All the things he did/ Всё то, что он сделал

Должно было напрягать, то, как Шейн постоянно ругает, перенаправляет и неустанно вмешивается во всё, что Илья собирается сделать или не сделать. Илья, мы не будем этого делать. Илья, давай поступим вот так. Розанов, тебе действительно не следует это делать. Нет, Илья. Так не делают. Было бы неприятно — возможно, немного раздражающе — если бы Илья был нормальным человеком. Он уже давно выяснил, что это не так. Постоянные переживания Шейна его не беспокоят. На самом деле, ему нравится это — заставляет сердце биться чаще, тело нагреваться, а нервы покалывать от желания прижаться ближе. Если честно, это даже заводит его, резко и внезапно, желание переплетается с привязанностью. Теперь он ясно осознает свои чувства и понимает, насколько все эти моменты для него важны. Раньше он этого не понимал. Пока однажды чуть ли не лишился рассудка.

***

1. Шейн предпочитает стирать вещи определенным способом. Правильным способом, по его мнению. Илья же из тех, кто просто запихивает всё в стиральную машинку, бросает пару капсул Tide и на этом заканчивает. Шейн, наоборот, сортирует одежду по цвету, типу ткани и степени загрязнения. Шейн замачивает вещи. Холландер измеряет нужное количество стирального порошка. Он владеет компанией OxiClean. Шейн предупреждает Илью быть осторожнее с ароматизаторами, потому что они могут испортить стиральную машинку. У него есть даже небольшая ламинированная табличка, приклеенная к стиральной машине — руководство по стирке и соотношению моющих средств. Когда Илья пошутил и спросил у Шейна, он ли это сделал, тот очень серьезно ответил, что это сделала его мама. Дизайн принадлежит ей самой. Осуществлён с помощью платформы Canva. Илья мгновенно перестал смеяться. Он никогда не будет подшучивать над своей будущей тёщей. Получается слишком много работы для одного человека, и Илья не хочет, чтобы Шейн делал это и для его одежды. Даже если Шейн и не выглядит ничуть озадаченным этой идеей. – Шейн, угомонись. Я могу сам постирать свои вещи, – Илья прижимает корзинку с бельем к груди так, словно Холландер мог бы попытаться вырвать её у него из рук. Илья опасается, что это может произойти. – Ты окрасил свои носки в розовый в прошлый раз, – равнодушно отвечает Шейн. — Я уже закончил со своей одеждой, дай мне разобраться с твоей. — Я могу сам стирать белье, — продолжает спорить Илья. — Просто у твоего способа стирки слишком много этапов. — Ты говорил, что твои вещи становятся приятнее на ощупь и пахнут лучше после моей стирки, — легко парирует Шейн. — Холландер... — Черт возьми, Розанов, просто дай мне постирать твои вещи, — повторяет Шейн уже с большей настойчивостью и протягивает руки в ожидании. И если Шейн продолжит смотреть на него так — с совершенно невозмутимым выражением лица, глазами, полными тихой решимости, означающей, что он действительно хочет сделать это для него — что ж. Кто такой Илья, чтобы сопротивляться? Когда Илья наконец отдаёт корзину, на лице Шейна появляется облегчение. Как будто он только что получил медаль, а не сорок пять минут работы по сортировке хлопка и мыла. Шейн поворачивается и уходит с удовлетворённым звуком. Илья смотрит, как тот исчезает в конце коридора. Его накрывает такая сильная волна умиления, что он вынужден сжать кулаки до побелевших костяшек. Он упирается ногами в пол, чтобы не броситься за Шейном и повалить его на землю. Примерно так Холландер относится к обычной стирке белья. Илье абсолютно всё равно. Особенно когда это выглядит, будто Шейн заботится о нём. Особенно когда впервые в жизни Илье показывают, что забота может проявляться именно так. Нежные слова, мягкие взгляды и едва уловимое недовольство, скрытое в словах, заставляют Илью чувствовать себя выбором, а не обузой. Это были не те суровые условия, в которых он вырос. Жесткая любовь, постоянные напоминания о том, что он мог бы быть лучше, сравнения, вероятно, призванные вдохновлять, но вместо этого заставляющие его задаваться вопросом, почему он никогда не может быть достаточно хорошим. А может ли он вообще быть достаточно хорошим?   Он вырос с убеждением, что так должны функционировать все семьи. Таким образом они проявляют любовь и заботу. Помогают тебе стать лучшей версией себя. Знакомство с Шейном, Юной и Дэвидом — это поразительное напоминание о том, что на самом деле это не так. 2. Раз уж речь зашла об одежде, то Илье также нельзя выходить из дома в чём вздумается. И не в том смысле: я не хочу, чтобы ты пошел в клуб в прозрачной майке и портупее под ней, что, по мнению Ильи тоже не понравится Холландеру. Нет, если на улице зима или даже небольшой ветер, его драгоценный Шейн следит за тем, чтобы он не был в шортах, уши были закрыты, а на руках были как минимум перчатки. Илья пытался убедить Шейна, что он русский, и канадская погода ему и в подметки не годится. Холод ему совершенно нипочём, он — мистер Эльза. Шейн не понял отсылки, Илья закатил глаза и заставил его пообещать, что они вместе посмотрят «Холодное сердце», вероятно, с детьми Хейдена. — Включи фронтальную камеру. Покажись мне, — голос Шейна трещит в трубке, его лицо заполняет экран, он выглядит совершенно очаровательно, уютно устроившись в постели, с капюшоном над головой и сексуальными очками для чтения на носу. Илья демонстративно стонет, хотя в груди что-то трепещет от чужого тона: – Я просто проверяю почту. Тут не так уж и холодно. Всего лишь пять градусов. — А по ощущениям все минус пять. — Тогда почему в погоде указано пять? – Из-за ветра, из-за него кажется холоднее... — Нафиг этот дурацкий ветер, почему синоптик просто не может сказать... — Илья, — раздается голос Шейна, и он немного отодвигает телефон, чтобы Илья мог увидеть его лицо целиком. Лицо Холландера совершенно равнодушное, но в глазах читается беспокойство. Словно он действительно переживает, что Илья может дрожать от холода. У Розанова нет ни единого шанса. — Ладно. Ладно, я надену штаны потеплее, несмотря на то, что почтовый ящик совсем рядом, — ворчит Илья. — Но больше ничего. Не проси меня надевать перчатки! Илья, кстати, надевает перчатки. И красно-белые наушники, и парный шарф. Потому что Шейн купил их для него. 3. — Илья, я помню, что ты вчера ходил за продуктами. Я знаю — ты держал меня на связи все время. — Но мне не хочется ни готовить, ни вставать завтра рано утром, — ноет Илья в трубку, развалившись на диване с включенной громкой связью. — Ты не можешь идти на тренировку на пустой желудок. К середине занятия ты станешь невыносимым. — Неправда. — Правда. — Всё будет в порядке. — Нет, не будет. Ты закажешь какую-нибудь гадость по дороге и потом будешь чувствовать себя ужасно. — Я не стану завтракать в Макдональдсе. Не волнуйся. — Ну да. Просто возьмешь что-нибудь в Тим Хортонс. — А что не так с утренним роллом? Он же вкусный! — Мы, кажется, выяснили, что твоё тело не переваривает больше трех их картофельных оладий в неделю. — Моё тело идеально. — Конечно, идеально, — серьезно отвечает Шейн. — Хорошо. Я готовлю с тобой завтрак на утро. Давай что-нибудь простое — например, ночную овсянку. Илья уже почти засыпает. Тренировка измотала его, да и прошлой ночью он почти не сомкнул глаз. Ему стоит отказаться, сказать Шейну, что он лучше разогреет что-нибудь замороженное. Но тут Шейн отправляет запрос на видеозвонок. Когда Илья принимает его, Шейн уже на кухне. Телефон стоит на столешнице, а на самом Шейне — нелепый розовый фартук в горошек с надписью «Поцелуй повара», который Илья подарил ему в шутку. И вдруг Илье уже все равно, как смертельно он устал. Не тогда, когда ему выпадает такой шанс смотреть, как Шейн двигается по кухне. Слушать, как тот увлеченно рассказывает о новом протеиновом порошке — «Клянусь, на вкус точь-в-точь тирамису, Илья!» — словно это настоящая сенсация. Хотя между ними всего два часа пути, Илья изнывает от одиночества, острого и почти физического. Он жаждет этой близости — жадно, до боли, тянется к голосу Шейна, раздающемуся на кухне, к теплу от осознания, что тебя видят и хотят видеть в самых мелких, бытовых моментах. Тянется к домашнему уюту. Стоять плечом к плечу из-за какой-нибудь ерунды. Резать овощи. Принимать из рук Шейна тарелки, чтобы загрузить посудомойку вместе. Чтобы любая рутинная домашняя обязанность превращалась в дело для двоих. Ему этого не хватает. Не в том объеме, в каком хочется. Поэтому он берет любой доступный вариант. Любую форму связи, которую можно получить здесь и сейчас. Позволяет ей заполнить ту пустоту, что все еще зияет внутри. Ведь даже если Шейн — его, его, — Илья хочет большего. Эгоистичное желание быть ближе настолько, чтобы между ними не было расстояния. С обещанием, что они больше никогда не будут далеко друг от друга. И если все, чего Шейн просит взамен, — это чтобы он поел перед тренировкой как следует? Что ж. Илья сможет с этим жить. _________ На следующее утро. Уайтт: эй, парни, мы собираемся в Макдональдс, кто что хочет? Илья: я ничего не буду. Уайтт: ты отказываешься от бесплатной еды? Илья: при желании, я могу купить три Макдональдса, деньги не проблема. Уайтт: тогда в чём дело? Илья: мой любимый человек не хочет, чтобы я ел вредную еду. Уайтт: твоего «любимого человека» здесь нет. Илья: всегда в моем сердце. Уайтт отреагировал "👎" на последнее сообщение. Уайтт: я тебя блокирую. ________ Лили отправил скриншот. Джейн: Что за ерунда? Лили: это правда. Джейн: Теперь они будут думать, что я тебя контролирую. Лили: а ты разве этого не делаешь? Джейн: Иди нахрен, Розанов. Лили: скорее, трахни меня, пожалуйста. Джейн: Именно поэтому я тоже тебя сейчас заблокирую. Лили: значит я всё-таки могу называть нас любовниками? 😉 Джейн: Нет. Лили: но мы любим друг друга, поэтому мы возлюбленные. Джейн: Отвратительно. Джейн отреагировал "❤️" на сообщение [но мы любим друг друга, поэтому мы возлюбленные]. 4. Илья не мог сказать, где он находится. В каком городе, провинции, стране, черт возьми, он даже не знал, на планете ли он Земля. Который час? Как его зовут? Все, что он чувствовал, — это жар, расплавленный и тяжелый, обжигающий в низу живота. В голове все расплывалось, лицо покраснело, он был опьянен так, как не мог бы заставить себя с помощью любого алкоголя. Шейн сидел на нём верхом, его кожа была покрыта потом, руки вцепились в плечи Ильи. Ладони Ильи лежали на его талии, пока Шейн двигался на нём, дыхание было прерывистым, рот приоткрыт. Он потянулся, чтобы притянуть Шейна ближе, и сомкнул их губы, перехватывая у него кислород, поглощая каждый прерывистый стон и всхлип, словно они были созданы специально для него. — Черт! — выругался Илья, когда Шейн сильнее задвигал бедрами, стремясь к трению с безудержной страстью. Звуки между ними становились все громче и ненасытнее. Илья всегда мог определить момент, когда Шейн начинал разваливаться — дрожь в его бедрах, срыв ритма, отчаянные, прерывистые движения бедрами. Илье даже не нужно было видеть его член, чтобы понимать, что он близок к оргазму. Он поднялся, и Шейн позволил себя перевернуть, мышечная память взяла верх. Холландер без слов раздвинул ноги, и Илья со стоном откинулся назад. — Кончи для меня, любимый, — хрипло прошептал Илья. Шейн мгновенно подчинился, скользкая рука метнулась к члену. Потребовалось три, может быть, четыре движения. И тут Илья увидел это — как он вырвался наружу сдавленным стоном, запрокинув голову назад, крепко сжимая Илью в момент оргазма, и как сперма залила его живот. Вскоре за ними последовал Илья, они отчаянно сжимали друг друга в руках, прижавшись грудью к груди, молекулой к молекуле, глубоко проникая в него, изливаясь в нем с дрожащим вздохом. Разум был опьянен и пуст, сосредоточен только на Шейне, Шейне, Шейне… Он мог бы так и заснуть. Только он и Шейн, погруженные в туман. И Илья был почти уверен, что так и случилось, он бы заснул, растянувшись на Шейне, потный и без сил. А потом Шейн имел наглость разбудить его. Сказал, что им нужно привести себя в порядок: "Нет, мы не можем просто вытереться несколькими салфетками и считать, что все закончилось. Илья говорит, что сейчас он в порядке, но завтра он будет раздражительным и липким — особенно когда им придется менять простыни, будучи полусонными". Илья стонал. Он ворчал. Он спорил, потому что споры с Холландером приносят ему невероятную радость. И встречаться с закатыванием глаз. Раздраженными вздохами. Бесстрастными, логичными тирадами. Это возбуждало Илью больше, чем он когда-либо признал бы. У него возникла краткая, безумная мысль, что, возможно, у него есть фетиш на учителей, и он отложил ее для будущих переговоров о ролевых играх. Поэтому он позволил Шейну управлять собой. Подтолкнуть к душу. Направить на его место в постели после. Шейн свернулся у него под боком, свежевымытый, на мягких простынях, ласково поглаживая Илью по щеке. Может, я и вправду собака, подумал Илья, когда пальцы Шейна медленно и сонно пробежались по его подбородку. Илья чуть не зарычал. Определенно собака. Очень послушная. Такая, которую Шейн поглаживает за ушами, пока она не залает от счастья. Может, я и хочу быть домашним животным, смутно решил Илья, прежде чем погрузиться в сон, а вес Шейна рядом с ним удерживал его на месте. +1 Это должно было быть лучшее лето в их жизни. Только он и Шейн; никакого хоккея, никаких тренировок, никаких камер, никаких игр в прятки (в некоторой степени). Это должно было быть прекрасно. Это должно было быть весело. И так и было бы, если бы его парня не подменил инопланетянин. Хорошо, послушайте Илью. С Шейном что-то не так. И Илья должен был это знать, потому что все началось две недели назад, когда он разговаривал с ним по телефону поздно вечером. Илья достал пачку сигарет, подмигнул камере и демонстративно показал белую коробку Шейну. А потом он ждал. Неизбежного. Чтобы Шейн вздохнул и сказал ему, что он не должен курить. Он только что выздоровел после простуды, и это ухудшит его состояние. Чтобы он произнес свою коронную фразу: «Если ты умрешь от рака легких, я тебя убью». Но Шейн этого не сделал. Он сдержал свои эмоции и сжал губы в твердую линию. Илья понял, что тот изо всех сил старается не бросить на него свой неодобрительный взгляд. Илья не будет лгать — это действительно застало его врасплох. Настолько, что он тупо пялился в свой телефон дольше обычного, просто ожидая. Пачка глупо лежала в его ладони. — Эм, ты же собирался сейчас закурить, верно? — совершенно нейтральный тон Шейна звучит через динамик. Илья моргает, вернувшись к реальности. Он прочищает горло и посылает Шейну полуухмылку: — Не хочешь мне ничего сказать? — переспрашивает он, практически подзадоривая его. Шейн пожимает плечами. — Одна сигарета не сможет сильно тебе навредить. Нет, одна сигарета может быть крайне опасна для Ильи, учитывая, что это первая за долгое время. Шейн это знает. Илья ставит телефон на подоконник и демонстративно достает сигарету и зажигает ее. Пачка совершенно новая. Он действительно не курил неделями, возможно, месяцами. Он ждет, пока Шейн остановит его. Пока его глаза не сузятся, а рот не скривится тем милым образом. Чтобы его выражение лица стало похожим на котенка, которому только что подули дымом в лицо. Но Шейн не говорит ни слова. И в этот момент, когда знакомый вкус сгоревшего химиката наполняет его легкие, Илья задается вопросом, что более горько: сигарета или явное безразличие Шейна. *** Он пытается не обращать на это внимания. Правда, он действительно пытается. На самом деле, он должен быть рад, что Шейн не читает ему нотаций. Он взрослый мужчина. Он должен иметь право делать то, что хочет. Но он уже пару дней живет в коттедже Шейна, и каждую ночь объявляет о своем намерении покурить. Ждет, что Шейн будет спорить, скажет ему, что он действительно не должен этого делать. Скажет что-нибудь, даже напомнит ему, что он умрет от рака горла. Шейн этого не делает. И Илья сдерживает желание опрокинуть несколько горшков с растениями на улице. Он не понимает, почему Шейн никак не возражает. Особенно после того, как он возвращается в дом и пытается его поцеловать. Он знает, что пахнет ужасно, а на вкус, наверное, еще хуже. Он думает, что это может окончательно вывести Шейна из себя. Знает, что Шейн абсолютно ненавидит целовать его в таком состоянии. А когда этого не происходит, Илья чувствует себя так плохо, что сам прерывает поцелуй, идет переодевается и почти выпивает всю бутылку Листерина, чтобы избавиться от вкуса во рту. И дело не только в курении, которое было самым большим красным флажком. Шейн никак не комментирует, как Илья стирает белье. Он уже успел сделать половину работы, прежде чем понял, что не использует один из методов, которым его научил Шейн. Он посмотрел на боковую часть стиральной машины в поисках знакомого ламинированного плаката и обнаружил, что его нет. Когда он позвал Шейна и спросил, куда он делся, Шейн только пожал плечами и сказал, что выбросил его — он запомнил все. Когда Илья сказал ему, что не запомнил, Шейн посмотрел на него с удивлением и сказал: «Это слишком много работы, да? Делай по-своему. Я не буду тебя судить». Затем Шейн ушел. Илья просто стоял и смотрел, бесполезно сжимая в руках одежду. Он постирал по-своему. И да, вещи не пахли так приятно и не были такими мягкими. Нет, его носки не стали розовыми. Они стали оранжевыми. Он чуть не написал Юне, чтобы она поделилась с ним ссылкой на свой самодельный плакат по стирке. *** Но на этом всё не кончилось. Илья начинал медленно сходить с ума. Шейн ничего не говорит, когда Илья забывает чистить зубы нитью перед сном. Ничего не говорит, когда Илья не делал растяжку перед тренировкой. Когда он слишком долго слушал музыку в наушниках на полной громкости, что, безусловно, способствовало ухудшению слуха. Он ничего не говорит, когда Илья ходит по дому после душа с мокрыми волосами, даже когда позже Илья чихает на диване, укутавшись пледом под полной мощностью кондиционера. Ничего. Ни одной жалобы. Ни одной лекции. Никакого ворчания. Илья теперь знает это слово. Последней каплей стало то, что несколько его товарищей по команде были в Монреале на неделе и пригласили его с собой. Он хотел бы, чтобы Шейн пошел с ним, но даже если их отношения все еще остаются в тайне от большинства людей, он знает, что клуб — не совсем то, что Шейн считает развлечением. И он никогда не заставил бы его пойти туда, где он будет испытывать больше беспокойства, чем расслабления. Он целует Шейна по всему его милому личику с очаровательными веснушками, бормоча всевозможные названия животных по-русски (зайка, котик, мышка), пока тот не начинает стонать, смеяться и отмахиваться от Ильи. — Не жди меня! Мы с ребятами вернемся поздно! — кричит Илья через плечо, улыбаясь Шейну. Шейн только закатывает глаза и желает ему весело провести время. Он не добавляет «но не слишком весело», а Илья делает вид, что отсутствие этих слов не вызывает у него болезненного чувства в груди. Делает вид, что его уши практически не дергаются от этого. *** Илья веселится. Честно веселится. Музыка хорошая, она стучит и пульсирует под его кожей, гремит в ушах. Алкоголь терпимый, к чему он привык, прожив за границей почти десять лет. Его товарищи по команде дразнят его каждый раз, когда замечают, что он смотрит в свой телефон, спрашивают, не пишет ли ему «девушка», и говорят, что ему нужно рано возвращаться домой. Илья закатывает глаза и показывает им средний палец, потому что нет, Шейн не писал ему, чтобы он возвращался домой пораньше, с горечью думает он. Никакого комендантского часа. Никаких предупреждений. Никаких напоминаний. Он всю ночь посылает Шейну видео и фотографии. И не в первый раз Буд и Уайатт ловят его на том, что он улыбается своему телефону, как идиот. Шейн продолжает посылать лаконичные комментарии к каждой фотографии и видео: Выглядит весело. Красивая рубашка. Что это за напиток? На столе трещина? Здесь много женщин, пишет ему Илья. Он ждет — ждет смайлика с закатывающимися глазами. Шейн использует стикеры с кошками, потому что Илья нашел их и показал ему: «Эй, Холландер, они сделали из тебя мем». Он ждет, пока Шейн скажет ему, что ему нельзя флиртовать с женщинами, чтобы он мог ответить: «О, а я могу флиртовать с мужчинами?», а Шейн мог бы ответить: «А как насчет того, чтобы я засунул тебе ногу в задницу, мудак?». Этот разговор должен был состояться ещё дома на диване, прежде чем он ушел. Но этого не произошло. И Илья теперь жалко ждет его, как абсолютный дурак, которым он и является. Но то, что Шейн отвечает ему, заставляет Илью подавиться своим напитком: — Сегодня в Южной Африке Национальный день женщин, может, поэтому женщины вышли праздновать. «Что за херня», — думает Илья, недоверчиво глядя на сообщение. Он закрывает экран с раздраженным вздохом. О, посмотрите на меня, я Шейн Холландер. Мой парень рассказывает о всех женщинах в клубе, где он находится, а мне это совершенно неинтересно, саркастически думает Илья, выпивая остатки своего напитка, от чего у него горит горло. Он поднимается и присоединяется к своим приятелям на танцполе, пытаясь погрузиться в ритм музыки. В тела, двигающиеся вокруг него. Ключевое слово: пытается. *** Его друзья снова приглашают его пойти с ними, и это также приходится на последний день, который он и Холландер проводят вместе. Наверняка, теперь он что-нибудь скажет. Он ни за что не позволит Илье пойти в... Он показывает Шейну сообщения. Его друзья собираются в чертов стриптиз-клуб. Он ни за что не промолчит, когда Илья достанет свою прозрачную рубашку и спросит мнение Шейна по её поводу. Илья готовится. Принимает душ. Наносит одеколон. Зачесывает волосы назад. Надевает чертову прозрачную рубашку и черные джинсы, которые идеально облегают его фигуру. Он выглядит хорошо — как всегда. Но сегодня вечером он выглядит просто потрясающе, — это все, о чем может думать Илья, глядя на себя в зеркало в ванной, опираясь руками о туалетный столик. Несмотря на это, он готовится вечно. Он тянет время, снова и снова поправляя воротник. Заходит на кухню и пьет воду под предлогом того, что нужно увлажнить организм перед веселой ночью. Шейн ничего не говорит. Ни единого слова. Он заговорил только тогда, когда Илья вышел из ванной, одетый и готовый к выходу. Шейн краснеет, бесстыдно оглядывая его с ног до головы, и Илья чувствует, что под его взглядом начинает тяжелеть внизу живота. — Я хорошо выгляжу? — тихо спросил Илья, с невинной улыбкой на лице. Шейн сделал шаг вперед, поднял руки, чтобы погладить ткань рубашки, прижимая ее к нему, пока его кожа не стала просвечивать. — Ты всегда хорошо выглядишь. Лучше, чем просто хорошо, — ответил Шейн, слегка задыхающимся голосом. Илья не сдержался и поцеловал его прямо здесь и сейчас, прижав его тело к себе. Губы двигались томно, как будто у них было все время мира. *** — Развлекайся, – сказал ему Шейн. — Но не слишком?, – спросил Илья, в последней попытке... Илья даже не знает, чего. Заставить Шейна сказать что-нибудь – что угодно – что сказал бы старый Шейн. Но Шейн только качнул головой, неловко улыбнулся и махнул рукой. Он собирается со мной расстаться — эта мысль промелькнула в голове Ильи через три минуты после того, как он покинул дом и поехал по главной дороге. Он пытается порвать со мной — нет, он хочет, чтобы я порвал с ним. Вот почему он так себя ведет. Может, я что-то сделал не так? Эта мысль приходит ему в голову, а затем застревает в ней, впиваясь когтями без пощады, не желая отпускать. Давление этой мысли причиняет ему сильную боль, словно груз на груди, угрожающий полностью раздавить его. Он немедленно сворачивает на ближайшую площадь, сердце колотится, а машины за ним громко сигналят. Он делает полный круг, затем разворачивается и летит обратно к дому Шейна. Придурок. Как он смеет, думает Илья, включая обогрев в машине. Позволить мне выйти из дома, одетым так — да, сейчас чертов август, и жарко, но сегодня ночью все равно было бы прохладно, а Холландер позволил мне уйти без куртки, в прозрачной рубашке! Он что, хочет, чтобы я заболел и умер?! Он не оставил комментарий, когда увидел, что Илья берет с собой сигареты. Ничего не сказал, когда Илья взял сломанное зарядное устройство, вместо того чтобы вернуться наверх и взять новое. Он возвращается домой с рекордной скоростью, о чем он также расскажет Шейну — посмотрим, будет ли ему дело до того, что Илья превысил скорость на 15 км/ч (лучше бы ему было!). Он с визгом сворачивает на подъездную дорожку, паркуется криво и вываливается из машины. Он шагает к двери, вводит код с большей силой, чем необходимо, и врывается внутрь. — Холландер! — кричит Илья с порога, сбрасывая с ног обувь, как будто она его обидела, не обращая внимания на то, куда она приземляется. Илья не ждет ответа. Он поднимается по ступенькам как раз в тот момент, когда Шейн выходит из своей комнаты с трофеями, в пижаме, с уютным шерстяным пледом на плечах. — Илья? Ты что-то забыл? — спрашивает Шейн, в глазах которого читается и тревога, и недоумение. Илья не отвечает. Он подходит к Шейну, протягивает ему руку. Затем он тянет его обратно в комнату. Он отпускает его, когда они оказываются внутри, и поворачивается к нему, скрестив руки на груди. Не давая Шейну произнести ни слова, Илья опережает его. — Что я сделал? — спрашивает Илья. Он хочет, чтобы это прозвучало сердито, но даже он слышит дрожь в своем голосе. Шейн моргает, пристально изучая его лицо. — Что ты имеешь в виду? — нерешительно уточняет он. Илья разводит руками и поднимает их над собой: — Чем я тебя так сильно разозлил? — Разозлил? — переспрашивает Шейн, поднимая брови. — Я не злюсь. — Злишься, злишься. Ты очень злишься. Шейн вздыхает и плотнее окутывается в плед: — Я различаю свои эмоции, Илья. — Если бы ты не был зол, — спорит Илья, повышая голос, и указывает на себя. — Ты не позволил мне выйти из дома в таком виде. — Я же уже говорил тебе — ты хорошо выглядишь. — Я знаю, что хорошо выгляжу! Но, Холландер, я иду в стриптиз-клуб в прозрачной рубашке... — Полупрозрачной. —...и у тебя нет с этим проблем? — заканчивает Илья, опустив руки по бокам. Его грудь быстро поднимается и опускается. — Илья, я не совсем понимаю, что ты от меня хочешь... Илья резко перебивает его: — Я не правильно стираю вещи — ты показываешь мне плакат с инструкцией. Я хочу выйти на пять минут проверить почту — ты следишь, чтобы на мне была шапка. Я хочу перекусить в Макдональдсе — ты говоришь, что фаст фуд — мусор. Я курю — ты предупреждаешь меня, что я заболею раком и умру. И тут я иду в стриптиз-клуб, а ты говоришь мне «развлекайся»?! Никакого комендантского часа! Никаких угроз отрезать мне член, если я буду флиртовать со стриптизершами? Ты просто разрешаешь мне делать, что хочу! Илья смотрит на Шейна дикими глазами. Он чувствует себя немного сумасшедшим. Услышав, как он говорит всё вслух, он сам не понимает, почему он так злится, почему его беспокоит отсутствие постоянных придирок со стороны Шейна. И, может быть, дело не в придирках. На самом деле. Дело в его постоянной заботе. Или, может быть, просто в том, что ему не хватает заботы. Потому что так и поступают: заботятся и беспокоятся о тех, кого любят. Потому что хотят, чтобы они заботились о себе. Хотят, чтобы они были счастливы и здоровы. И Илья хочет, чтобы хоть раз о нем позаботился кто-то другой. Хочет, чтобы Шейн беспокоился о том, что он ест нездоровую пищу. Что он может подхватить грипп. Хочет, чтобы он рассказывал ему мрачные статистические данные о табаке, потому что в глубине души это означает: «Я хочу провести с тобой много лет, так что не смей умирать молодым, черт возьми». Он хочет, чтобы Шейн угрожал его кастрировать, если он даже подумает о том, чтобы посмотреть на другого человека. Хочет, чтобы он предупреждал его, прежде чем уходить. Хочет, чтобы он всю ночь писал ему, чтобы он вернулся домой в приличное время. Хочет, чтобы он снова спросил, когда вернется домой, не слишком ли Илья развлекался без него. Потому что ревность и собственничество — одни из немногих эмоций, которые Шейн так... так, так, так плохо скрывает. Илья позволит ему притворяться, что он хорошо скрывает все остальное, хотя на самом деле у Шейна самые выразительные глаза в мире; это как смотреть в бесконечную галактику, полную звезд. И быть любимым таким образом, быть желанным таким образом, быть окруженным такой заботой, зажигает в нем огонь, от которого он теряет дыхание и хочет еще большего. Ему не страшно просить большего. Илья стоит там, и в его голове в реальном времени происходит это эпическое осознание, и он почти — почти — не замечает, как поникло лицо Шейна. — Это... Это слишком, да? — шепотом спрашивает Шейн. Илья вырывается из своих мыслей, его взгляд снова фокусируется на лице Шейна. И на мгновение ему кажется, что его зрение играет с ним злую шутку. Потому что на лице Шейна такое выражение, которое появляется, когда ему есть что сказать, но он боится произнести это вслух. Когда он разочарован тем, что чувствует по отношению к себе. Когда его глаза становятся стеклянными от сдерживаемых слез, потому что, если не дать им вытечь, это не считается плачем. Черт, думает Илья, и у него сжимается сердце, почему Шейн выглядит так, как будто он вот-вот заплачет? Последние остатки его раздражения исчезают, и он сдувается, как лопнувший воздушный шарик. Слезы Шейна Холландера вызывают именно такую реакцию. Илья смирился с этим задолго до того, как признался, что любит Шейна. Илья сразу же делает шаг вперед, протягивая руки, чтобы осторожно обнять Шейна — руки, которые до этого сжимали одеяло, как будто он пытался исчезнуть за ним. — Шейн, что случилось? — мягко спрашивает он. Шейн не смотрит ему в глаза. Он делает долгий, дрожащий вдох, словно собирается с силами. — Я думал, что все не так плохо, но я... я слишком тебя пилю. По поводу всего. Правда? Я не... я не пытаюсь быть как... твой родитель или что-то в этом роде. Ты взрослый, и я не должен быть таким... таким контролирующим, — Шейн издает безрадостный смешок. — Неудивительно, что ты предпочитаешь провести наш последний день вместе со своими друзьями. Эти слова бьют под дых. Илья невольно открывает рот. В его голове звенят тревожные колокола, но они не могут заглушить звук его собственного сердца, которое бьется так быстро, что сливается с шумом крови, приливающей к ушам. — То есть ты не злишься и не собираешься со мной расстаться? — аккуратно спрашивает Илья. Шейн наконец-то поднимает на него свои покрасневшие глаза. — Расстаться с тобой? — с трудом выдавливает Шейн. — Это я должен беспокоиться, что ты захочешь расстаться со мной, потому что я такой... Илья не даёт ему сказать о себе что-то гадкое. Вместо этого он наклоняется, поднимает руки, чтобы удержать его лицо, и целует его так, будто может выцеловать эту мысль из его головы, украсть ее с губ, проглотить целиком и позволить ей умереть внутри Ильи, чтобы о ней больше никогда не упоминали. Шейн тяжело дышит, прижимается к нему, поднимает руки, чтобы схватиться за его рубашку, и притягивает Илью ближе, пока между ними не остается только небольшое пространство. Когда Илья отстраняется, он прижимается головой к голове Шейна, и они оба тяжело дышат. Илья слегка отстраняется, все еще держа руки на лице Шейна, приподнимает его, пока тот не посмотрит ему в глаза. Он вытирает слезы, собирая влагу, проводя большими пальцами по веснушчатой коже. — Холландер, выслушай меня сейчас, хорошо? — мягко просит Илья, но в голосе звучат твердые нотки. Шейн снова моргает и кивает, глядя ему в глаза. — Ты же знаешь, что я не преувеличиваю. Я много чего делаю — но преувеличение не из этого числа. Шейн тихо усмехается. — Мне так нравится, когда ты меня пилишь. Когда напоминаешь мне чистить зубы нитью, потому что заболевания десен — большая проблема. Когда говоришь мне носить носки, закрывающие лодыжки, потому что сухие лодыжки очень раздражают. Когда заставляешь меня готовить еду на завтра, даже когда я так устал, что могу уснуть с включенной плитой... — Илья... — прерывает его Шейн, немного раздраженно, но несмотря на это, его губы скривились в улыбке. — Я обожаю, когда ты показываешь мне фотографии легких курильщиков. Когда ты показываешь мне видео, на которых сотрудники Макдональдса плюют людям в бургеры. — О боже, — стонет Шейн смущённо. — Мне нравится, что ты устанавливаешь мне комендантский час. Я знаю, что я взрослый мужчина. Ты думаешь, я слушаюсь тебя, потому что ты меня заставляешь? Холландер, нет. Мне нравится слушать тебя. Я хочу возвращаться домой к тебе. Я хочу, чтобы ты говорил мне, что я должен вернуться до девяти вечера, — говорит Илья очень серьезно, но его глаза мягко поддразнивают. — Девять вечера — это немного нечестно, — бормочет Шейн, улыбаясь и глядя в пол. — Я хочу, чтобы ты предупредил меня, что я никогда, никогда, никогда не должен флиртовать или быть дружелюбным с кем-либо еще. Я хочу, чтобы ты читал мне нотации, прежде чем я уйду из дома. Я хочу, чтобы ты всю ночь писал мне сообщения, и я хочу, чтобы ты задавал мне вопросы, как Шерлок Холмс, после того, как я вернусь. Шейн фыркает, а затем не может сдержать смех. Он наклоняется вперёд, и Илья отпускает его лицо, позволяя уткнуться себе в шею. Илья позволяет этому чудесному звуку окутать его, как бальзам на рану, приносящий облегчение и исцеление в равной степени. Руки Ильи обнимают его, одна рука у основания позвоночника, другая скользит вверх и вниз по спине Шейна. — Ты перестал делать всё это, я думал... — Илья замолкает, его голос дрожит. Шейн ждет, когда он закончит, поднимает голову, чтобы показать, что слушает. — Я думал, тебе стало все равно. Может быть. На меня. Или... я не знаю, — признается Илья, отчаянно пытаясь звучать непринужденно, но терпит неудачу. Шейн сразу же качает головой. — Нет, Илья. Я... я боялся, что слишком докучаю и... ладно, не смейся, хорошо? Я прошёл какой-то глупый тест на отношения, и он показал, что я из тех девушек, которые любят контролировать... — Холландер, ты не моя девушка. Ты мой парень. — Я в курсе, ладно? Я знаю. А потом я почитал немного, и в интернете мне сказали, что мне нужно немного расслабиться, потому что чем сильнее я тебя держу, тем больше ты чувствуешь себя задавленным, — неубедительно заканчивает Шейн. — Я и так скучный. Я не могу добавить к этому списку еще и раздражительность и контролирующее поведение. — Шейн, я отключу тебе вайфай. Я позвоню в Белл и попрошу отменить услугу, — обещает Илья и звучит слишком правдоподобно. — Я не хотел относиться к этому серьёзно, но пользователи реддита... — Скинь мне тест, чтобы я мог оставить плохой отзыв. Скинь мне аккаунты тех людей, я захейчу их за отвратительные советы. — Это были не отвратительные советы, они просто не поняли нашу ситуацию. Мне нужно было объяснить всё доходчиво, корректнее подойти к этому вопросу... — У тебя есть я, — перебивает Илья. — Ты мог бы поговорить со мной. Возникает короткая пауза. Шейн колеблется. — Я хотел исправить проблему, прежде чем она начнёт тебя бесить, — тихо объясняет он. Ну разве это не история жизни Ильи? Он не может винить Шейна, потому что сам ведёт себя точно также. — Не надо ничего исправлять, — решительно говорит Илья. Он снова наклоняется, чтобы посмотреть в чужие глаза. — Не надо притворяться. Я хочу вернуть старого Шейна. — Ворчливого Шейна? — усмехается Холландер. — Заботливого Шейна, — поправляет Илья и прижимается лбом ко лбу. Шейн краснеет, его лицо становится теплым. Он наклоняется и мягко прижимается губами к губам Ильи — даже не полный поцелуй, а просто прикосновение. Потому что ему позволено. Потому что он может. Кожа к коже. — Я люблю тебя. Всегда буду любить. Никогда не перестану заботиться о тебе, — бормочет Шейн, прижавшись к его губам. Сердце Ильи замирает в груди, его тело гудит от адреналина, который может вызвать только Шейн. — Я тоже люблю тебя, — легко отвечает Илья. Всего тебя, каждую твою часть, ни одна часть не остается без внимания. Ни одна часть не меньше другой. Каждая из них борется за то, чтобы быть тем, что Илья любит больше всего. В безнадежной конкуренции, потому что Илья любит и видит каждую часть. И всегда будет. 5. Бонус. Лили: команда хочет в клуб. напиши мне, что я не могу пойти. Джейн: Почему? Ты заслуживаешь развлечься. Вы сегодня хорошо играли. Джейн: Почти так же хорошо, как «Mеtros». Лили: ха-ха, юморист🤌🏻 Лили: я не хочу идти, я хочу посмотреть сериал. Джейн: Игру престолов? Лили: Нет, сериал с маленькими детьми. Джейн: ... Джейн: Пожалуйста, больше никому и никогда так не говори. Джейн: Очень странные дела? Лили: да. Джейн: Илья, я же говорил, что новый сезон выйдет только в следующем году. Лили: я забыл, что было в первых двух сезонах. Джейн: Он никуда не денется, пока ты вернёшься. Лили: холландер, пожалуйста! Джейн: Твоя команда меня возненавидит, и они даже не знают, что это я. Лили: они и так тебя ненавидят, потому что ты играешь за вражескую команду. Лили: я прошу, будь серьезней. Лили: эй, детка, я могу сегодня пойти с командой 🥺 отпраздновать нашу победу? Джейн: Детка? Фу. Джейн отреагировал на [Эй, детка, можно я сегодня пойду с командой 🥺 отпраздновать нашу победу] с ❤️. Лили: ХОЛЛАНДЕР Лили: Я удаляю. Снова. Лили: Эй, детка, можно я сегодня пойду с командой 🥺💞😘 отпраздновать нашу победу 🏆 Джейн: … Джейн: Нет. Ты ушиб плечо во время последнего гола, погода ужасная, и ты не умеешь одеваться. И ты будешь всю ночь есть только плохую картошку фри и дешевый алкоголь. Иди домой и отдохни. Лили: 😔 ладно ——— Илья отправил скриншот в групповой чат. Илья: извините, ребята, не сегодня Таннер: да ладно тебе Буд: бу Буд: и почему имя зачеркнуто, мы все знаем, что это та самая Джейн, с которой ты всегда переписываешься 😂 Илья: я не знаю никакой Джейн Уайатт: она действительно держит тебя на поводке Буд: даже Кэсси не такая строгая Илья: извините, ребята, не могу расстраивать жену Таннер: чувак, ты под каблуком Илья: под каблуком? Уайатт: в плохом смысле Илья: в каком смысле? Буд: ты домашний. Илья: я это украду