Сокровища и безделушки

Невиллет всегда предпочитал окружать себя предметами, которые ему давали те, кого он считал семьей. Трость, сувениры для комнат и офиса, сделанные на заказ перьевые ручки, запонки, украшения, парфюмы, кубки, чашки, объекты коллекционирования — даже одежда. Довольно скоро по прибытию в Фонтейн он понял, что ему весьма и весьма нравятся материальные блага города людей — однако, наблюдая за взбаломошной архонткой и ее свитой, он пришел к выводу, что привязанность к вещам в глазах большей части общества являлась показателем поверхностного, тщеславного характера. Поэтому, не желая компроментировать свою и без того шаткую на тот момент репутацию, он выбрал путь аскетизма. Но подарки… подарки были совершенно другим делом. Не от всех, конечно же — ведь это тоже плохо повлияло бы на его репутацию. Но леди Фурина поручила своему портному создать для него гардероб — и он не стал отказываться, ведь ему нужна была одежда, если он хотел остаться в Кур-де-Фонтейне; леди Фурина, приметив слабость его спины, не привыкшей к существованию на суше, заказала изготовить ему трость и поддерживающий корсет — и он не стал отказываться, потому что это было бы нерационально; леди Фурина, поверхностная и тщеславная, осыпàла его безделушками каждый год в день работника суда, в праздник Морских Фонарей и, естественно, в его «день рождения» — и он не стал отказываться, ведь это было бы, как она сказала, неприлично и в высшей степени неуважительно по отношению к его архонтке. Потом в его жизни появились мелюзины, а вместе с ними и поделки из ракушек и кроваво-красной глины, цветочные венки, картины, красивые кости, плоская галька с дырочкой в центре и блестящие минералы, светлячки в банке, целый ассортимент разнообразных блюд и, конечно же, их главное сокровище — болты, шестеренки, поршни. Невиллет украшал ими свою спальню, затем личную библиотеку и встроенный в нее кабинет — а, когда за четыре века места перестало хватать, перенес некоторые подарки на свободные полки публичного офиса юдекса во дворце Мермония и опере Эпиклез. Подарков от леди Фурины было в разы меньше — все же она была одна, в отличие от пяти дюжин мелюзин — и Невиллет не хранил их целенаправленно, а потому отдельных полок им выделено не было. Часы, даже самые долговечные, со временем выходили из строя, запонки отрывались и терялись, одежда естественным образом изнашивалась, а тонкостенные чашечки из фарфора пару раз била сама леди Фурина. Невиллет тоже дарил ей разные мелочи, ведь так диктовал этикет, столь ею любимый — так что оба их офиса никогда не испытывали недостатка в перьевых ручках, блоковых календарях и стеклянных пресс-папье. Медаль Мира, которой он наградил Кэрол, была утеряна в огне; медаль Мира, которой он наградил Вотрена, сгинула в сырых казармах крепости Меропид. Леди Фурина организовала мелюзин, и те соорудили мемориал в честь Кэрол в одной из полостей драконьего брюха. Невиллет тогда впервые в этой жизни столкнулся со скорбью, и та сделала его немым — он не знал, как объяснить мелюзинам произошедшее. Но, может, ничего объяснять и не нужно было — они и без них все знали, просто отнеслись к этому, как обычно бывает, совсем по-другому. Однако Фурина все же рассказала им, какое место смерть занимала в городе людей, и почему люди считали ее страшнейшим из наказаний. Мелюзины с ней не согласились, но идея мемориала им понравилась — где бы Кэрол ни была сейчас, заключили они, она наверняка скучала по вкусу свежего ромарина и конфет с цукатами. Впоследствии в небольшом алькове нашли свое место разнообразные мелочи из Кур-де-Фонтейна — фрагменты мирной жизни, о которой мечтала Кэрол и которую ее сестры жили без нее. На пятом десятке лет знакомства Фурина притащила в кабинет Невиллета шахматный столик. Невиллет пожал плечами, но не стал возражать. Фурина расставила фигуры по клеткам, и теперь каждый раз, заглядывая в его офис, делала ход; Невиллет делал ответный ход и принимался ждать, когда судьба вновь занесет ее к нему для контратаки. Игры были медленные, но за все время совместной работы их было много — поэтому в какой-то момент к шахматному столику присоединилась меловая доска для подсчета количества побед с каждой стороны. Невиллет в ответ подарил ей коллекционное издание игры в гуся. Так в их вынужденном союзе появились настольные игры: Фурина — к немалому удивлению Невиллета — хорошо ориентировалась в стратегиях и была кошмарным жуликом, но каждый раз, когда Невиллет ловил ее на шулерстве — хлопала в ладоши, хохотала и поздравляла его так, будто он успешно закрыл сложное дело. После настольных игр была экипировка для игр на свежем воздухе: высший свет Фонтейна массово увлекся крокетом, бадминтоном, петанком и еще десятком других способов сделать чаепитие в беседке загородной усадьбы чуть интереснее. Невиллет не любил ни чаепития в беседках загородных усадеб, ни поддерживать поверхностные светские разговоры о погоде и последних сплетнях во время партии в гольф. Он хорошо играл во все, что ему предлагали, однако в вопросе вербальных полунамеков и тонкостях людской коммуникации чувствовал себя, как рыба, выброшенная волной на берег. Фурина была его полной противоположностью: судьба не одарила ее ни меткостью, ни силой — зато она, непринужденно опираясь костлявым локтем на молоток для крокета, могла бесконечно болтать, казалось бы, ни о чем, и при этом составить развернутый психологический портрет собеседника, узнав всю его подноготную, все его планы на будущее и страхи. Так что, как полагалось архонтке и ее юдексу, они выступали в одной команде — Невиллет поддерживал их имидж компетентных игроков, а Фурина занималась дипломатией. После, под предлогом расширения круга интересов Невиллета, были билеты на мастер-классы по всему на свете, от гончарного дела до создания ароматов и настоек. Но, как оказалось, таланты Фурины ограничивались музыкой, актерской игрой и карточным шулерством: горшки из-под ее нервной руки выходили исключительно кособокие, лопающиеся в печи, а парфюмы и вина с настойками из лучшего сырья неизбежно оказывались горькими, как сорная полынь. Наверное, Невиллету стоило притвориться либо что мастер-классы были ему интересны, либо что настойки были вкусными, либо что у него, как у Фурины, ничего не получалось. Но он не догадался сделать ни первого, ни второго, ни третьего — и она, стало быть, обиделась. В какой-то момент у обоих закончились идеи для подарков. Но это было закономерно — они сосуществовали рядом уже триста пятьдесят лет, и, говоря откровенно, порядком друг от друга устали. По крайней мере Невиллет устал. В первые годы знакомства Невиллет думал, что Фурина была тщеславна и поверхностна — но совместная работа быстро доказала, что он был не прав. И все же… И все же. Наверное, Невиллет просто не понимал, отчего люди были так очарованы ей — ох, если бы они только знали, что прелестная, обаятельная леди Фурина была невыносимо сварлива за закрытыми дверями, особенно по утрам. Ее настроение менялось по десятку раз на день, и у нее был миллион дурных привычек, от прокрастинации до любви врываться в его кабинет без стука. Она была склонна фокусироваться на бесполезных мелочах и из-за этого тормозила рабочий процесс — хорошо, если только свой. Она ужасно плохо считала, каким-то образом допуская ошибки даже с использованием арифмометра. Она постоянно жаловалась на головную боль, совершенно не интересуясь тем фактом, что у Невиллета тоже начинало ломить виски от ее неприятно громкого, высокого голоса. Она уделяла заседаниям все меньше и меньше внимания — порой складывалось впечатление, что она присутствовала в зале суда просто по привычке, или потому что не знала, чем еще себя занять; порой — что ее держали там насильно. Хотя казалось бы. Никто не просил леди Фурину приходить на каждое разбирательство, никто не тащил в оперу против ее воли — и уж тем более никто не наказывал превращать справедливость в цирковое представление. Когда Священный Призыв Семерых набрал популярность, они уже не играли в него вместе. Невиллет предпочитал проводить время с мелюзинами или в гордом одиночестве, леди Фурина — со своим внутренним кругом, а между друг другом у них осталась только вечная партия в шахматы. Вероятно, просто потому что леди Фурине было нечего делать в его офисе — а Невиллету не хватило духа убрать шахматный столик с глаз долой. «Прощальный подарок рыцаря», ее любимый парфюм для каждодневного использования — нежный, деликатный по сути своей аромат — начал вызывать у Невиллета раздражение, хотя еще недавно (по меркам бессмертных) приносил комфорт. Невиллет не знал, что ему думать по поводу все ухудшающегося характера леди Фурины, но в конце-концов все же пришел к выводу: его архонтка то ли достигла кризиса среднего возраста, то ли сходила с ума. Примерно тогда в его жизни появился Ризли. Невиллет осознавал, что Ризли был уготован короткий век — и бережно хранил и их личную корреспонденцию, и те редкие фотографии, которые Ризли порой все же соглашался делать. Но Ризли в отрочестве потерял все немногое, что у него было, и выстроил себя заново — потому и не ценил материальные блага. Невиллету он дарил чай, следы от зубов на шее и плечах, скабрезные тюремные анекдоты и рассказы о своей жизни, спокойствие среди турбулентных вод политической системы Фонтейна, а также самое важное, что у него, в сущности, было — время. Невиллету всегда казалось, что он знал цену времени. Ему понадобилось четыреста лет, две медали Мира и тысячи тысяч часов, проведенных в опере Эпиклез на месте судьи и в зрительском зале, чтобы понять — ничего он не знал. И, конечно же, для этого осознания ему также понадобилась половина смерти, разворошенный офис и перебитые сервизы — фарфоровые черепки в лужах на мокром паркете. Жители Пуассона, божественность Фокалорс и стенография суда над леди Фуриной были не единственным, что потоп унес из жизни Невиллета. Беспощадная волна выбила стекла во дворце Мермония и сожрала часть мелкого наполнения кабинетов, а что не сожрала — то раскидала, растащила по коридорам, словно была просто неряшливым ребенком. Открытые полки опустели, и далеко не все сокровища Невиллета в итоге удалось найти. Уцелели только вещи, хранившиеся в его жилых комнатах — на предпоследнем этаже башни, куда вода просто-напросто не достала. Когда Невиллет впервые вошел в свой офис в ту черную ночь, то путь ему преградил упавший шахматный столик, подаренный Фуриной. Поддавшись бесполезному в данной ситуации желанию хоть сколько-нибудь упорядочить мир вокруг себя, он принялся собирать фигуры. Он нашел обоих королей, обе ладьи и по четыре пешки, и попытался по памяти расставить их туда, где они были еще нынешним утром — но, вероятно, где-то да ошибся. Гидро гнозис, лежавший в нагрудном кармане его робы, не был ни тяжелым, ни легким, ни холодным, ни горячим — но Невиллет все равно чувствовал его присутствие рядом со своим сердцем так, как утопленник чувствует веревку на шее и привязанный к ней камень, тянущий его прямо на дно. В его офисе не осталось сухой бумаги — они с леди Фуриной искали минут пять, прежде чем сдались и поднялись на верхний этаж башни. Фурина всегда называла свои личные комнаты сьютом, словно они были лишь местом временного пребывания, как номер в отеле — и Невиллет, никогда не понимавший эту ее причуду, лишь сейчас осознал, что для нее все так и было. Она была архонткой и занимала роскошный пентхаус не потому что хотела этого, и не потому что была такой уж одаренной правительницей, воительницей или мыслительницей — но потому что позаботиться о жителях Фонтейна было больше некому: Эгерия запретила своим детям пытаться превратить не-людей в людей, а океаниды предпочли изгнание и смерть на полпути к телу своей драгоценной матери под видом благородного паломничества в пустыню. Но теперь ей не обязательно было продолжать нести это бремя: Невиллет мог — обязан был, после всего, что она для него сделала — принять его из ее рук. Так что он не стал отговаривать ее, когда она сказала, что покидает пост главы Фонтейна — просто молча кивнул, словно скорбь вновь сделала его немым, как это было после гибели Кэрол. Фурина в свободной форме заполнила заявление об отставке, размашисто подписалась, в последний раз поставила свою официальную печать — и была такова. Невиллет оформил все документы, сам себе выписал титул регента; эра богов и пророчеств в Фонтейне официально завершилась. Улицы высохли, окна были заменены, его офисы во дворце Мермония и опере Эпиклез были восстановлены, мелюзины вновь начали заполнять полупустые полки своими дарами, Ризли доставили новый чай из Ли Юэ взамен того, что был испорчен потопом. Накренившийся вбок мир быстро пришел в себя, и теперь разве что статуи Семи да труп Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, который Невиллет отчего-то не приказал убрать, напоминали о том, что леди Фурина де Фонтейн была не только сценической консультанткой и любительницей десертов. В начале третьего года на посту единственного правителя Фонтейна Невиллету подарили воистину бесценный подарок. О, что это был за подарок — наряд выходного дня, смоделированный и сшитый под бдительным надзором его дорогих дочерей. Объемный плащ и костюм-тройка: пиджак фракового типа, брюки с атласными лампасами, серый двубортный жилет в полоску, рубашка в цвет брюк и акцентный голубой галстук. Образ идеально подходил Невиллету — но дело ведь было совсем не в том, насколько ему к лицу был синий цвет или сочетание серебра с золотом. Невиллет был созданием привычки: ему тяжело давались изменения. Он не любил, когда вещи ломались, а одежда изнашивалась, и не любил беспокоиться о том, где бы найти замену. Судейская роба, которую он носил практически каждый день, была неудобна и приносила воспоминания о том, о чем Невиллет старался не думать — но он продолжал прилежно носить именно ее, хотя у него, конечно же, была свободная воля и вариант этого не делать. Костюм, подаренный мелюзинами, оказался гораздо более комфортным в носке. И, что самое важное, он напоминал Невиллету о пяти дюжинах дарительниц — и о Ризли. Право слово, как он мог не напоминать ему о Ризли? Каждая деталь, от ромбовидных пуговиц на светлом пикейном жилете и до крупной декоративной цепи, от цветного галстука и до тяжелого плаща — все это были отличительные черты любимого костюма герцога Меропид. А Невиллет… Невиллет всегда предпочитал окружать себя предметами, которые у него ассоциировались с теми, кого он считал семьей. Так что он стал носить этот костюм с гордостью того, у кого была семья — даже если фасон был непривычен после веков ношения робы, даже если отсутствие неудобной длины в крое плаща отчего-то совсем не успокаивало — как будто безвозвратно исчезло что-то, незаметно ставшее важным. — Сюда бы очень подошли запонки с флер-де-лисами, — как бы невзначай заметил Ризли, когда Невиллет впервые появился перед ним в новом образе. — Это подарок от… — начал Невиллет, но прикусил язык и в итоге решил сказать что-то совсем другое, — А вдруг они потеряются? Золотые запонки с флер-де-лисами были подарком Фурины. Не единственные, конечно, но самые любимые. У Невиллета было огромное количество запонок, поэтому раньше он редко их использовал; но теперь он знал цену времени, и знал, что очень скоро от Фурины останутся одни подарки — и это сделало его опасливым, скупым. — Потеряются, — серьезно кивнул головой Ризли, — Однажды обязательно потеряются. А этот костюм износится. А, когда небеса обратят на нас свой взор и придут взыскивать долги, то они могут разрушить множество важных, прекрасных вещей — и твой любимый кубок, и наши с тобой дурацкие фотографии, и оперу Эпиклез, и статуи гидро архонтки. И что ты сделаешь? Невиллет резко отвернулся от зеркала, встречаясь взглядом со спокойными, уставшими, добрыми глазами Ризли. Ризли специально это сказал — и про фото, и про статуи. Словно понимал что-то такое, чего не понимал сам Невиллет. — Я им не позволю, — глухо ответил Невиллет, — Они и пальцем не тронут Фонтейн. — Ну, раз не они, — Ризли улыбнулся, — Тогда время неизбежно разрушит все твои драгоценные безделушки. — Ризли… — Мисс Фурина выбрала для тебя чудные запонки. При должном уходе они переживут и меня, и ее, и, вероятно, Фонтейн как государство. Но и они не вечны. Однажды они начнут терять форму от бесконечной полировки, или потеряются среди других твоих сокровищ, или пройдет настолько много времени, что ты начнешь забывать, от кого они — и, быть может, даже передаришь их кому-нибудь, или сдашь в музей, или в благотворительный фонд, или заложишь в ломбард, если вдруг Тейвату будущего будут больше не нужны ни судьи, ни драконы. Небо за окнами было безоблачно, вовсю светило солнце — но у Невиллета перехватило дыхание, а в глазах защипало. — Я понял, — резко сказал он на выдохе так, чтобы голос не вздрогнул, — Достаточно. Ризли скептически хмыкнул, словно слова Невиллета его не убедили — но дальше давить на больное не стал. Поздно вечером вернувшись в пентхаус дворца Мермония, Невиллет долго разглядывал себя в зеркале: время не оставило на нем отпечатка, но ранняя седина в волосах Ризли в каждую их встречу напоминала ему о том, что он был скорее исключением из правил. Конечно, с его уходом он не остался бы один — у него была семья, и все же… И все же. Стоило признаться хотя бы самому себе — теперь в этой семье было на одного человека меньше, чем он привык. А он был созданием привычки. Отставка леди Фурины стала главной новостью того года, однако сама она ушла абсолютно бесшумно, вежливо прикрыла за собой дверь и ничего не попросила в награду за службу. Но сейчас Невиллет знал, где она живет, видел новости о ней в газетах; а ведь еще в лучшем случае полвека — жалкая одна восьмая времени их знакомства — и это тоже исчезнет из его жизни, теперь уже навсегда. Невиллет не знал, что с этим делать. Не знал, как справиться с гибелью Кэрол; не знал, как помочь Ризли дожить до старости, уберечь его от новых шрамов и помочь не быть нелепым образом убитым; не знал, как удержать высыпающиеся из ладоней минуты, что складывались в года и десятилетия. Мир вокруг менялся с такой скоростью, что у него кружилась голова — а люди то ли не замечали этого, то ли делали вид, что не замечают, то ли просто лучше адаптировались к переменам. Не придумав, чем занять себя и как унять ноющее сердце, он все же решил примерить запонки с флер-де-лисами, как посоветовал Ризли. Коробка, в которой они лежали, оказалась покрыта слоем пыли — он был так занят, что совершенно забыл о ней. Тут же ему стало удушающе стыдно — то ли перед запонками за свою невнимательность, то ли перед Ризли за то, что тот, как всегда, был прав, то ли… Он никогда не был религиозен. В его гордой душе не было ни грамма уважения к узурпаторам, и, хотя его всегда считали верховным священником Фокалорс, Невиллет к этому титулу относился с безразличием: это просто был не его титул. Он не был ее священником, он не был ее фамильяром, он даже не был ее любовником — он просто… что? Просто четыре века носил судейскую робу, чей фасон она утвердила лично. Просто принимал ее подарки, а в какой-то момент даже начал хранить их, как часть своей коллекции сокровищ. Просто верил в нее — так же, как верил каждый житель Фонтейна. Просто до последнего не сомневался в том, что она знает, как противостоять пророчеству, как спасти полюбившийся ему город людей. Просто покорно испил ее крови, когда она предложила — и власть над гидро вернулась к нему, но вкус крови так и остался где-то глубоко в горле. Просто, услышав ее пение в финале премьеры «Маленькой Океаниды», обратился к своей сущности, к своему самому сокровенному я — к Первородному морю — и ей в руки опустился принявший форму драгоценного камня фрагмент его сердца. Был ли это подарок бога Жизни для смертной человеческой женщины? Было ли это подношение верующего для павшего божества, что растратило всю свою божественность и затерялось среди мирского шума? Невиллет снова не мог дать ответа. Тогда он накинул поверх плаща длинный голубой шарф, некогда подаренный Фуриной. Епископы гидро архонтки, сохранившие традиции своей веры еще со времен Эгерии, носили на плечах прямые отрезы ткани, чтобы подчеркнуть свой статус: Невиллет не относил себя ни к церкви Эгерии, ни к церкви Фокалорс — и дополнительно подчеркивать свой статус ему уже не нужно было, все и так узнавали его в лицо. Но шарф лег на его напряженные плечи так, будто был недостающим кусочком пазла. Возможно, в этом и была суть.