Storm (inside and outside)

Понимание… Что такое «понимание», которое он должен найти? Байерс отстранённо смотрит в окно. Мягкий свет фонарного столба еле достигает его рук. Кто будет понимать его с полуслова? Кто будет проводить с ним вне зависимости от обстоятельств 6 ноября? Кто будет знать, насколько сильно он ненавидит запах сигарет и алкоголь? Кто будет утягивать в объятия после кошмаров? Кто сможет снова и снова слушать его повторяющиеся страхи и каждый раз тихо отвечать, что всё позади? Кто сможет действительно понять, почему друзья часто в шутку зовут его «чародеем», а в гардеробе до сих пор висит мантия и шляпа, из которых он вырос? Кто может также убедительно говорить Джойс: «Я позабочусь о нём, всё будет в порядке»? О таком «понимании» идёт речь? «Тогда у меня для тебя плохие новости, Майк» - проносится в голове. Опустошение накатывает новой волной. Уиллу казалось, что он давно смирился. Быть только друзьями тоже давало много возможностей. К тому же они никогда не скупились на прикосновения, что одновременно заставляло сердце Уилла задыхаться от прилива любви и открывало портал в ад. Потому что в основном именно Майк инициировал их контакты. Не нуждаясь в разрешениях, он мягко обнимал Уилла за плечо, беспокойно заглядывая в глаза, если на знакомом лице хоть одна черточка менялась на смятение. Он каждый раз особенно дольше обнимал, прижимая так крепко, будто собирался спрятать Уилла в своих объятиях от всего остального мира. Он всегда первым замечал, если Уилл отстал от компании, и всегда оставался рядом после. Если он слышал по телефону слишком меланхоличный голос друга, то обязательно спрашивал, нужно ли прийти, и если Уилл отвечал натянуто или неоднозначно, то Майк появлялся у него на пороге уже через пятнадцать минут. Он постоянно сидел рядом при общих сборах партии, касаясь невзначай то коленом, то плечом. Прислонялся, когда засыпал на просмотрах фильмов. Тепло улыбался Уиллу каждый раз, когда тот задумывался и рассеянно переводил взгляд на друга, и также часто сам искал понимания в родных глазах. Всегда понижал голос и делал его на толику нежнее, когда говорил именно с Уиллом. Байерс улыбнулся. Голова резко закружилась, а конечности потяжелели. Он лег, продолжая отчуждённо смотреть, как под сильными порывами ветра гнутся деревья. Кажется, ещё утром по радио предупредили о приближающейся буре. Но что если…? Тонкая складка пролегла у Байерса меж бровей. Но что если ему всё это казалось? Возможно, так отчаянно влюблённый, чтобы окончательно не сойти с ума, он всё интерпретировал в свою сторону, а на самом деле в их отношениях не было ничего особенного? Ведь с остальными Майк точно также много обнимался, просто являясь достаточно тактильным и общительным. Майк переживал и за остальных членов партии — это само собой, и он также ярко улыбался, отвечая на шутки. И может быть…? Уилл подтянул колени ближе, сжавшись, и обнял себя руками в попытке успокоить тревожно забившееся сердце. И может быть, Уилер относится к нему по-особенному трепетно и аккуратно, потому что знает, знает, как Уилл травмирован, и чувствует свою ответственность, хотя, конечно же, не должен. Поэтому возится с Уиллом, как с ребёнком. «Возиться» — Уилл прикусил губу и сжал ладонь обнимающей руки, царапая себя ногтями по коже живота. Уилер никогда этого не скажет ему, но Уилл для него всегда был обузой. Что в детстве, что сейчас. Майк столько времени тратит на него. К тому же в последнее время что-то изменилось. Может, он накручивал себя и был слишком насторожен, чтобы оценивать ситуацию здраво, но после признания в том, что он «не любит девочек», и того неловкого разговора на вышке, Майк стал ещё более аккуратным и внимательным. Но… это было не то… Такое чувство, будто между ними выросла стена… Байерсу стало трудно делиться с Майком чем-то глубоким, вдруг некоторые темы стали слишком личными, чтобы упоминать их, хотя Уилл и не понимал, откуда этот барьер. «Наверное, из моего страха его потерять» — промелькнуло в мыслях и с силой кольнуло сердце. Майк всегда был для него самым близким человеком, но ведь это не обязательно работало в обе стороны, так? Больно осознавать это, но Уилл, возможно, просто наконец отходит для Майка на второй план? В конце концов, им нужно продолжать жить дальше. Майку нужно продолжать жить дальше. Двигаться вперёд. Закончить учёбу. Определиться с планами на будущее. Найти новую девушку. Лёгкие сдавило, и Уилл резко снова сел. Он сглотнул и сжал руки на коленях. Вихрь мыслей закрутился с новой силой. Воздух стало физически тяжело проталкивать в себя, для каждого наполнения лёгких стали нужны усилия и контроль. Но лучше не стало. Он вдохнул через рот, снова и снова, но объём лёгких будто уменьшился. Байерс сполз на пол, сжался как от холода, обхватывая колени руками и прижимая их к груди. Майк никогда ему ничего не скажет и не оттолкнёт насильно, и если их общение будет сходить на нет, Уилл умрёт морально и физически, но никогда не станет упрекать друга или пытаться вернуть что-то. Майк заслуживает лучшего. Что-то в этой фразе было неправильное, искажённое… Майк действительно заслуживает лучшего, но рядом всё ещё остаётся Уилл. Уилл, который, потеряв Майка, кажется, сам перестанет существовать. Уилл, который невольно транслирует столько горечи и боли не только на Майка, но на маму, Джонатана… Он отравляет их жизнь, вот в чём вся проблема. Они просто слишком привязаны к нему, чтобы это признать. Как он может продолжать надеяться на какую-то взаимность? На то, что всё это не случайность и его больное воображение? Уилла невозможно любить. Он слишком неправильный, нервный, глупый, отвратительный, ненормальный. Он плохой ребёнок, плохой брат, плохой друг. Бракованный. Самоненависть затопила сознание, и это, как ни странно, придало сил. Байерс отполз от кровати к противоположной стене. Открыв ящик, он пошарил рукой на дне, под аккуратно сложенной стопкой одежды. Свет не доставал до этой части комнаты, поэтому Уиллу точно показалось, что надпись на коробке зловеще блеснула, когда он наконец её вытащил. Неожиданные слёзы на секунду затуманили глаза, а потом покатились по щекам. Таблетки лежали у него на коленях неподъёмным грузом. Он купил их скорее в каком-то порыве, чем осознанно. В тот день вся партия была не в настроении. Ещё бы — школа пустовала, а им нужно было получить какое-то задание в виде наказания за то, что они якобы первые нарвались на драку с компашкой баскетболистов. Сначала женщина в строгой прямой юбке и с слегка кособокими очками на носу вызвала только Дастина и Лукаса, наказав оставшимся сидеть тихо. Уилер и Байерс, тяжело вздохнув, сели на скамейку. У обоих были кровоподтёки на лице и руках, а также содранные колени. — Как думаешь, сильно нам влетит? — Уилл в очередной раз прикусил губу. Майк беззаботно пожал плечами, окатывая его неожиданно тёплым взглядом. А потом... неожиданно поднял руку и коснулся его волос. Время замедлилось. А вот сердце наоборот забилось с такой силой, что стук, должно быть, был слышен даже по ту сторону двери. Уилл чувствовал трепет в каждой частичке собственного тела, кажется, даже до души проникли эти лучи нежности, так легко считывающиеся с глаз напротив. А потом раздался жуткий грохот, как если бы земля разверзлась (ну или, во всяком случае, так было для Байерса), дверь класса открылась, выпуская дьявола учительницу, за которой понуро плелась отчитанная часть партии. Майк моргнул, словно тоже пытаясь снять наваждение момента, и убрал руку, зажимая в ладони желтовато-зелёный лепесток. Уилл с трудом сухо сглотнул и тоже отвел взгляд. Уже гораздо позже, когда они также уныло плелись по коридорам в обратную сторону, всё пошло по ещё худшему сценарию дня. Они уже почти добрались до выхода, когда из бокового коридора вынырнула неприметная девчонка с яркой, но криво намазанной помадой. Байерс кажется, видел её до этого в параллельном классе, но не смог вспомнить имени. Девчонка уже проскочила мимо Дастина и Лукаса, идущих впереди, но вдруг замерла, в притворном удивлении распахивая глаза перед Уилером. — Привет, Майкл! О боже, где это тебя так? Нет, нет, ничего не отвечай, тебе наверняка больно… Я только хотела сказать, ты выглядишь ещё более мужественно с этими ранами...— на одном дыхании выпалила она, пока по её щекам и шее медленно поползли красные пятна, а потом она сорвалась с места и также быстро исчезла в другом боковом коридоре. — Йоу, чувааак, кажется, у тебя есть поклонницы, — заржал Лукас. Майк с секунду ещё осознавал произошедшее, а после присоединился к смеху. Байерс продолжил движение вместе со всеми и даже умудрился натянуть несмелую улыбку на лицо, пока внутри всё обдало ледяным холодом. Он чувствовал, как мир посерел прямо на глазах, на секунду он даже подумал, не оказался ли он снова в Изнанке, но нет, это была жестокая реальность, где все его надежды и его жизнь могут быть разрушены просто какой-то девчонкой, выскочившей как черт из табакерки у Майка на пути. И так будет всегда. Уилл обречён умирать внутри каждый гребанный раз, он обречён увидеть, как однажды все его страхи станут реальностью, когда Майк встретит «ту самую» и забудет про Уилла, как Майк будет по-настоящему любить кого-то. Как Майк будет по-настоящему счастлив с кем-то другим. Грудную клетку сдавило, единственное, что ему сейчас было нужно, — свежий воздух. Краем глаза он видел, как Майк, снова проявляя великие экстросенсорные способности, уже поворачивается к нему. И Уилл рванул вперёд. Толкнув дверь и наконец вдохнув воздух, он пьяно рассмеялся, потому что кислород вскружил голову, и согнулся пополам, положа ладони на колени, чтобы удержать равновесие. Двери снова хлопнули, и друзья с вопросами в глазах окружили его. — Свобода, — вымученно пояснил Байерс, выпрямляясь. — В коридорах слишком смердит духами этой старой дуры (Уилл покорит себя за это позже, сейчас ему просто нужно выдохнуть и по возможности заткнуться, пока из его рта не полилось чего-то похуже). Раздался дружный хохот, и Уилл старательно проигнорировал пытающегося поймать его взгляд Майка. И хотя его мысли продолжали крутиться с лихорадочной силой, чувства на время отключились, потому что переварить невыносимую боль и пустоту стало слишком тяжело. Но в этом безразличии и был весь ужас положения. Уилл чувствовал, что может сделать сейчас что угодно, абсолютно не жалея. Поэтому он как можно быстрее распрощался со всеми и свернул на дорогу к дому. Что пошло не так, он не помнил. Вот он идёт к дому, пытаясь хоть на секунду заставить свои мысли заткнуться, а вот он уже сидит в комнате, рассматривая дозу таблеток. Он так и не знал точно, сколько ему нужно. Он раньше принимал их от своих кошмаров и ПТСР, но они были достаточно слабыми или не работали не так, как нужно. И вот смотрел на пачку в своей руке тогда, при свете дня, когда она выглядела как пачки тысячи других таблеток — совсем не страшно и слишком обыденно, и вот он смотрит на неё сейчас в темноте ночи, когда кажется, будто она прожигает кожу его пальцев. Слёзы страха и обречённости мочат его футболку, пока он дрожащими руками вскрывает упаковку. Ему нужно проглотить все до единой, чтобы не было ни одного чертового шанса, что он снова станет портить кому-то жизнь. А что же будет с Майком? Майк не заслуживает боли от того, что он уже навсегда потеряет своего друга. Друга. Горечь разливается у него прямо в сердце, он достаёт пластинки таблеток. Вся его жизнь, с самого начала — ошибка. Он не должен был появиться на свет, чтобы портить жизнь таким светлым людям, как Майк. И сейчас Уилл исправит это. Как бы это ни было страшно. Буря поглотила его душу без остатка. Вот и всё. Он получит ровно то, что заслужил. И тогда любовь, такая же неправильная и искалеченная, умрёт вместе с ним. Тогда ему больше не будет больно, а Майк сможет двигаться вперёд без надоедливого балласта. Уилл должен исправить историю, он должен перестать быть трусливым ничтожеством и хоть что-то сделать в своей жизни правильно. Пластинка таблеток хрустела в его руке, пока он старательно выдавливал их себе на ладонь. Ему казалось, что жизнь утекает из него уже прямо сейчас — с каждым вытолкнутым белым пятнышком. В глазах плыло от слёз, но это не убавило его упорства и решительности. Ему нужно быть решительным в последний раз. Ради мамы, ради Джонатана, ради партии. Ради Майка. Щелчок в тишине комнаты казался оглушительным. Уиллу потребовалось невозможно длинные три секунды, чтобы обработать звук и покопаться в своих воспоминаниях для осознания, что происходит. Глаза метнулись к окну. В последнее время он перестал закрывать его до конца — ему не одному снились кошмары, которые, как оказалось, гораздо легче пережить и снять с себя их груз, если обсудить с кем-то. Остаточный свет фонаря еле пробивался из-за спины Майка. Окно скрипнуло и поддалось. Ночной воздух ворвался в комнату, заполняя лёгкие резкой свежестью и запахом листвы. Пока в следующие три секунды таблетки падали из его дрожащих рук, а мозг пытался найти хоть одно абсурдное оправдание происходящему, Майк отреагировал куда быстрее всех заторможенных мыслительных процессов Байерса. Вот он оказывается на коленях рядом, и его руки уже тянутся, чтобы снова упрятать Уилла от всего этого мира, и от самого себя, но замирают в воздухе. Майк знает, как тяжело Уилл переносит касания, когда он слишком уязвлён. И сейчас Майку нужно подтверждение и разрешение. Но Уилл не может его дать — он слишком застигнут врасплох и потерян в собственном ужасе от того, что Майк сейчас действительно здесь и видит всё это. Видит, какое Уилл на самом деле ничтожество. — Эй, — на выдохе шепчет Майк, и голос у него дрожит. Его волосы взъерошены ветром, а в расширенных глазах застыла паника напополам с беспомощностью. — Я… — Уилл выдавливает из себя только это, потому что в горле стоит ком, и он снова заходится в слезах, потому что он снова задыхается, и снова чувствует. Как будто его выдернули из сна, когда ты знаешь, что ты должен делать в следующую секунду, а потом просыпаешься и пытаешься осознать степень реальности происходившего. Он ненавидит себя за то, сколько невысказанной боли и беспокойства в глазах напротив. — Нет, нет, — Майк горестно-мягко шепчет, всё-таки беря на себя ответственность за последствия, медленно-бережно касаясь плечей Уилла. Когда тот не пытается отстраниться, Майк с судорожным вдохом наконец придвигается и полностью обнимает его, прижимая так сильно, что Уилл готов поклясться, слышно хруст рёбер. Или же это таблетки под их ногами? Но всё это неважно, потому что голову заполняет родной запах и теплота рук, скрывающих его от всей несправедливости, жестокости, тревоги, пустоты и боли. Майк аккуратно перетягивает всю опору на себя, так что теперь Уилл полностью окунается в объятия, окунается в Майка. Он чувствует, как дрожит Майк (а может, он сам?), и как слёзы с новой силой текут по щекам. — Я всё испортил, — выдохнул Уилл, проталкивая слова сквозь слёзы. — Я всё порчу. Тебе… тебе было бы лучше… — Прекрати... остановись, пожалуйста. - Майк произносит это так нежно, что у Уилла разрывается сердце от горя. — Нет! Я… Я должен сказать правду. — Байерс насильно отстраняется, и Майк снова замирает в нерешительности, не понимая, насколько ему позволено вернуть Уилла себе. По щекам Майка также прочерчены дорожки слёз, и Уилл захлёбывается в самоненависти. Но вот сейчас он всё скажет, и Майку больше не придётся плакать. Уилеру будет настолько противно, что он больше никогда не будет прикасаться к Уиллу или говорить с ним успокаивающе-мягко. Но зато он ему больше не придётся опекать Уилла или беспокоиться за него. Не придётся приходить вот так сюда через окно посреди ночи, чтобы в очередной раз утешить Уилла. Ему больше не придётся… — Уилл… — Майк невесомо кончиками пальцев проводит по его линии челюсти (при этом внутри у Уилла разворачивается пожар, который пытается сжечь его внутренности быстрее, чем из его рта польется правда), заставляя посмотреть на себя. Другой рукой из кармана Уилер выуживает платок и медленно, боясь спугнуть, протягивает руку и вытирает нос Байерса. «О господи, разве ему не противно?» — проносится в мыслях Уилла, и он торопливо перехватывает эту инициативу. Их руки сталкиваются, Майк отпускает платок, контакт прерывается. Но Майк — это Майк, даже в такой ситуации. Он резко поднимается, и вот уже оказывается за спиной Байерса. Он снова садится, распрямляя ноги. — …лучше говорить так, мы ведь это проверили?… — Тёплое дыхание словно опаляет кожу, и Уилл ещё ничего не понимает, когда Майк аккуратно тянет его назад, на себя. Горячие руки снова обхватывают торс поперёк, спина прижата к чужому телу. Майк утыкается носом в его плечо (и проводит носом по шее?) и затихает. Сердце стучит в бешеном темпе, и сейчас это как никогда проблема — потому что Майк абсолютно точно чувствует ритм, отбивающийся по его тесно прижатому телу, и как никогда это бессмыслица — потому что Уилл и так собирается это объяснить. Но слёзы всё ещё продолжают душить его, а Майк не торопит, поэтому они продолжают сидеть так в тишине. Это был и вправду лучший способ поговорить, который они выясняли, пока обменивались кошмарами, конечно же. Они не сидели именно так, но важным оставалось быть рядом, при этом не обязательно смотря друг другу в глаза или вообще имея другой способ распознать реакцию второго, кроме как через тактильность. Так мир сужался до чужого прикосновения. Не нужно было пытаться читать в глазах повторную боль, жалость или смятение. Только касаться. Они то сидели спинами друг к другу, то лежали на полу или кровати. Главное — придерживаться правила, а как — выбор на усмотрение. Но сейчас прикосновений было гораздо больше, чем обычно. Майка было больше, чем обычно. И это одновременно и будоражило сознание, и выжигало правдой. Уилл любит его, любит так сильно и невыносимо, что это убивает его. Уилл любит его не как члена партии, не как брата, не как друга и даже не как парня. Уилл любит его так, как если бы Майк — его душа, как свет в непроглядной темноте, как едва ощутимое тепло в ледяной мороз, как рассвет после трёх месяцев ночи, как глоток воздуха, как вдохновение после десятка разорванных листов. Уилл любит его как жизнь. Нет Майка — нет его самого. Тишина вокруг требовала заполнения. Как бы ему не хотелось оставаться в этом мгновении навсегда, Байерс знал, насколько это несправедливо по отношению к Майку. Уилл не должен, не смеет вот так сидеть и наслаждаться невозможной, обречённой близостью. Пора ей рассыпаться, а их дружбе окончательно расколоться. Ветер за неплотно прикрытым окном протяжно завыл. И вдруг с неба грянул дождь. Через секунду Уилл позволил себе окончательно развалиться. Правда оказалась тяжелее всех таблеток на свете, а собственный голос казался чужим, так неестественно хрипло от слёз он звучал. — Я люблю тебя. — Он делает судорожный вдох, и слова льются как гной из раны, причиняя столько же боли, сколько доставляли внутри. — Но не… не так, как нужно. Не так, как я люблю Дастина или Лукаса или кого-то из семьи. Я… я люблю тебя так, как будто ты моя единственная обнадёживающая стрелка компаса, а я уставший, заблудившийся в темноте и холоде путник. Когда я смотрю на тебя, весь мой мир сужается до того, что я читаю в твоих глазах. И… и это ужасно, Майк. Потому что это… эти чувства… Они прекрасны и кошмарны одновременно. Потому что внутри меня… шторм. С каждым твоим прикосновением или взглядом я чувствую, как наполняюсь настолько чем-то невыносимым, слишком большим для моего тела, для моей души, таким, что оно рвёт меня на части. И я знаю, насколько это всё неправильно, а ты просто должен… двигаться дальше, понимаешь? Вперёд, чтобы найти кого-то… настоящего… Кто сможет быть твоим будущим, а не прошлым. Я думал… Мне всё время так невыносимо, Майкл, я просто слишком устал. Устал бороться за то, что медленно убивает меня изнутри. Я никогда не хотел, чтобы… всё было так. И мне хотелось просто исправить эту ошибку… Уилл выдыхает и закрывает глаза, так проще сосредоточиться и понять всё правильно. Майк не дёргается, его тело не напрягается. Он не пытается отстраниться или неловко сменить расположение рук. Секунд через девять (не то чтобы Уилл считал) Майк плавно поднимает голову, чтобы положить подбородок ему на плечо. — Прости, — шепчет он прямо в самое ухо (мурашки разбегаются по всему телу Уилла совершенно непроизвольно), — я должен был сказать тебе это всё ещё на вышке, а может, и гораздо, гораздо раньше. — Его голос дрогнул, и на несколько секунд в комнате повисло молчание. — Но я боялся, больше всего даже не того, что я чувствую, а… ты знаешь, я так привык к нам, к каждому действию или правилу… и мне страшно было нарушать эту цепочку привычки, потому что а что если я ошибаюсь, или а что если… мне страшно было окунуться в неизвестность, потому что это стерло бы определённые границы между нами, и пришлось бы их снова искать, а если к тому же всё оказалось бы не взаимным, то делать бы это было крайне тяжело. Я потерял тебя уже дважды. Один раз физически, а другой — эмоционально. И оба ощущались хуже, чем ужасно. И ты знаешь, как много раз мне теперь это снится, но ведь сны отражают нашу реальность, так? Это действительно то, о чём я не могу перестать думать — что я снова накосячу и умудрюсь потерять тебя. И может быть, в погоне за этим я упустил самое важное — спросить тебя. С самого начала нам стоило просто поговорить. И я такой идиот, мне ужасно жаль, Уилл. Мне жаль, что тебе, даже со мной рядом, приходилось проживать ужас собственного состояния в одиночку. — Уилл чувствует, как тяжело Майк дышит и как горячие капли просачиваются к его коже уже даже через футболку. — И мне жаль, что тебе пришлось быть таким сильным, пока я восхищался этим только трусливо в стороне, мне жаль… — Голос у него окончательно сорвался, но Майк вперемешку со всхлипами отчаянно продолжал: — …жаль, что я даже не рассказал тебе, насколько прекрасным ты выглядишь каждый раз, когда ты улыбаешься, и как мне хочется делать всё, лишь бы видеть тебя счастливым чаще. Прости меня, что меня не было рядом так долго, когда ты так сильно нуждался в этом. Прости, что цеплялся за прошлое, когда тебе, именно тебе, невольно пришлось шагнуть в будущее и в неизвестность одному. Так что нет, я не могу жить или двигаться дальше, потому что ты моё дальше, Уилл. Моё прошлое, настоящее и будущее. В тебе и в наших взаимоотношениях. И ты никогда не был ошибкой, ты всегда был центром, единственным настоящим путём, по которому я должен идти, но слишком долго блуждал окольными дорогами из-за собственных страхов. И я действительно так сильно, так ужасно боюсь потерять тебя. — Он разомкнул объятие одной рукой, но только для того, чтобы захватить ладонь замершего Уилла в свою и переплести их пальцы. — Больше всего на свете. И кажется, именно это я должен повторить ещё миллион раз, чтобы ты хоть немного поверил мне после всего, что я сделал, и всего, через что тебе пришлось пройти. И мне жаль, мне так ужасно жаль… Уилл, с чьих глаз точно также продолжали литься слёзы, плавно развернулся, чтобы им оказаться наконец лицом к лицу и поймать взгляд друг друга. Уиллу отчаянно вдруг захотелось увидеть фальшь, потому что всё это казалось невозможным, нереальным. Но в глазах напротив он видел только теперь уже не прикрытую ничем огромную нежность. Майк слабо улыбнулся ему, но от этого улыбка не стала освещать меньше пространства для Уилла. Майк протянул руки и сжал ладони Байерса в своих. — Ты сможешь простить меня? — надтреснуто спросил он, продолжая плакать и притом улыбаться так мягко и нежно, что Уилл ответил бы «да» на какой угодно его вопрос. Он кивнул, не особо доверяя голосу, и улыбнулся в ответ. Майк снова притянул его в объятия (боже, как же он действительно их любит!) и снова тихо зашептал… — И я никуда больше не отойду от тебя, пока ты сам не оттолкнёшь. Я буду рядом всё время, я буду рядом, сколько тебе нужно. Я хочу выслушать тебя до конца и развеять все твои страхи, разобрать их на атомы, так чтобы ты никогда не сомневался в собственной ценности. Ты такой, какой ты есть, ты знаешь это? Я люблю тебя, - это слетело с его губ так быстро и естественно, будто он говорил только это всю жизнь - смотря ни на что, так что не прячь ничего больше в себе, мы можем справиться с этим вместе. Не давай больше никому, в особенности моей трусости, сломать тебя, Уилл. Тишина снова заполнила комнату, было слышно только их сбивчивое дыхание и ровный шум дождя за окном. Уилл не видел окна в данную секунду, но слышал каждую каплю, опускающуюся на стекло. И неожиданно пришло спокойствие. Дождь смывает. Дождь очищает. А там, где заканчивается что-то старое, — есть место новому. Чистому и столь же глубокому.