Зверь

Деревья шепчут ей о том, чего никогда не могло произойти. Лотти Мэтьюз проснулась от того, что что-то тёплое лизало её щеку. Она открыла глаза, ожидая увидеть морду зверя, но встретилась взглядом с Натали Скаторчио. Та сидела на корточках рядом с её ложем, в руке у неё была железная кружка, наполненная талым снегом. — Проснись, святая дева. — Натали произнесла это с ноткой язвительности, но без тени улыбки. Её глаза, всегда такие острые и насмешливые, сейчас казались просто усталыми. Она поднесла кружку к губам Лотти. Вода отдаёт гнильцой. — Спасибо, — хрипло сказала Лотти. — Мы сегодня должны пойти с Шоной и Трэвисом на охоту. Наша овечка перегрызёт ему горло, если отпустим их вдвоём. "Охота". Натали всегда стреляла лучше всех. Наводила ружьё на животное и спускала курок. Лотти казалось, что когда-нибудь под прицелом окажется она сама. Зверь внутри неё тихо выжидает. Лотти закрывает глаза и слышит, как бьётся сердце в груди, громче любого зверя. Лотти села. Её тело ныло от сырости и недоедания. Она, лучшая ученица и девушка с большим потенциалом, была теперь лишь ещё одним голодным ртом в этом аду. Её Бог, который всегда был таким ясным — в витражах, в гимнах — здесь растворился в тумане, стал зверем, шуршащим в кустах, холодным дождём, безликим небом. Или стал чем-то бо́льшим. После падения, когда все поняли, что помощь не придёт, в Лотти что-то переключилось. Ей явилось видение: огромный олень с глазами из янтаря и рогами, сплетёнными из корней деревьев. Природа не говорила с ней, лишь показывала, но она понимала. Лес был не тюрьмой. Он был храмом. Жестоким и требовательным, но священным. И у него были свои правила, свои жертвоприношения. Эта мысль ужасала и пьянила её одновременно. Циничная, язвительная, вечно балансирующей на грани срыва Натали стала её невольной тенью. Они не дружили. Все просто выживали рядом. Когда-нибудь Натали пристрелит её. Лотти хочет, чтобы именно она её съела. Вечное единение. Охота с Шоной и Трэвисом. Четыре часа блужданий по мшистому полумраку. Ничего. Только странный символ, вырезанный на сосне — не их рук дело. Сердце Лотти забилось чаще. Знак. Она была уверена. — Чёрт, — выругалась Шона, плюхнувшись на гнилой пень. — Опять на ужин кора и мох. Я так больше не могу. Трэвис молча точил свой нож. Его взгляд скользнул по Лотти, задержался. В нём не было дружелюбия. Что-то похожее на страх и благоговение. На обратном пути они наткнулись на медвежонка. Маленького, глупого, отставшего от матери. Трэвис метнул копьё, но промахнулся. Зверёк скрылся в зарослях папоротника. Но Шона, азартная и быстрая, рванула за ним. И через мгновение раздался крик. Они подбежали. Шона лежала на спине, хватаясь за лодыжку. Из рваной раны сочилась кровь. Она попала в один из их же капканов, тщательно замаскированных. — Блять! Блять! Помогите! Паника. Чистая, животная. Трэвис, склонившись над ней, вдруг замер. Он посмотрел на рану, на кровь, ярко-алую на изумрудном мхе и девственно белом снегу, потом на Лотти. И в его глазах что-то щёлкнуло. Это был уже не взгляд на товарища по несчастью. Это был взгляд хищника. — Перевяжем, отнесём в лагерь, — быстро сказала Натали, делая жгут. — Она не дойдёт, — тихо сказал Трэвис. — Истечёт кровью. Или волки учуют. Они уже близко. Слышите? Воцарилась тишина. Где-то вдалеке послышался вой. Или это ветер? Лотти не была уверена. Она смотрела на страдающее лицо Шоны, на кровь, которая капала на землю, на Тревиса с его ножом. И снова увидела его. Оленя. Он стоял между деревьями, невидимый для других. Его янтарные глаза смотрели прямо на неё. И она поняла. Лес голоден. Он требует платы за безопасность. За возможность жить ещё один день. Это не Бог привычный всем. Это древнее, языческое божество грязи и костей. Гниль, живущая под кожей. — Мы не можем её оставить, — голос Лотти прозвучал странно звонко. — И не оставим, — прошипела Натали, затягивая жгут. — Помоги, Трэвис, взвалим её на плечи. Трэвис промолчал. Его пальцы белели на рукояти ножа. Лотти сделала шаг вперёд, став между ним и Шоной. Её сердце колотилось как бешеное, но внутри была ледяная пустота. — Ты не тронешь её. — А что ты предложишь, Лотти? — его голос был полон презрения. — Помолишься? Попросишь своего Бога нас покормить? — Лес уже дал нам пищу, — сказала она, и её собственные слова отдались эхом в её черепе. — Он принял её кровь в землю. Теперь он отдаст нам свою плоть. Но не её. Она указала куда-то в чащу, туда, где скрылся медвежонок. И где, как она теперь знала, не было медведицы. Это была жертва. Принятая. Натали смотрела на неё, широко раскрыв глаза. В них читался ужас, но не от Трэвиса, а от Лотти. От этой внезапной, леденящей уверенности. "К чёрту всю эту мистическую херь" — сказала бы прошлая Нат. Но сейчас она пыталась вспомнить молитвы. Трэвис колебался. Азарт охоты и призрак настоящей пищи боролись в нём с примитивным страхом перед тем, что предлагала эта странная девушка. — Иди, Трэвис, — приказала Лотти. Не повышая голоса. Голосом пророчицы. — Лес ждёт. Он даст знак. Трэвис, заворожённый, исчез между деревьев. Через некоторое время донёсся отчаянный визг, а потом — победный крик. Натали не отрывала взгляда от Лотти. — Что ты только что сделала? — прошептала она. — То, что должно было быть сделано, — ответила Лотти, глядя на плачущую Шону. — Я спасла жизнь. Одной ценой другой. Разве это не божественная справедливость? — Это ненормально. Ты слышишь себя? — А ты предпочитаешь, чтобы Трэвис зарезал Шону прямо здесь? Чтобы мы начали с неё? — Лотти наклонилась к Натали. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Я видела Его, Натали. Он здесь. И у Него есть правила. Я просто пытаюсь их понять, чтобы мы выжили. — Мы все сходим с ума. И ты быстрее всех. — Может, безумие — это и есть единственная ясность здесь. — Сказала Лотти и вдруг улыбнулась. Это не была её прежняя, светлая улыбка. Она была пустая и сочащаяся кровью. Вернулись они втроём, Трэвис волок за собой тушу медвежонка. Это был праздник. Кровь, свежее мясо на костре. Смех, почти истерический. Шону подлатали. Для всех, кроме Натали, Лотти была героиней. Она предвидела. Она направила. Ночью Натали приползла в её укрытие. Дождь стучал по крыше. — Я не могу уснуть. — Прошептала Натали. Она дрожала. — Я тоже. Они лежали рядом, слушая, как другие жуют жареное мясо у костра, смакуя каждый кусок. — Что ты там на самом деле увидела? — спросила Натали в темноту. — Бога. Или дьявола. Или просто голод. Не знаю. Но это реально. Оно смотрело на меня. Оно хочет, чтобы мы играли по его правилам. — А правила какие? Жертвоприношение? Каннибализм? — в голосе Натали снова зазвучала её старая язвительность, но она была хрупкой, как тонкий лёд. — Выживание. Любой ценой. Разве это не то, во что ты всегда верила? Никаких иллюзий, только суровая правда? Натали повернулась к ней. Их носы почти соприкоснулись. — Я верила в то, что мы перегрызём друг другу глотки при первой же возможности. Но я не верила в лесных богов и мистическую хуйню. До сегодняшнего дня. Лотти вопросительно склоняет голову набок. Животные повадки всегда были в ней сильнее. — А теперь я думаю, что если бог и есть, то он точно такой же ублюдок, как и все мы. И ему просто нравится наблюдать. Лотти почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Эта близость, грязная и отчаянная была страшнее и реальнее любого видения. Она потянулась и прикоснулась к щеке Натали, смахивая невидимую слезу или грязь. Кожа под пальцами была горячей. Натали замерла. Потом её рука накрыла руку Лотти. Прикосновение не ощущалось реальным. — Ты пугающая, Лотти Мэтьюз. Лотти промолчала. Их губы встретились в темноте. Это было похоже на попытку почувствовать что-то живое, настоящее, не покрытое заиндевелым ужасом. Нат кусает Лотти за губу и чувствует горячую, почти обжигающую кровь. Попытка мольбы и молитвы. Последние капли человечности теряются в бездонных глазах Лотти. Натали пытается ухватиться за хоть что-то реальное. Они целовались, кусались, цеплялись друг за друга, как утопающие, их руки, грубые и грязные, скользили под рваной одеждой, находя кожу, шрамы, учащённый пульс. Темно, быстро и отчаянно. Это никогда не было про любовь. Я ещё жива. Я ещё чувствую. И это, эта боль, этот позор, этот жар — моё, а не Его. Когда всё кончилось, они лежали, запутавшиеся друг в друге, пытаясь отдышаться. Натали положила голову на грудь Лотти, слушая бешеный стук её сердца. — Что нам всем делать теперь? — Шепчет Нат. Лотти чувствует, как над её головой трескаются фантомные оленьи рога. Она уже под прицелом. — В тебе последней ещё остаётся это. Человечность. Со всеми нашими мерзостями. И ты напоминаешь мне об этом. О том, что я тоже человек. — Лотти говорит медленно, чувствуя, как по спине бежит холодок. Зверя убить сложнее, чем человека. Натали стискивает зубы, улыбка трескается. — Обещаешь не превращаться в полную психопатку? — Не обещаю. Натали фыркнула, и это фырканье было самым прекрасным звуком, который Лотти слышала за последние дни. Потом она добавила, уже серьёзно: — Но если этот твой "Олень" скажет тебе сделать что-то с кем-то из наших… ты сначала скажешь мне. Мы решим вместе. Как партнёры по преступлению. Или по выживанию. Лотти склоняет голову. Партнёрство. Это была новая молитва. Более страшная, чем любая другая. Она кивнула в темноте. — Партнёры. Тёмный шелест ветвей говорит идти дальше. Яркие всполохи огня освещают Его острые рога и пустые глаза. Зверь наблюдает.