Хорошая девочка стала плохой

Данным-давно, в одном далеком королевстве жили-были король с королевой. Родилась у них дочь. И по случаю ее рождения созвал король всех чаровниц, кои только жили в королевстве, дабы по обычаям тогдашним, каждая из них шепнула над колыбелью благой посул. И благословили они дитя: одна-красотой, другая- мягким сердцем, третья- послушанием.  Время шло. Принцесса росла тихой да кроткой- родителям в радость; и к сроку стала красавицей дивной: легкий румянец трогал её щеки, а в очах точно звезды мерцали надежды. Сейчас в них мерцает лишь темнота и редкие отблески софитов. В клубе жарко и душно. Потные тела перекрывают кислород. Громкая музыка грохочет в такт сердечных судорог. Она не знает, как здесь оказалась, не знает– зачем пришла, зачем смотрит на полу-одетую девушку в стразах. В движениях страсть и голод, кажется эта девушка двигалась также, когда скакала на члене её жениха. Нет, она вовсе не ревнует. Жених, навязанный заботливым папочкой, всего лишь одно из очередных «так правильно». Когда-то ей рассказывали, что она рождена для любви, и что однажды прекрасный рыцарь приедет за ней на белом коне и увезёт в замок, где каждый рассвет будет началом счастья, а каждый закат — колыбелью нежности.  Вот только любовь не дар, но обязанность, а рыцари не рыцари вовсе, так, старые обрюзгшие короли. Взрослая жизнь совсем не похожа на сказку, в ней нет места чувствам, только обязательства. Она должна, и никого не заботит, чего она хочет. И все-таки она нарушила запреты, плюнула на свои обязательства и жениху прямо в лицо, когда уличила в измене, а теперь сама смотрит на ту, кого недавно он трахал. Смотрит и, сколько бы не пыталась ответить на вопрос «зачем», она не знает, она просто замерла и не может двинуться с места. Громкая музыка заглушает мысли, сердце стучит в бит, сигаретный дым проникает в легкие, кажется в глазах двоится: неоновые лампы, блики света, и безупречное тело в софитах, тому бы сиять в свете сцены, а не в толпе пьяных мужиков, только вот его хозяйке кажется кристально похуй на липкие взгляды, глаза встречаются с глазами, и блядская улыбочка кривит изящные губки, её голос чуть хрипловатый вторгается в личное пространство:  —И что же правильная девочка делает в таком месте? Издевается. —У тебя забыла спросить, где мне можно быть, а где нельзя,— так непривычно срывается с губ, но кажется моя дерзость вовсе не отталкивает знакомую незнакомку.  Та лишь хмыкает:  — Не хмурься, лапушка, морщинки появятся.  Я не отвечаю, а ей весело. Ей вообще часто весело. Кажется, когда я застала её голую на своем женихе, ей тоже было весело.  Она тянет мне коктейль.  —Мир?- спрашивает.  Не то чтобы между нами была война. Делаю глоток, не задумываясь, алкоголь прожигает глотку, и горло сжимается в приступе кашля. Кажется я выблюю легкие. Её рука накрывает мою спину и методично похлопывает. Становится легче.  — Тише-тише…- её голос успокаивает, –Как ты? Ей не все равно. А мне смешно. Вот ведь ирония судьбы, она оказалась первой, кто спросил меня «как я?», первой кому не безразлично.  — Никогда не пробовала алкоголь?– ей интересно.  Я не пробовала.  — Хорошие девочки не пьют алкоголь,- цитирую заученные истины. — Ага, а ещё они все девственницы, примерные хозяйки на кухне и опытные шлюхи в постелях,– забавляется она. А я вдруг понимаю, как абсурдны все те постулаты, на которых строилась моя жизнь.  —Н-да кого-кого, а вот опытной шлюхи из меня бы точно не вышло,- кажется я сказала это вслух.  — Неужели ты и правда такая… невинная?— спрашивает она, смакуя слово, как леденец. — По сравнению с тобой? — По сравнению со мной все,- и улыбается самой чистой улыбкой из всех, какие я только видела. Очередное противоречие.  Все в ней сплошное противоречие. Милое личико и прокуренный голос. Насмешливый тон и ласковый взгляд.  Ангельская внешность и одежда, которую, по всей видимости, отбирали у черта из преисподнии явно в ожесточенном сражении.  Она человек- торт, тот самый, который на празднике все хотят попробовать, в ней тысячи слоев и начинки на любой вкус.  В ней не “или-или”. В ней— “и-и”. — Думаю если бы ты была десертом, то я бы безбожно разжирела,– и снова вслух, кажется это уже диагноз.  — Для тебя могу быть кем угодно, лапушка,– и снова эта очаровательная улыбка. Нет, я точно больна, у здоровых людей сердце не может стучать с такой скоростью, мысли не путаются с фразами, голова не кружится и ноги не подводят. Мои меня подводят. Даже когда она мягко придерживает за поясницу, чтобы не дать мне упасть. Особенно когда придерживает. Тепло её тела обжигает мне кожу, и никакая ткань не спасает.  Она— Cascabela thevetia. Одно из самых ядовитых растений востока, чьи токсины всасываются в кровь и по сосудам попадают точно к сердцу, сбивая его ритм, превращая порядок в хаос. И у меня нет от неё антидота.  — Ты моя смерть,– говорю я. — Кто-то уже немножко пьяный,– смеется она, а мне не смешно, ведь я абсолютно трезвая, и её рука на моей пояснице, – пойдем-ка на воздух, моя правильная девочка.  Она тянет меня за собой, оставляя где-то позади неоновые блики, сквозь толпу, что липнет к коже музыкой, светом, чужие взгляды– мерзким ознобом, но она укрывает меня от похотливых тел, не позволяя «случайно» облапать. *** Морозный воздух жжёт щёки. Её губы со вкусом ментола, а рука все ещё на моей пояснице. Невесомое касание застывает вопросом. Её горячее дыхание обнажает холод ночи, но кажется что меня, и мурашит, и хочется ещё. Я, забывшись, тянусь ближе, тело вжимается в тело, неловко тычусь ей в губы. Она улыбается и шепчет: — Хочешь?  И снова издевается. Знает ведь, видит. И я кусаюсь в отместку, а она продолжает улыбаться:  — Скажи вслух, лапушка, я не умею читать мысли.  И я говорю: — Да  А сама замираю, мне отчего-то вдруг страшно, воздух вышибает из легких, не знаю куда себя деть и жутко стыдно, и так неправильно.  Её поцелуи трогают мои щёки, уголки губ, лоб касается лба, в ней щемящая нежность, от неё меня ведёт. Губы к губам. Они скользят, находя общий ритм, переплетаются. Блеск тает сладостью на языке. И я думаю: «К черту всё правильное!»