги, словно вырванной из лапы с корнем.       — Папочка! — взвизгнула девочка, увидев отца. — На нас вышел медведь! Огромный! Я… я вытащила твой амулет, и он… он отступил. И убежал!       — Медведь… — проскрежетал Харитон.       — Куда он побежал?! — рявкнул Тяжлов, хватая девочку за плечи. Он тряхнул ее, не соразмеряя силу.       Софья, не осмелившись заговорить, тыкнула пальцем в черноту за спиной отца — в ту самую чащу, откуда они с Тяжловым только что примчались. И в этот миг из-за ствола сосны вышла Лилия. Ее лицо исказил настоящий, истерический ужас       — Там же наши ребята остались! — взвыла она, хватая Тяжлова за рукав. — Товарищ участковый!       Тяжлов бросил на нее взгляд. Его глаза, казалось, вылезали из орбит, налитые кровью. Челюсть свело такой судорогой, что он слышал скрежет собственных зубов. Он не сказал ничего. Он просто рванулся, оттолкнувшись от земли с силой загнанного зверя.       Он несся в чащу. В одной руке — фонарь, скачущий луч которого выхватывал абсурдные куски мира: корягу, похожую на руку; силуэты детей и взрослых вдалеке; собственную парящую тень. В другой — пистолет, ствол которого мотался, как продолжение его крепкой, сведённой судорогой хватки.       Впереди, сквозь деревья, мерцали огоньки. Три точки. Неподвижные. Он бежал к ним, сбивая дыхание, но они не приближались. Они просто висели в темноте, как три низких, равнодушных звезды.       И когда он, наконец, вывалился на поляну, он понял.       Они не висели.       Они лежали.       Три фонарика. Неаккуратно брошенные, они светили кто куда. Свет выхватывал утоптанный снег, сломанный хворост. Ни крови. Ни клочьев одежды. Ни следов паники.       Тяжлов замер. Воздух выходил из него клубами пара, сердце колотилось о ребра, как арестант о дверь камеры. Он сделал шаг. Хрустнул снег. Еще шаг. Он обошел поляну по кругу, луч фонаря дрожащей рукой выискивая хоть что-то. Медвежий след? Клочья шерсти на коре? Ничего. Только четкие, неглубокие отпечатки валенок — детских. И свои же, недавние, грубые следы сапог, по которым он и пришел.       Тишина. Давящая, густая. Его собственное дыхание казалось ему невыносимым грохотом.       — Товарищ старший лейтенант! — голос, сорванный от быстрого бега, разрезал тишину. На поляну, тяжело дыша, вбежал Доронин. Его лицо в свете фонарей было растерянным и испуганным. — Я… я услышал крик. Потом беготню. Что… что случилось?       Тяжлов медленно обернулся к своему коллеге. Глаза Тяжлова, выкатываясь из орбит, уставились на Доронина, словно тот мог знать хоть что-нибудь. Но Доронин молчал.       Поиски привели к пропаже ещё нескольких детей. И Карина, сидя дома, провожала взглядом огоньки в лесу, уходящие прочь. Когда один из огоньков вышел из леса, Карина узнала в этом огоньке свою маму — Пелагею Степановну. Она шагает через заснеженное поля, расталкивая ногами снег. И вот, двери на первом этаже гремят, прерывая тишину в доме.       Карина сбегает по скрипучим ступенькам, и её улыбка тут же гаснет при виде опечаленного лица матери.       — Нашли? — спрашивает Карина, хотя уже догадывается, каким будет ответ.       — Нет, — ответила ей мать, сбрасывая промёрзшие насквозь валенки с комьями снега. — Ещё троих потеряли. Их… медведь унёс.       — Медведь? — Карина вздрогнула. Тут же перед ней возник улыбчивый лик того самого Медвежонка, что забрал… Или мог забрать Шаран.       — Да, медведь-шатун. Его кто-то разбудил посреди зимы, вот он теперь ходит по лесу, детей забирает. Так что ты в лес не ходи, — мать развязала задубевший платок и сбросила его как тряпку на крючок для одежды. — Лучше иди в свою комнату. Я позову, когда ужин будет готов.       И ужин прошёл как обычно, а Карина побрела в свою комнату. Она уже собиралась лечь спать, когда до её ушей донеслась знакомая мелодия. Та самая — усыпляющая и будоражащая одновременно.       А за ней — глухой шлепок по стеклу.       Карина подошла к окну, но не стала раздвигать шторы, выглядывая в щель между ними. Снаружи снова шлёпнули. Прямо на стекле, словно клякса, расплывалось белое пятно. А внизу, в снегу, стояли четыре фигурки в звериных масках и размахивали руками, будто звали её.       Карина испуганно ахнула и отпрыгнула от окна, забившись в складки плотных штор. Ещё один шлепок. Она не выглядывала, не шевелилась, старалась не дышать, крепко зажмурив глаза.       — Эй, девочка! — донесся из-за стекла тонкий, сладкий голосок, будто капающий мёд. — А мы там твоих друзей в лесу видали!       Карина заинтересованно выглянула одним глазком. Среди неподвижных фигур выделялась Лисица, а в её руке, отливая в лунном свете тусклым серым бархатом, покоилась маска Зайки. Чёрные дыры глазниц казались глубже, чем сама ночь. Карина не могла оторвать взгляда. Даже когда рука Лисички дёрнулась, размахивая маской, девочка лишь замотала головой.       — А ну-ка, выходи давай! — проскрипела Лисица.       — Мы поигр-р-раем! — подхватил Волчонок.       — Три-четыре-пять, время поиграть! — забубнил Медвежонок, вскинув руки, которые на миг показались слишком длинными и узловатыми. Совушка встрепенулась, издав беззвучное «ух-у», от которого по стеклу пополз иней.       — Н-но… — тихо выдохнула Карина, но Звери её услышали.       — Никаких «но», деточка! — Лисица ядовито протянула, упёршись в бока. Маска в её руке казалась живой, поворачивая пустые глазницы то к Карине, то к лесу. — Хочешь кататься – люби и саночки возить. А любишь мёд с вареньем – люби и масочку носить! Да и без маски ты свою подружку не найдёшь! Вон, утром пионеры всякие шастали, и ни у одного маски нет — вот и не нашли ни черта!       Карина отшатнулась во тьму комнаты. Действия её были лихорадочными и точными: накинула пальто, в коридоре — ушанку, натянула валенки на голые ноги. Прикрыв дверь, она обошла дом. Задний двор был пуст, но снег был истоптан странным хороводом, а следы вели к калитке. Карина шмыгнула носом и, запахнувшись, побрела по этому следу.       Добравшись до кромки леса, она замерла. Чаща дышала на неё запахом хвои и старой, мёрзлой земли.       — Эй! — крикнула она, и голосок её пропал в гуще. — Выходите…! Пожалуйста, — уже не требовала, а молила она. — Меня мама… мама ругать будет!       — А мы ей язык покажем! — прошелестела листва, и голоса Зверей зазвучали отовсюду сразу. Карина, зажмурившись, перешагнула границу. — А вот и мы! — как из-под земли, выросли перед ней три фигуры.       Девочка шагнула назад и наткнулась на что-то объёмистое и дурно пахнущее мёдом с кислинкой. Это был Медвежонок. Четвёртая фигура.       — Одну тебя ждём — пробурчал он, и сквозь маску пробилось влажное, тяжёлое дыхание. Карина виновато скривилась.       — Простите… Мама выбросила маску, и я… — она вцепилась в длинные рукава собственного пальто, сминая ткань пальчиками.       — Эту? — беззвучно возникла за её спиной Лисица. Её пальцы, холодные и цепкие, сдернули ушанку. Прежде чем Карина поняла что-то, на её лицо легла та самая маска. Резинка впилась в затылок, как живая.       Мир перевернулся. Нет, не перевернулся — он сбросил с себя тусклую, серую плёнку и предстал во всей своей дикой, невыносимо яркой наготе.       Запах шерсти изнутри маски ударил в нос густой, тёплой волной, перебивая все другие запахи, а затем впустив их обратно, но уже преображёнными. Ароматы леса не просто стали ярче — они зазвучали, разделились на ноты. Запах хвои стал колючим и смолистым, запах мёрзлой земли — сладковато-кислым, как перезревшая ягода, а запах снега — чистым, режущим, как лезвие.       Звуки обрушились на неё: скрип ветвей превратился в протяжный стон, шорох лап Зверей по снегу — в отчётливое, ритмичное шуршание, а собственное дыхание внутри маски стало громким, влажным и утробным.       И свет… Лунный свет не просто освещал — он заливал всё вокруг жидким, фосфоресцирующим серебром. Шубка Лисички вспыхнула не просто оранжевым, а ядовито-мандариновым, празднично-хищным цветом. Телогрейка Волчонка отливала не просто серым, а глубоким, как пепел, синеватым металлом. Перья Совы и куртка Медвежонка потеряли цвет грязи, став насыщенными, бархатистыми, как горький тёмный шоколад или старая запёкшаяся кровь. Каждый контур стал невероятно чётким, каждая тень — густой и глубокой.       И с этим новым миром пришло новое тело. Карина ощутила его сразу — каждую мышцу, каждую косточку. Тело, которое в валенках и пальто было неуклюжим грузом, стало лёгким, послушным и сильным. Ноги, мёрзшие минуту назад, теперь чётко чувствовали каждую кочку под снегом, каждый изгиб земли, и ей захотелось не идти, а бежать — легко, как по пуху. Ладони в варежках сжались, и она почувствовала напряжение в мускулах предплечий, готовое в любой миг превратиться в движение — в прыжок, в захват. Даже дыхание стало иным: глубже, ровнее, будто лёгкие наконец расправились на полную. Она больше не была девочкой в тяжёлой одежде — она была точным, отзывчивым существом, и это существо было голодным — не по варенью, а по движению, по простору, по самому лесу.       Мир казался теперь не реальным, а настоящим — таким, каким он должен был быть всегда.       — Ну, Зайка, догоняй! — Лисица взмахнула хвостиком — неестественно гибким, будто в нём не было ни единой косточки, — и ловким прыжком скрылась среди деревьев.       Волчонок, опустившись на четвереньки, побрёл за ней. Его спина выгнулась горбом, а с открытой пасти, сквозь которую виднелось сразу два ряда зубов, — острые клыки и плоские резцы — капала слюна, застывая в снегу грязными сосульками. Сова взметнулась вверх, но не птицей — а угловатым, костлявым силуэтом, и скрылась в скелетах ветвей. Медвежонок закатился утробным клокотанием и, тяжело переваливаясь на кривых ногах, поплёлся за спиной Карины. А девочка… Девочка больше не думала. Её тело, лёгкое и послушное, само знало, что делать. Она не шагнула — она оттолкнулась обеими ногами от земли, как от батута, и прыгнула, легко нагнав марширующих Зверей.       Прыгая, Карина молчала. Мысли утонули в гуле крови в ушах и чётком ритме её собственных прыжков. Её глаза за маской остекленели, отражая лишь мелькающие стволы. Движения стали точными, инстинктивными — она не обходила сугробы, а отталкивалась от них, будто всегда так и делала. Шерстинки на маске колыхались на ветру, цепляясь за морозный воздух.       Их звериный марш нёсся навстречу флейте. Звук гудел в костях, налипал на мысли, становился с каждым прыжком не просто громче, а плотнее, как паутина. И вот — поляна. Вытоптанная, утрамбованная до состояния грязного льда. И избушка. Из её окошек лился свет — густой, как жидкий янтарь, сияющий и липкий. Музыка оборвалась на полуслове, словно кто-то перерезал горло песне. На пне, прямо в центре поляны, восседал Хозяин Леса. Он медленно опустил флейту от безгубой щели в маске, скрестив свои лоснящиеся копыта.       — Медвежонок, ты принёс угощение? — прогремел бас Хозяина Леса, неподвижного на своём пне.       — Да-а-а… — протяжно, почти сонно отозвался Медвежонок и заковылял к корням дуба. Опустившись на четвереньки, он начал рыть, раскидывая снег и мерзлую землю кривыми, неестественно сильными движениями, используя свою здоровую лапу.       — Быстр-р-рее! — захрипел Волчонок.       — Ух-у! — поддержала его Совушка, шлёпнувшись в снег с глухим ударом и тут же перевалившись на бок, как плюшевая игрушка.       Медвежонок, не отвечая, нырнул мордой в чёрную яму меж корней. Раздался приглушённый шорох, а когда он вынырнул, в его челюстях болтался грязный мешок. Он дёрнул головой — и мешок, описав дугу, шлёпнулся к ногам зверят. Шов лопнул, и содержимое — комок тёплого, дымящегося, липкого мяса — вывалилось на снег, разбрызгав алые капли.       — Мёд и варенье, милая, мёд и варенье! — запела Лисица, обращаясь к Зайке. Её голос был сладок, как сами мёд с вареньем.       Зайка только беспомощно дёрнула маской, словно нюхая воздух, и уставилась на Лисичку пустыми глазницами. Та ухмыльнулась, обнажив ряд острых, изогнутых зубов, нагнулась и подняла с окровавленного снега кусок плоти.       Повинуясь не мысли, а внезапному жгучему спазму в животе, Зайка опустилась на корточки. Её движения были резкими, угловатыми. Она вцепилась в кусок передними зубами — и тёплая, солёная волна хлынула ей в горло. Рядом Сова принялась яростно долбить клювом, Волчонок — рвать и трепать, издавая булькающие звуки. Медвежонок же, присоединившись, уткнулся мордой прямо в мешок, задрал голову и принялся ею трясти, осыпая себя дождём розоватых лоскутов кожи и сизых петель кишок, повисших на его шее скользкими гирляндами.       Хозяин Леса медленно протянул свою длинную, узловатую руку. Он погладил Лисичку между ушей — та заурчала, — провёл когтями по спине вздрагивающей Зайки, потрепал загривок Волчонка. Дотянувшись до Медвежонка, он снял с его морды пустой мешок, а затем поднял с земли крупную, обглоданную кость. Приставив её к тому месту, где под маской должны быть губы, он принялся обсасывать остатки, громко, ритмично причмокивая.       Когда кость заблестела, отполированная до цвета старой слоновой кости с багровыми разводами, он бросил на пирующих тяжёлый взгляд.       — Из неё выйдет славная мелодия. Доедайте. Я примусь за работу. — Хозяин Леса поднялся, застучал копытами по скрипучим ступеням и скрылся за дверью.       Громкий хлопок заставил Зайку вздрогнуть и отпрыгнуть. Кусок мяса выпал у неё из пасти и шлёпнулся в снег. Она замерла, глядя на него, а потом, озираясь на других зверей, всё же наклонилась и снова вцепилась в него, уже с тихим, жадным повизгиванием.       — А вот и час наста-а-ал! — пропела Лисица слащаво и протяжно, подобрав брошенную Хозяином флейту. Кость в её руке казалась живой, тёплой. — Ну-ка, все за мной! Устроим свой, самый весёлый праздник!       Лисица пустилась вприпрыжку, её движения стали необычайно плавными и грациозными, как у девушки из балетной труппы. Зайка растерянно осмотрелась. Волчонок, зажав в зубастых челюстях окровавленный лоскут, пополз следом на четвереньках, выгибая спину неестественной дугой. Медвежонок, громко кряхтя, перекатился на лапы и заковылял за Лисичкой широкой, развалистой походкой, при которой его тело качалось из стороны в сторону. Совушка, цепко схватив когтями несколько ошмётков, взмыла вверх не птицей, а тёмным, рваным платком на ветру. Зайка, не раздумывая больше ни секунды, поскакала за ними, её прыжки стали длинными, пружинистыми, точно её кости были сделаны из упругих пружинок.       Вскоре лес сомкнулся над ними плотным коридором.       Лисица зажала костяную флейту в зубах — тонкая, отполированная до блеска, она выглядела жутковато уместной в её лисьей пасти. Пальцы в перчатках забегали по отверстиям, и полилась не мелодия, а нечто иное — тонкий, пронзительный свист, похожий на крик зверя в счастливой агонии, смешанный с шелестом крыльев птицы. Волчонок подполз ближе, уткнув морду в снег у её ног.       — Ты кр-р-расиво играешь! — пробурчал он, сглатывая. Розоватая пена непрерывной струйкой текла из уголка его пасти, прожигая в снегу маленькие ямки.       — Конечно! — отозвалась Лисица, игриво щурясь одним стеклянным глазком. — И могу не только на флейте. Я ещё на скрипке хорошо играю.       — Скр-р-рипке?       — Агась! — воскликнула она, и её голосок стал манящим и опасным, как ядовитая ягода. — Тоже из кости, а струны на ней — из натянутых, высушенных нервов, а смычок — из аппетитных сухожилий! Звучит, знаешь ли, так душераздирающе…       Она не закончила, вернувшись к флейте. Теперь она не шла, а почти парила над снегом, подпрыгивая с каждым шагом всё выше, будто её невесомое тело отталкивалось от самой гравитации.       — А куда мы идём? — прозвучал тоненький, уже почти безвольный голосок Зайки. Она одним мощным прыжком перемахнула через ковыляющего Медвежонка и приземлилась рядом с Лисичкой.       Та не ответила, лишь громче, настойчивее заиграла свою пронзительную песню. Музыка вела их, как невидимая нить. И вот — полянка. Не просто освещённая луной, а буквально купающаяся в её холодном, молочном сиянии. Снег здесь искрился, как рассыпанные алмазы, а тени от деревьев ложились чёрными, густыми бархатными полосами.       Медвежонок уселся на задние лапы и задрал свою бесформенную морду к небу. Он облизнулся, смахивая с щёк бурые разводы, затем присел, оттолкнулся — и его грузное тело, вопреки всякой логике, взмыло вверх, заслонив на миг звёзды. Пасть распахнулась — и он откусил от бледного лика целый кусок, словно от яблока. Пока он камнем падал обратно, Луна содрогнулась. Её круглое, бледное лицо, испещрённое тенями-морщинами, исказила немая гримаса боли. Из огромных, тёмных впадин, что были глазами, хлынули серебряные струйки, рассыпаясь по небу мириадами новых звёзд. Крик её был беззвучен в ледяной пустоте.       — На вкус — как мёд! — пробурчал Медвежонок с набитой пастью.       — Тепер-рь я! — прорычал Волчонок. Он разбежался, оттолкнулся от ствола сосны, и взвился вверх по спирали, отрывая клыками ещё один лунный лоскут. Луна, ставшая меньше, съёжилась. Её свет померк, затмившись болью. Волчонок шлёпнулся в сугроб, и его пасть растянулась в неестественно широкой, звериной улыбке, обнажая клыки до самых дёсен. — Жирна р-р-рыбка!       — Ну-ка, теперь я! — Лисица бросила флейту в сугроб, присела в изящном реверансе и прыгнула так легко, будто её кости были полыми. Её прыжок был тихим и смертельным. Она отщипнула от Луны ещё кусочек, и та, уменьшившись до размера тарелки, забилась в безмолвной истерике, её лицо стало кривым и перекошенным. Лисица плавно спустилась, будто не падала, а скользила на подолах своей шубки по воздуху. — Все знают, что Луна из сыра!       — А я люблю сыр! — прошипела Совушка. Она взмыла не вверх, а будто растворилась в тени, чтобы возникнуть уже рядом с искалеченным светилом. Мощный удар клюва — и от Луны отломился «нос», оставив после себя тёмную, дымящуюся впадину. Сова, планируя вниз, лишь качнула головой.       Все они разом повернулись к Зайке. Восемь пустых глазниц уставились на неё в немом ожидании. Зайка медленно подняла взгляд. Луна была теперь крошечной, размером с монету. Она рыдала, сотрясаясь в пустоте, а её слёзы — последние, самые яркие звёзды — осыпались дождём и гасли в верхушках сосен. И только длинные уши Зайки улавливали тот тонкий, леденящий душу визг, что вырывался из безвоздушной пустоты. Внутри маски губы Карины задрожали. По мохнатым щёчкам побежали тёплые, солёные струйки — настоящие, человеческие слёзы.       — Ну же, Зайка! Прыгни так высоко, как только сможешь, и тогда ты сможешь разглядеть свою подружку! — Лисица опустилась на четвереньки, сравнявшись с Волчонком. Медленными, хищными шагами она заковыляла к Зайке, неуклюже перебирая всеми четырьмя конечностями.       Но Зайка отпрянула. Развернулась. И вместо того, чтобы прыгнуть вверх — рванула в сторону, в самую густую чащу.       За её спиной на миг повисло ошеломлённое молчание. А потом — взрыв визга, смеха и всё нарастающей, яростной мелодии костяной флейты. Зайка бежала, не разбирая пути. Она прыгала через буреломы, продиралась сквозь колючий кустарник, падала, поднималась и снова бежала. Музыка преследовала её, то приближаясь, то отставая, словно дыша ей в затылок.       И вот чаща расступилась. Впереди — поле, дом, огонёк в окне.       Карина вывалилась из лесу, тяжело дыша. Воздух обжёг лёгкие. Она судорожно, обеими руками, сдёрнула с себя маску и, содрогнувшись от отвращения, швырнула её в ближайший сугроб. Снег жадно поглотил бледный мех.       И Карина…       Проснулась. Резко открыла глаза. Тёплое одеяло. Подушка, пропахшая домом. Розовый свет утра на стене. От ночи остались лишь смутные, тяжёлые обрывки, как от самого страшного сна, оставшегося опухолью где-то на подкорке сознания.       Как и Карина, Костя очнулся. В своей комнате. Встал с кровати, осмотрелся. Тепло. Светло. Сердце колотилось, но в памяти было лишь густое, тёмное пятно, обрывки крика и запах прели. Он глубоко вздохнул, списывая всё на страшный сон. В комнату влетела сестрёнка.       — Костя! Ты вернулся! — она вцепилась в него так, будто не видела лет десять.       — Я… я и не уходил никуда, — пролепетал он, неуверенно похлопывая её по спине.       — Ты проведёшь меня в школу? — отстранилась она, уставившись на него широко раскрытыми глазами.       — Конечно, — кивнул Костя, заставляя себя улыбнуться.       Всё было слишком правильно. Слишком привычно. Завтрак прошёл без родителей — они будто испарились. Накинув на сестру пальто, Костя повёл её, крепко держа за руку. Её ладонь была тёплой и живой, и это немного успокоило.       По пути к ним пристроился Боря. Костя недоверчиво уставился на него.       — Что? — спросил Боря, вскинув бровь.       — Ничего… Просто… мне приснился сон, будто тебя похитило какое-то чудище из леса. Такое… рогатое! — Костя нервно рассмеялся, но смех застрял в горле.       Боря же нахмурился.       — Моя бабушка говорила, сны вещими бывают, — пробормотал он и замолчал. Остаток пути они шли в гнетущей тишине, и только скрип снега под ногами звучал неестественно громко.       Проводив сестру, Костя побрёл в свой класс. Класс был полупуст. Новенькая, Софья, уселась рядом.       — Тихонов, ты какой-то рассеянный, — заметила она, и в её голосе звенела не детская, а какая-то надменная усмешка.       — Не рассеянный я! Просто… — начал Костя и замолчал.       — Что? — Софья медленно повернулась к нему. На её лице расползлась непривычно широкая, хищная ухмылка, обнажавшая ряды белоснежных зубов. — Понравилась я тебе, да?       Костя залился румянцем. Он не знал, что ответить, под её пристальным, буравящим взглядом.       — Я… — попытался он снова.       — Знаешь, Костя, ты мне тоже понравился. Сразу, — перебила Софья, придвигаясь так близко, что он почувствовал лёгкий запах сухих трав и какого-то парфюма с приторным ароматом. — По тебе видно — умный, спокойный, мужественный. Настоящий мужчина. Тебе бы детективом быть.       — Ну… — выдавил Костя.       — Только вот… — она прикусила губу, и в её глазах вспыхнул холодный, деловитый огонёк. — Папа всегда говорил, мальчику, чтобы стать мужчиной, нужно пройти обряд инициации. Ты готов его пройти, Костя? А как пройдёшь… я стану твоей. — Она выдержала паузу, давая словам налиться сладким, липким смыслом. — Навсегда.       — Д-да… Я готов… — прошептал Костя, и язык его словно онемел.       Софья захихикала — звук был высоким, визгливым, ненатуральным, как скрип дверных петель. Потом она откашлялась, и голос вернулся к обычному.       — Ну тогда накорми меня и моих друзей, Кость, — сказала она, поворачиваясь к нему всем телом, будто марионетка на оси.       — Друзей? — растерянно переспросил Костя.       — Накорми нас! — раздалось вокруг. Не из коридора, не за окном. Голоса завыли прямо в классе, из пустого пространства между партами, из-под его собственного стула, изнутри его собственной головы — тонкие, толстые, хриплые, детские и совсем не детские. И они звучали до ужаса знакомо.       Костя оглянулся, когда штукатурка в классе затрещала и посыпалась, словно пепел. За ней, как за разорванным занавесом, зиял зимний лес. Он в ужасе вернул взгляд к Софье.       Её улыбка застыла, а затем лицо исказилось судорогой. Она впилась пальцами в свои щёки — и из-под ногтей вылезли длинные, изогнутые когти, жёлтые и острые, как шипы.        Она рванула вниз.       Раздался отвратительный звук — не разрыва ткани, а рассечения плотной, влажной кожи. Но вместо крови и мышц из-под лоскутов её лица полезла густая, рыжая шерсть. Через мгновение на него смотрела уже знакомая лисья морда, и та же ухмылка растянула теперь звериную пасть.       Костя пошатнулся, попятился и наткнулся на кого-то. Он обернулся. Позади стоял Боря. Мальчик беззвучно ухмылялся. Уголки его рта поползли вверх, к вискам, кожа на щеках натянулась, побелела и с треском лопнула. Улыбка становилась всё шире, превращаясь в зияющую пасть, из которой, вытесняя человеческие зубы, полезла влажная, бурая медвежья морда. Голова Бори лопнула, как перезрелый плод, и кожа сползла на плечи жалким, окровавленным капюшоном.       Костя бросился прочь. Его ноги, подкошенные ужасом, провалились в внезапно наступившую снежную трясину. Он барахтался, застряв по пояс, когда из тьмы выплыла маленькая девочка. Её личико было бледным и печальным. Костя всхлипнул. И тогда нос девочки вытянулся вперёд, костенея на глазах, превратившись в изогнутый желтоватый клюв. Рот сжался в тонкую щель, а глаза округлились, стали огромными и абсолютно чёрными. По её щекам, будто странная сыпь, проросли пёрышки, мелкие и серые.        — Накорми нас, ух-у! — проскрежетал клюв, не шевелясь.       Костя, рыдая, набрал в окоченевшие ладони снега и швырнул в неё. Он отчаянно бил ногами по снегу, пытаясь вырваться, когда девочка-сова растворилась в метели. На её месте возникла высокая, плотная фигура в тулупе. Краевед.       На лбу мужчины вздулись две багровые шишки. Они пульсировали, росли, разрывая кожу с мягким хлюпающим звуком. На свет, покрытые слизью и кровью, выползли закрученные, позолоченные рога. Костя смотрел, не в силах отвести взгляд, пока кожа на лице и руках Харитона не обвисла, не почернела и не сползла клочьями, обнажая сухую, серую козлиную кожу. Длинная, узловатая рука с крючкообразными ногтями протянулась к нему. Один палец, острый как шило, указал прямо на него.       — Юнец, — прозвучал голос, знакомый до костного озноба. — Ты должен пройти инициацию. Должен накормить нас. Принести лесу жертву!       — Но я… я не могу! — захлёбываясь, всхлипнул Костя.       — Должен найти мясо. Должен найти угощение. Иначе… — Хозяин Леса не договорил. Он выхватил Костю из снежной ловушки, как птенца. Его фигура начала расти, вытягиваться, сливаясь с тенями сосен, пока он не замер, огромный и недвижимый, как древнее дерево.       Костя отчаянно моргнул. И Хозяин Леса и вправду стал сосной — кривой, с парой суков, торчащих, точно рога.       Костя обернулся. На месте Лисички стояла кривая берёзка с полосатой, облупленной корой. На месте Медвежонка — мохнатая, растрёпанная ель. На месте Совушки — голый, скрюченный корень, торчащий из земли. Лес всегда был ими. Или они всегда были лесом.       Он рванул с места с последними силами. Бежал, спотыкаясь, падая, не разбирая дороги. И вдруг деревья расступились. Впереди, в ложбине, светились огоньки посёлка. Яркие, жёлтые, тёплые. Они манили, как маяк, к которому плыл его одинокий, избитый штормом корабль, качаясь по бескрайним снежным волнам.