Для них, даже тишина споёт.

Хоукинс наконец-то дышал. Не тем зловещим, прерывистым дыханием, что исходил из трещин в реальности, а глубоким, спокойным, летним вздохом. Воздух, густой от аромата нагретой сосновой хвои, скошенной травы и далекого запаха угля из грилей, был сладок, как прощение. Для Макс Мэйфилд и Джейн Хоппер-Байерс это был первый настоящий, мирный день. Не день между битвами, не день тревожного ожидания, а просто день. Их день. Они шли по старой лесной тропе, ведущей к заброшенному карьеру, держась за руки. Их пальцы были сплетены так естественно, будто всегда знали эту форму. Сначала это было робко, потом — отчаянно, в моменты страха, когда мир снова грозился рухнуть. А теперь — просто крепко и тепло. Оди смотрела под ноги, наблюдая, как свет пятнами падает сквозь листву кленов и дубов, танцуя на ее простых белых кроссовках. Макс вела ее, ее рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, сияли, как медь, в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь зеленый потолок. Молчание между ними не было пустым. Оно было насыщено недавним прошлым — гулом «Мясника», запахом гари и крови, всепоглощающим холодом Тени, с которой они столкнулись. Но оно также было наполнено настоящим — жужжанием шмеля, щебетом птиц, звуком их собственных шагов по сухой земле. «Я никогда не думала, что тишина может быть такой… громкой», — произнесла наконец Оди, ее голос был тихим, почти благоговейным. Макс повернула к ней голову, прищурившись от солнца. «Имеешь в виду, не страшной?» «Да. В лаборатории… тишина была как вакуум. Она давила. А эта…» Оди остановилась, подняла лицо к кронам деревьев, закрыла глаза. «Эта тишина полна жизни. Она поет». Макс улыбнулась, уголки ее губ дрогнули в знакомой, чуть ехидной гримасе, но в глазах была только нежность. «Похоже, кто-то читает мои поэтические тетради, когда я не смотрю». Оди открыла глаза и толкнула ее плечом, заставив Макс слегка пошатнуться. «Я не читаю. Я слушаю. И наблюдаю. Мистер Кларк говорил на уроке биологии, что деревья общаются через корни. Может, это их шепот я слышу?» «Возможно. Хотя, учитывая наш опыт, я бы предпочла, чтобы деревья помалкивали», — усмехнувшись, сказала Макс, но тут же поправилась, увидев тень на лице подруги. «Шучу, Оди. Это красиво. Думай о хороших корнях. О… о корнях, которые делятся водой и поддерживают друг друга. Как мы». Они вышли на опушку. Внизу расстилался карьер, заполненный водой невероятного бирюзового цвета, резко контрастирующей с серыми скалистыми стенами. Место было заброшенным, немного пугающим своей индустриальной пустотой, но вода манила своей холодной, запретной красотой. Они уселись на старом, теплом от солнца бревне на самом краю, их ноги болтались в воздухе. «Иногда мне кажется, что все это сон», — сказала Макс, глядя на воду. «Что я сейчас проснусь, и мы снова будем в Старкот-Молле, и Билли будет жив, и Хоукинс… Хоукинс будет просто скучным, дерьмовым городком, о котором никто никогда не услышит». «Это не сон», — уверенно сказала Оди и сжала ее руку сильнее. «Я знаю сны. И знаю реальность. Это — реальность. Хорошая». «"Хорошая" — это громко сказано», — вздохнула Макс, но не отняла руку. «У нас шрамы, Оди. И не только вот эти». Она коснулась пальцем своего бока, где под футболкой скрывался шрам от падения с доски. «У нас шрамы внутри. У меня… до сих пор иногда ночью кажется, что я снова в том теле, что не принадлежит мне. Что я марионетка». Оди помолчала, подбирая слова. Слова все еще были для нее сложным, требующим усилий инструментом, особенно когда речь шла о таких глубоких вещах. «У меня тоже есть шрамы. Здесь», — она дотронулась до своего затылка, где была маленькая, едва заметная бледная отметина. «И здесь», — положила руку на грудь, над сердцем. «Майк говорит, что время лечит. Хоппер говорит, что нужно просто жить дальше. А Джойс печет блинчики и смотрит на нас так, будто мы можем разбиться в любую секунду». «А что говорит Джейн?» — спросила Макс, глядя на нее с необычайной серьезностью. Она ценила мнение остальных, но голос Оди был для нее важнее всех. Оди задумалась. «Джейн говорит… что шрамы — это карта. Карта того, через что мы прошли. И то, что мы прошли это вместе… это делает карту нашей общей. Не только моей или твоей. Нашей». Она посмотрела на их сплетенные руки. «И теперь мы можем решать, куда идти дальше. Куда угодно». Макс почувствовала, как комок подступает к горлу. «Блин, Оди. Когда ты так говоришь… это нечестно». «Что нечестно?» — нахмурилась Оди, искренне не понимая. «Ты берешь все мои колкие замечания и весь мой сарказм и просто… разбиваешь их одной такой вот фразой. Ты слишком чистая для этого мира. Для Хоукинса. Для меня». Последние слова вырвались неожиданно, тихо и горько. И вот она, трещина. Та самая, из-за которой они иногда спорили. Чувство недостоинства Макс против гиперопеки Оди. Шатенка нахмурилась сильнее. «Не говори так. Не говори «для тебя». Ты — моя Макс. Ты научила меня смеяться громко, кататься на скейте, злиться, когда это нужно. Ты дала мне музыку». Она ткнула пальцем в наушники Walkman, висевшие на шее у Макс. «Ты показала мне, что значит быть сильной, даже когда страшно. Ты не «этот мир». Ты лучше него». «Но я не могу сделать то, что можешь ты!» — выпалила Макс, ее голос дрогнул от внезапного нахлынувшего чувства. «Я не могу остановить монстра силой мысли! Я не могу закрыть Врата! Когда наступает тьма, я всего лишь девчонка со скейтом! Я была бесполезна! Я была грузом!» Она пыталась выдернуть руку, но Оди держала мертвой хваткой. Ее глаза потемнели. «Нет. Ты ошибаешься. Ты была якорем». Макс замерла. «Когда я пыталась его удержать… там, в своем разуме… это было как плыть в черном океане. А потом я услышала тебя. Твой голос. Ты кричала мое имя. Не «Одиннадцать». Не «Оди». Ты кричала «Джейн». И это… это была веревка. Я ухватилась за нее. Ты вытащила меня. Не Майк, не Хоппер. Ты. Твоя сила не в твоей голове, Макс. Она здесь». Эль положила свою свободную руку на грудь Макс, прямо над сердцем, которое сейчас колотилось, как птица в клетке. «И она сильнее, чем ты думаешь. Она сильнее, чем любая телекинезная сила». Слезы, которых Макс так яростно стыдилась, наконец вырвались наружу и потекли по ее веснушчатым щекам. Она не рыдала, просто плакала тихо, с облегчением и стыдом одновременно. «Черт возьми… я не хотела ссориться. Мы пришли сюда, чтобы просто погулять». «Мы не ссоримся», — твердо сказала Джейн, стирая большим пальцем слезу с щеки Макс. Ее прикосновение было неожиданно нежным для такой сильной руки. «Мы… выясняем. Как Майк и Лукас иногда. Только без криков про «глупых парней»». Макс фыркнула сквозь слезы. «Да уж, они мастера по выяснениям. Мы, наверное, делаем это более… поэтично». «Поэтично», — повторила девочка с татуировкой на руке, как будто пробуя это слово на вкус, и улыбнулась своей маленькой, едва заметной улыбкой, которая заставляла светиться все ее лицо. Они снова замолчали, но теперь напряжение полностью рассеялось. Оно ушло вместе со слезами Макс, унесенное прочь теплым ветерком, что гулял по карьеру. Солнце начало клониться к западу, окрашивая небо в персиковые и лавандовые тона. Длинные тени скал легли на воду, делая ее цвет еще более глубоким и таинственным. «Знаешь, о чем я думаю?» — тихо сказала Макс, уже полностью успокоившись. «О чем?» «Я думаю… мне все равно, что будет завтра. И послезавтра. И через год. Если снова откроются какие-нибудь сумасшедшие Врата, или придет армия подземных монстров…» Она повернулась к Оди, и ее голубые глаза горели решимостью, которую та видела много раз — перед прыжком с высокого трамплина на скейте, перед бегом навстречу опасности. «Я знаю, что буду делать. Я буду рядом с тобой. Не позади, не впереди. Рядом. Всегда». Джейн не ответила словами. Она просто смотрела на нее — на эти веснушки, похожие на россыпь звезд, на упрямый подбородок, на губы, которые так часто складывались в саркастичную ухмылку, а сейчас были мягкими и серьезными. Она видела в Макс все: и дерзкую девчонку, которая ворвалась в ее жизнь с музыкой и краской для волос, и испуганного ребенка в теле куклы, и верного, яростного друга, и ту, кто теперь смотрел на нее с такой беззащитной, чистой любовью, что у Джейн перехватило дыхание. Она медленно, почти нерешительно, подняла руку и коснулась кончиками пальцев линии челюсти Макс, затем провела по ее скуле, следя за движением, будто запоминая на ощупь. Макс замерла, ее дыхание стало поверхностным. Потом Одиннадцать наклонилась. Их первый поцелуй был случайным, торопливым, украденным в темноте комнаты Макс, когда страх за будущее был сильнее всего. Этот был другим. Он начался с легчайшего прикосновения губ к губам — вопрос, ожидание разрешения. Макс ответила, сдвинувшись навстречу, и вопрос растворился. Это был медленный, исследовательский поцелуй. В нем не было спешки, только осознание. Оди чувствовала легкую солоноватость от слез Макс на своих губах. Макс чувствовала неожиданную мягкость губ Джейн, их осторожное движение. Она пахла клубникой от выпитого ранее лимонада и чем-то неуловимо своим — чистотой, как после грозы. Макс отпустила ее руку, чтобы обнять девушку напротив за талию, притянуть ближе. Оди в ответ запустила пальцы в ее рыжие волосы у основания хвоста, распуская их. Шевелюра Макс рассыпалась по плечам медным водопадом, и Эль с тихим вздохом углубила поцелуй. Языки встретились робко, затем увереннее. Это было новое ощущение — теплое, влажное, интимное. Оно заставило Макс вздрогнуть и прижаться еще ближе, а в животе у нее вспыхнули бабочки, такие же безумные, как при скоростном спуске с холма. Они целовались, пока солнце не опустилось ниже, окрасив все вокруг в золото. Целовались, забыв о карьере, о Хоукинсе, о прошлом и будущем. Существовал только этот момент: смешанное дыхание, биение двух сердец в унисон, тепло тел под тонкой тканью футболок. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы оставались соприкасающимися. Дыхание было прерывистым, губы — припухшими, покрасневшими. «Вау», — выдохнула Макс, и ее голос звучал хрипло. «Вау», — эхом откликнулась Джейн, и в ее глазах стояло такое бездонное изумление, будто она только что открыла новую, невероятную сверхспособность. Они снова засмеялись — тихо, счастливо, прижимаясь друг к другу. Вдалеке закричали грачи, возвращаясь в гнезда. Становилось прохладнее. «Нам пора идти», — прошептала Макс, не двигаясь с места. «Нас будут искать. Особенно твой папа-медведь». «Еще минуту», — попросила Оди, закрыв глаза и вдыхая запах Макс — сандаловое мыло, ткань футболки и что-то неуловимо пряное, что было просто ее. Они просидели так еще несколько минут, в тишине, которая теперь пела для них дуэтом. Потом, не спеша, поднялись, отряхнулись. Макс снова взяла Джейн за руку, и они пошли обратно по тропе, к городу, к друзьям, к жизни, которая ждала их со всеми ее сложностями. И пока они шли, их тени, длинные и переплетенные, сливались в одну на пыльной тропинке, неотделимую, как корни двух деревьев, переплетенные под землей в темноте, чтобы поддержать друг друга и дотянуться вместе к солнцу.