Человек будущего применяет методы прошлого

Больно прищемило язык, раздался оглушительный щелчок — но только звук. Сердце пропустило удар. Дуло револьвера во рту неприятно скрипнуло по зубу, и щелчок раздался во второй раз. — Фандорин, слышите? Верно ли пишет мой агент про русскую рулетку? Молодой человек вздрогнул, прогоняя навязчивые воспоминания. Уже всё хорошо. Вот он сидит за столом в управлении, пьет чай и докладывает шефу о необычайных успехах сегодняшней ночи. Револьвер не был заряжен. — Да, Иван Францевич… то есть шеф! Конечно, Зуров нам был нужен живым, чтобы допросить, нельзя было им рисковать. Но ведь выхода не было. Статский советник встал из-за стола, где сидел, читая отчёт, и переместился к дальней стене, облокотился на неё. — Что вы говорите, Фандорин, не было выхода? Вечный румянец на щеках молодого письмоводителя стал немного гуще. — Мне было нанесено оскорбление, шеф! Если бы я стерпел насмешку Зурова, меня всё равно выставили бы из клуба. И ничего бы я не узнал, — возмущённый, он откусил за раз половину булочки и сделал мощный, совершенно неприличный глоток чая. — А теперь, посудите сами, адрес сбежавшей у нас в кармане!.. Бриллинг, расхаживая из стороны в сторону перед меловой доской, вскинул руку и перебил Эраста Петровича: — Погодите, Фандорин, со своим адресом. Тут сработано чисто, я уже сказал. Невероятный успех и выдающиеся навыки психологии!.. — Иван Францевич остановился и присел на край стола. — Я хочу узнать, о чём вы, чёрт бы вас побрал, думали, когда стреляли себе в висок? Нахмуривщись и потупив взгляд в коробку с печеньем, Фандорин поправил: — Не в висок, в горло… Бриллинг снова вскочил со своего места. Этот человек был необычайно подвижным, он постоянно перемещался, жестикулировал и перескакивал с одной темы на другую — его энергии хватило бы, чтобы подпитывать энергией целый телеграфный аппарат. И сейчас вся эта энергия была направлена на отчитывание молодого подчинённого. — Не испытывайте моего терпения, Фандорин! В горло или в какое другое место, pardon, — вам совсем жить надоело? Юноша возмутился и отставил чашку. — Шеф, это было дело чести! — Какой чести, Марк Антоний вы этакий! У вас одна голова, и, пустив в неё пулю, вы бы утратили не только часть вашего, видимо, не вполне здорового, мозга, но и хранилище для вашей столь ценной чести. Эраст хотел возразить, что честь, как понятие философского характера, скорее уж хранится в душе, а не в теле. Но, видя гнев на лице шефа, благоразумно решил этого не говорить. Вместо этого он попробовал объяснить: — Граф Зуров, вы сами говорили, каждый день по пятакам упражняется стрелять. В дуэли с барьером у меня не было против него ни единого шанса. Вот я и подумал, что жребий будет, по крайней мере, разумнее… — Разумнее было бы не подвергать свою жизнь риску! У меня не так много толковых людей, и, поверьте, уж вас-то я совсем не горю желанием потерять. — Шеф хлопнул ладонью по столу в досаде. Переместился за спину Эраста Петровичу, так что тому пришлось обернуться, чтобы не упускать его из виду. — Пусть даже вас вынудили бы к дуэли. У вас был надёжный способ выйти сухим из воды. Назначить дуэль на утро, это р-раз! — Иван Францевич звонко щёлкнул пальцами. — Вы знали, что за вами наблюдает мой агент. За остаток ночи вы могли передать через него информацию лично мне, это два, — снова щелчок пальцами. — Я бы немедля прислал жандармов, и графа Зурова задержали бы в околотке за содержание притона, это три, — шеф уже был у доски и щёлкнул в третий раз. — И наконец, четыре: мы получили бы повод для допроса подозреваемого, а вашей душе не грозило бы встретиться с Господом лет на шестьдесят раньше, чем положено. Фандорин почувствовал, как лицо заливает краска. Ведь он действительно мог бы догадаться. Получается, весь тот ужас, что он пережил, когда холодный металл коснулся губ, был напрасным? Стало отчаянно стыдно за свою недальновидность и за то, что сам создал себе повод для кошмарных снов. — Иван Францевич, — юноша встал, так казалось удобнее оправдываться перед начальством. — Я, право слово, не успел и подумать. Только вот всё равно подло и не благородно было бы так с Зуровым поступить. Да ещё и скажут, будто я дуэли испугался… Бриллинг посмотрел в честные ярко-голубые глаза, которые явно ждали прощения и одобрения. Чёрт, совсем же мальчишка, несмотря на то, что взирает сверху вниз на своего начальника! Сколько ему, двадцать? Талантлив, умён, удачлив, что уж говорить, бесстрашен. Вот только отчаянный, сорвиголова, лезет на рожон — пороть некому. А впрочем… Как ни странно, пришедшая в голову мысль показалась даже отчасти забавной. Гнев, вызванный беспокойством за благополучие этого паренька, который оказался под его ответственностью, утихал. Его сменяла неумолимая решимость научить толкового помощника не совершать таких откровенных глупостей. — Эраст Петрович, вы ведь, кажется, только год как гимназию кончили? — внезапно меняя тему, спросил шеф. Фандорин, несколько растерянно, ответил: — Почти два, ваше высоко… то есть шеф. — Ага, значит, поступали уже после шестьдесят четвертого… — Иван Францевич окинул помощника взглядом с ног до головы и задумался, словно считая в уме. — Телесного наказания в гимназии, стало быть, к вам не применяли. Письмоводитель только удивлённо похлопал ресницами. И зачем парня природа наделила такими длинными и чёрными? Верно, чтобы девицам, молодым вдовам, да что говорить, и иным жёнам доставлять сердечный трепет. — Это я к тому спрашиваю, Фандорин, что иногда лучший способ оградить вот таких вот двадцатилетних юнцов от преждевременной гибели — дать им хорошенько прочувствовать на своей шкуре последствия ошибки. А для этого технический прогресс ещё не придумал лучшего способа, чем крепкая отеческая порка, — Бриллинг сел на подоконник и покачал головой, словно в бессилии. Фандорин покраснел ещё гуще. Пожилой Ксаверий Феофилактович, с которым он прежде работал, тоже любил поворчать, что все нынешние проблемы — от непоротой молодёжи. Потом, правда, ласково косился на молодого сотрудника и хвалил его безупречную службу. — Так вот, mon cher, к чему я веду, я сейчас растолкую. Работать я люблю с людьми ответственными, много времени и сил трачу на обучение, жалованья и премиальных не жалею, за своих подчинённых и в огонь, и в воду, и на ковёр к генералу пойду. Но я должен доподлинно знать, что по глупости мой человек шеей не будет рисковать и запланированную операцию не сорвёт. Мне очень нравится ваша работа, Фандорин, поэтому предлагаю вам следующий нехитрый выбор. Под непонимающим взглядом помощника Бриллинг поднял руку, сверкнув камнем в перстне. — Сейчас вы заканчиваете ваш отчёт, получаете щедрое вознаграждение за вклад в раскрытия дела и переводитесь в другое отделение, где мы с вами никогда больше не пересечёмся и не доставим друг другу неприятностей. От всех будущих дел в моем ведении вы также будете отстранены. Это раз, — по обыкновению, он щёлкнул пальцами при перечислении. — Или же вы признаёте своё безрассудство, принимаете от меня известное наказание по мягким местам, и мы продолжаем работать в одной команде, только я больше не боюсь, что лишусь ценного сотрудника в глупой дуэли. Обещаю, приложу все усилия, чтобы вы как следует запомнили эту дурость. Это два. Решайте, Фандорин. От такого молодой человек, что неудивительно, просто опешил. Где это видано, чтобы дворянина на гражданской службе… Эрасту даже в мыслях было стыдно произнесли слово — высекли. Неужто Иван Францевич, этот человек будущего, предлагал в обход всех уставов наказание настолько устаревшее и детское? На лице Фандорина занятно переливались смятение, страх и жгучий стыд. Не может быть, чтобы он правильно понял шефа. — Иван Францевич, вы это всерьез? — конечно, статский советник сказал так для острастки: слава Богу, николаевские времена давно миновали. — Серьезнее и быть не может, mon cher, — кивнул Бриллинг, покачивая ногами. Впервые встретившись с новым шефом, Фандорин уже понял, что хочет с ним работать. Этот человек умудрялся держать в голове десятки задач, делать выводы по одному только взгляду на предмет и наполнять кипучей энергией всё, к чему прикасался. Именно с ним, а не с полусонными традиционалистами жандармерия станет пользоваться передовыми достижениями научного прогресса, и стопки нераскрытых дел будут таять на глазах. Все эти дни Эраст Петрович с восхищением наблюдал за шефом, ловил каждое слово и впитывал, как губка, его манеру рассуждений, внимание к деталям, уникальные знания. Потерять это всё из-за гордости? Ведь, пожалуй, вызов Зурова на дуэль и впрям был чудовищной глупостью. Которая могла привести — на краю сознания снова щёлкнул осечкой револьвер — к мгновенной смерти. Дворянская честь была отнюдь не пустыми словами в его семье. Но порочит ли честь искреннее признание своей вины? Мешает ли чести благоразумие? Наконец, потеряет ли он честь, если найдёт в себе смелость принять от начальника позорное наказание — шутливое ли? — Я очень хочу работать под вашим руководством, шеф. Серые глаза встретились с голубыми. Не оставалось сомнений, что именно юный письмоводитель подразумевает под этими словами. Бриллинг помолчал ещё некоторое время, давая возможность передумать или добавить к сказанному что-то ещё. Но Фандорин только облизывал губы и, явно в волнении, поправлял шейный платок, не уверенный, как себя вести. — Тогда не будем терять времени, — даже как-то весело щёлкнул пальцами статский советник. Высунулся в распахнутое по майскому времени окно, дотянулся до вишнёвого дерева и сорвал три ветки. Быстро оборвал листву, пропустил сквозь кулак, чтобы зачистить почки. — Упритесь-ка руками в стену. Секунды тянулись долго. Фандорину казалось, что он попал в неприятный сон и никак не может проснуться. Под выжидательным взглядом шефа он подошёл к меловой доске и, чуть наклонившись, положил руки на штукатурку рядом. В гимназии, и вправду, самым строгим наказанием, которому подвергали маленького Эраста, были долгие нудные часы сидения в пустой классной комнате или оставление без обеда. Однако его папенька в те славные времена, когда ещё не ударился в азартные игры, однажды был вызван в школу, потому что сына поймали лазающим по крышам и барельефам. По возвращении домой тринадцатилетнего Эраста в первый и последний раз выпороли розгами. Впрочем, как видно, не в последний. Шеф подошёл к нему слева и хмыкнул. — В отцы я вам, ясное дело, не гожусь, максимум в старшие товарищи, — весело сказал Бриллинг, которому было, несмотря на послужной список, всего тридцать. — Но надеюсь, что это внушение заставит вас запомнить, насколько важно беречь свою жизнь и здоровье. — Потом посмотрел в лицо сгорающему от стыда письмоводителю. — Вы бы ещё рыцарские доспехи надели, в самом деле. Марш-марш, обнажите нужную поверхность. Фандорин повернул голову и опять захлопал ресницами, обиженно глядя на шефа. Видя, что Иван Францевич и впрямь ждёт, юноша неуверенно потянулся к пуговицам брюк. Не дождавшись возражения, он стянул всё ниже пояса. Штаны скатились к щиколоткам, кальсоны остались на уровне колен. Эраст Петрович отвернулся, стараясь не думать о происходящем. Первая розга хлестнула ягодицы. Эраст вскинул голову от боли и непременно взвыл бы, если бы в последний момент не задержал дыхание. До начала экзекуции он был уверен, что сейчас будет совсем не так больно, как по воспоминаниям из детства. В конце концов, теперь он взрослый мужчина. Оказалось, что со временем арьер почему-то не стал более устойчивым к внешним воздействиям. Или же и шеф учитывал, что перед ним не подросток, а вполне совершеннолетний сотрудник жандармерии. «Ну вот, — думал Фандорин, стискивая зубы и устало упираясь лбом в стену. — Говорила тебе, Эраст, гувернантка: не шали, не подумав наперёд, плохо кончится. Терпи теперь, словно пацан. Как потом шефу в глаза-то смотреть будешь? Уй, да что ж так больно-то?» Иван Францевич, слава Богу, молчал. Лишь впечатывал один за другим удары прутом. Кожа нестерпимо горела. Тогда, в первый раз, Эраст собирался перенести наказание стойко, как Муций Сцевола — но позабыл о своих намерениях, как только розги обожгли голый зад. Вопил он тогда на весь дом, стыдно и вспоминать. Зато потом кухарка напекла ему целый противень медовых пряников. Сейчас молодой сыщик совершенно точно не собирался позориться — хотя куда ещё больше? Хорошо хоть по раннему времени в управлении было пусто. Острая боль захлестов по бокам заставляла вертеться, но Фандорин крепче прижал ладони к стене и сосредоточился на индийской технике дыхания. Когда упражнения не помогли, он решил занять разум подведением итогов сегодняшней ночи по методике Бриллинга. Удалось добыть адрес подозреваемой — это раз. За всё время под пристальным вниманием никто Фандорина не разоблачил — это два. Из жестокой игры с револьвером вышел живым — это три. А должно быть, пожалуй, и на месте “раз”. Похвалу и благодарность от шефа заслужил — это четыре. Получается, очень и очень удачная вылазка получилась. А, и пятьсот рублей выиграл в карты, казначейство скажет спасибо. Это пять. Тем временем похвала и благодарность от шефа коснулась ягодиц в последний раз. Истрепанные прутики Иван Францевич выбросил обратно за окно. Фандорин выпрямился. Сконфуженно ощупал бугристую поверхность кожи. Ощущалась очень горячей и продолжала саднить. Хотя, конечно, было уже не так больно, как в процессе экзекуции. — Не стойте, как истукан, Фандорин, одевайтесь! Подышите, сейчас я налью вам ещё чаю. Эраст Петрович спешно привёл в порядок костюм, пытаясь, и вправду, перевести дыхание. Стесняясь поднять глаза на шефа, он на ватных ногах подошёл к столу. — Ну что вы, Эраст Петрович, — легко сказал Бриллинг, суетясь и доливая чай. — Садитесь, если сможете. Пусть и нарушил все уставы, но я себя перед вами виновным не считаю. Сколько таких горячих голов погубили себя по глупости и из гордости — не сосчитать. С жизнью расстаться вы все готовы, это и воспето много раз Байронами и Лермонтовыми, а вот такое наказание, здоровью не вредящее, стыдно будет получить. Может, задумайтесь в другой раз, не узнает ли шеф про ваши безрассудства. С пылающими щеками молодой письмоводитель смотрел в столешницу. Сидеть было не больно, но последствия порки ощущались отчётливо. Глоток чая напомнил, как сильно ему хотелось пить. Понемногу боль и стыд отпускали. — Итак, Фандорин. Это всё останется между нами, да и я поминать про это больше не стану. Будет вам дуться, вернёмся к работе. За блестящую результативную эскападу назначу вам премию от управления. А, вы, кажется, выиграли в карты? Вот и оставьте себе, не писать же в пояснительной записке для казначея “получено письмоводителем Фандориным за игру в штосс”, — на этих словах Эраст Петрович слабо улыбнулся. Словно в тумане, он слышал, как шеф составляет план командировки в Туманный Альбион, а потом — будто Фандорин ещё мог сегодня удивляться — выписал распоряжение повысить помощника на два чина разом, до титулярного советника. Когда после долгого дня, полного рабочих совещаний и сборов в поездку, Эраст Петрович засыпал, лёжа на животе, ему больше не мерещились холод металла и щелчок револьвера.