Zauberin

Бухенвальд, 1943 год 19 апреля       — Мне скучно, — протянула Любовь.       Битый час она уже ерзала в кресле напротив меня. Уж не знаю, делала ли девушка это, чтобы привлечь к себе внимание или от того, что никак не могла найти удобное положение. Сейчас Любовь закинула свои ноги на спинку, а голова ее свисала с края сиденья.       — Если ты вдруг забыла, то это ты должна меня развлекать, а не я. Спой лучше что-нибудь.       Она с недовольством посмотрела на меня, но, усевшись нормально, вверх головой, все же запела по-русски. Мне очень нравилось ее слушать, особенно в последнее время, когда радио сломалось. Ее голос был нежным и ласковым. Возможно, что, живя мы в другом мире, я встретил бы ее не здесь, а где-нибудь в малом театре. Пела не профессионально, но очень хорошо и, к сожалению, всегда на родном языке. Слов я не понимал, только если урывками и по отдельности, но смысла песни целиком уловить не удавалось. Наверное, Любовь пользовалась этим, и пела что-нибудь уничижительное по отношению к нам, врагам ее родины, но мне было на это все равно.       Я замечтался настолько, что не сразу заметил, как она замолчала.       — Сколько у тебя их было? — вдруг спросила Любовь.       — М... Кого?       — Девушек до меня, которые тебя так же развлекали.       — Двенадцать. Самая долгая — четыре или пять месяцев.       — И что с ними становилось, когда они тебе надоедали? — с совершенно невинным видом поступил этот вопрос, как будто Любовь не догадывалась, не знала о том, что ей ответят.       — Ты же уже знаешь ответ: я их убивал. Хотя они чаще всего предпочитали убивать себя сами.       — Вот как... — она недобро, с издевкой в глубине глаз, сощурилась, — Значит у меня сейчас выбор: или достать тебя своими силами, или проткнуть шею ножом в обед? Даже не знаю, что выбрать...       — Почитай, — предложил я ей, ведь с недавних пор она упорно пыталась постичь это нелегкое занятие. Давалось Любови это с трудом, отчего она быстро уставала и утомлялась.       Но мой вариант отвергли. Отвратительным, совсем не мелодичным, а скорее скрипучим и колючим голосом девушка вдруг запела. Да так громко, что, думаю, это было слышно и на улице.       — Прекрати, — предупреждающе сказал я ей, но в ответ наглая девчонка только прибавила громкости своему ужасному пению. — Прекрати же ты! Ну!       Игнорируя меня, Любовь продолжала действовать на нервы. Ее голос был похож на ор мартовской кошки под окном, которая визжала от отсутствия по близости кота, это было как вилкой по тарелке или как мелом по доске. В конце-концов, я не выдержал этой пытки, ведь ни мой злой взгляд, ни просьбы остановится ее не пугали. Я встал из-за стола. Стремительным шагом приблизился к ней. Я прижал ее к стене и, громко, густо и грубо ругая девчонку на своем языке, тряс за плечи. В эту секунду я впервые был к ней так близко и впервые увидел в серых глазах неподдельный ужас и страх. Любовь пересекла черту, сама не подозревая насколько сильно на самом деле боится ее пересекать.       Дверь неожиданно открылась. В проходе стоял чернявый тощий мальчишка, возрастом едва ли достигшим семнадцати. Полосатая серая роба висела на нем мешком и спадала с узких загорелых плеч. Он испуганно и смущенно смотрел на нас:       — Простите, — только и смог он выдавить из себя.       Все еще разозленный, но все же взявший себя в руки, я отпрянул от Любови и угрожающе взглянул на мальчишку:       — Стучатся не учили, идиот?! Чего тебе?       Кажется, своим бешенным видом, я совсем его напугал. Заикаясь, он практически шептал:       — Я-я... Р-радио чинить...       — Прямо за дверью, — указал я ему в свой кабинет.       Мальчишка кивнул и, косясь на Любовь, прошел в указанную комнату.       Девчонку он тоже заинтересовал по-своему:       — Что значат нашивки на их куртках? — спокойствие вновь отразилось на ее лице.       — Принадлежность. Кто есть кто и за что он тут, — неохотно пояснил я ей, все еще злясь.       — А этот кто?       — А какой у него символ?       — Желтый треугольник, а поверх него синий такой же.       — Еврей эмигрант.       Любовь вдруг приникла к окну и принялась разглядывать всех прохожих.       — А красный с буквой “P”?       — Политический заключенный, поляк.       — А зеленый? — спрашивала она быстрее, чем я успевал отвечать.       — Рецидивист.       — А коричневый треугольник?       — Цыгане.       — А... — едва она успела спросить что-то еще, как я грубо схватил ее за плечо и указал рукой на дверь в кладовку:       — Хватит! Марш в свою каморку и, будь любезна, не вылазь оттуда, — нервный и нетерпеливый мой голос обрушился на нее.       Любовь впервые смотрела на меня не гордо и не строптиво, а, напротив, испуганно. Ничего не сказав, никакой дерзости не выдав, она скрылась за дверью. Еще где-то полчаса оттуда раздавались неприятные звуки крика или царапанья чего-то, но все они остались без моего внимания. Я решил, что не поведусь на очевидное желание довести меня до ее убийства.       На самом деле уже через пару часов я пожалел об этом, но признавать совершенную ошибку и не собирался. Даже починенное радио не спасало от той унылой пустоты и скуки, которые охватили меня с головой. Оказалось, что и молчаливое присутствие кого-то в комнате способно спасать. Само нахождение человека словно бы уже заполняло собой помещение, отгоняя столь ненавистные мне чувства.       Я оторвался от бумаг и поглядел в окно. Серо-грязная унылость не способствовала моему развлечению. Маленькие деревянные бараки стояли друг за другом в ряд среди грязи и сырости. Заключенные в полосатых робах либо маршировали в наказание целыми днями (и это было еще самым слабым из возможных) и кричали что-то особо уничижительное в собственный адрес на потеху солдатам. У нас даже деревьев не росло. Все спилили, кроме тех, что остались за забором, за территорией лагеря. Ни травинки, ни кустика почти что не было. И как при таких пейзажах не впадать в уныние?       В дверь постучали, заставляя меня встрепенуться:       — Войдите, — пригласил я.       Из-за двери выглянул Вейбер, который был куда более живым и жизнерадостным в сравнении со мной.       Разница в возрасте у нас с ним имелась не большая — лет пять-шесть. Он тоже был еще не женат, но в отличие от меня, холостяком Фридрих оставался из-за своей занудности и большого ума. А возможно оттого, что был не слишком красив.       Очкарик с редкими светлыми волосами и козлиной бородкой. Лицо его было худым и вытянутым с торчащими ушами и выпученными глазами. Мелкий и хилый, но шибко мозговитый. Его поэтому на фронт и не взяли, что дохлый телом, посчитали, что на поле боя быстро сгинет, а в тылу умные люди всегда нужны и полезны. В военной академии, по рассказам Фридриха, у него всегда стояли отличные оценки по всем теоретическим предметам, но при этом довольно сильно проседали в практических. Вот его сюда и направили. Едва ли Вейбер был этому рад.       — Все в бумажках ковыряетесь, герр Паульс? — спросил он, косясь на заваленный бюрократией стол.       — Я только этим и занимаюсь. Чего хотел?       Фридрих уселся напротив меня в кресло и достал бутылку портвейна. Для меня всегда оставалось загадкой, где он только умудрялся его доставать с завидной регулярностью.       Захаживал Вейбер не часто, но стабильно раз в две-три недели, чтобы пожаловаться и поговорить ни о чем. Тоска съедала не только меня, она съедала всех в этом паскудном лагере. Но меня его болтовня совсем не спасала.       — Ты же знаешь, — Фридрих разлил по рюмкам и одну поставил передо мной, — с ума схожу от этих долбанных бумажек. Все жду, когда министерство взорвут русские, и мне не придется их заполнять.       — Не говори так, а то уже завтра начнешь свое пребывание здесь в качестве заключенного, — я усердно делал вид, что очень занят работой, чтобы его пытка болтовней кончилась поскорее. Не то, что бы сослуживец был мне не приятен, просто настроения не имелось.       Кисло улыбнувшись, Вейбер залпом опрокинул рюмку и сразу налил еще. Я к своей пока не притрагивался.       — Знаешь, Паульс, иногда мне кажется, что даже у них жизни интереснее, чем у нас с тобой. Маленькие крысы умудряются из подручных средств даже радио сделать, представляешь? Уже четыре таких нашли за последний месяц.       — Да-да, я видел отчеты.       — Мы за это потом отвели их к Детлейфу на “перевоспитание”, но, если честно, даже это уже не забавляет. Сколько бы дней не прошло, а визжат они совершенно одинаково.       Я сочувственно покивал ему головой. Фридрих, не зная, что еще мне рассказать, скучающе оглядел комнату, а затем выпил еще рюмочку. Третью пока наливать не стал. Он знал, что если перепьет, то получит по самые помидоры за не сделанную работу. Мы же все таки арийцы, а не какие-то русские, чтобы пьянствовать на работе.       — А где твоя куколка? — вдруг спросил Вейбер.       — В кладовке, перебирает бумажки.       — Позови хоть ее что ли.       — Нет, — с раздражением ответил я, представляя, что эта дура решит учудить мне на зло.       Вейбер цокнул языком, закатывая глаза:       — Иногда вы невыносимо скучны, герр Паульс.       — Как и все это место в целом, герр Вейбер, как и все это место...       — Думаю, тоже кого-нибудь взять себе на пару дней, — задумчиво произнес он, потирая свою бороду. — Найти бы только симпатичную...       — Боюсь, что искать придется долго.       — Ну тебя! — махнул он рукой и скривился. Не я один дразнил Фридрих за внешность, так что подобные шуточки в свой адрес он воспринимал мужественно и стойко. — Знаешь, отправляясь сюда, я мысленно готовился к тому, что будет страшная нехватка еды или воды, или душа в конце концов! Но не к длительному отсутствию баб под рукой! Вот уж с ними беда постоянная. Лучше бы свинину реже ел, но чаще трахался с кем-нибудь.       — Надо было в юности поменьше за книжками сидеть, — беззлобно поддел я его.       Вейбер, что в школьные годы, что в университетские, судя по его же рассказам, предпочитал шумным вечеринкам ровесников, учебники и зубрежку. Ему на пользу это в конечном итоге, конечно, пошло, но при этом же ушло в минус в ином месте. Умение общаться с противоположным полом у Фридриха валялось почти что под плинтусами, а недотрах зашкаливал под потолком.       Впрочем, в некотором смысле я его понимал, ведь и сам в последнее время испытывал определенный дискомфорт. В последнюю неделю сны сексуального характера участились.       — Легко тебе говорить, когда под боком всегда лакомый кусочек, — сощурился сослуживец и выпил третью рюмку. — Ты же знаешь, Паульс, что дело не в моем высоком интеллекте.       — Конечно, а в твоем косноязычии.       Его голубые глаза недовольно сощурились. Пьяных всегда было легко вывести из себя, особенно если это были военные.       — Иди к черту, — психанул Вейбер, и ушел. Он был славным малым, и я точно знал, что обижаться долго Фридрих не станет.       В состоянии раздробленности от отсутствия Любови, моему телу едва удавалось нормально функционировать. Приход Вейбера в каком-то смысле даже усугубил мое неприятное положение. Я оставался совершенно не способным сосредоточится на работе, не способным удержать ложку и вилку за обедом, не способным слушать радио и новости выказываемые им. Глупая техника улетела в стену, и вновь нуждалась в починке.       Я залпом выпил рюмку портвейна, а оставшуюся бутылку убрал в шкаф.       Под вечер, едва выдерживая оставшийся час работы, я все-таки позвал ее:       — Любовь! — но остался проигнорированным.       Девушка послушно не выходила из кладовой даже на приемы пищи, и, терзаемый раздражением, я считал, что так оно и должно, что не заслуженна ею принесенная еда, ведь вместо развлечений сегодня она мотала мне нервы, но теперь мне это показалось слишком жестоким.       Я заглянул к ней, держа в руках поднос с остывшим ужином.       Девушка спала на полу, укутавшись серым дырявым кардиганом. Мне наконец удалось увидеть ее беззащитной. Впервые Любовь не пряталась от меня за дерзостью, наглостью и ненавистью, впервые ее человеческая натура, душа оставалась не прикрытой, и от того совсем хрупкой. Я никогда не наблюдал за ней спящей, никогда не пытался заглянуть под ту скорлупу бесстрашности и безбашенности столь приглянувшуюся мне, и которую девчонка выстраивала вокруг, дабы не дать саму себя в обиду. Возможно, что лишь только сейчас, в эту самую секунду, она стала для меня человеком разумным. Не игрушкой. Я и сам не мог объяснить себе, что именно так цепляло. Невинность? Нежность? Целомудрие? Мне не удавалось объяснить то притяжение, которое я испытывал. Почти наверняка, во мне говорило многолетнее одиночество, которое преследовало мое существование по пятам, ни на мгновение не упуская из виду, и только сегодня, наконец, сумевшее меня отпустить. Я почувствовал единение с Любовью.       Не удержавшись, я лег рядом с ней. Твердый холодный пол, столь не приятный, отчужденный, ни капли не напрягал. Мне думалось о нем, как о самом желанном ложе. Мой нос утыкался в ее затылок. Ее запах, чистый, естественный, не перебитый глупой тошнотворной парфюмерией, которой столь любили пользоваться арийки. Ее волосы слегка сухие, но мягкие, я перебирал пальцами. Слушал ее дыхание. Воздержание мне тяжко давалось, и, возможно, от того Любовь сейчас казалась настолько привлекательной. Я сам до этой поры не ощущал как тяжело прошли все дни без женщины рядом, без человека. Более мне не удавалось контролировать свои руки, полноправно блуждающие по девичьему телу. И вместе с тем, я до ужаса не хотел ее брать силой.       Ее дыхание, бывшее размеренным и спокойным, сбилось, учащаясь. Любовь более не спала, с ужасом выжидая собственную участь.       — Прошу, разреши, — шептал я ей в шею.       — С каких пор гадким фритцам нужно разрешение русской свиньи на что-либо? — девушка все еще дерзила, но без былых уверенности и запала.       — Молю, разреши хотя бы руками, — я сходил с ума, не иначе, сам не понимая, что мешало взять ее насильно.       — Вы противны мне.       Ее тяжелое, сбивчивое дыхание, ее окаменевшее тело под моими руками ощущалось куда более перепуганным, чем любая другая визжащая подо мной девчонка до нее, смотревшая на меня с открытой ненавистью и ужасом. Лица Любови я не видел.       — Я же столько для тебя сделал, — шепча, произнес я и потянулся рукой к ширинке. Сил терпеть уже не было. — Я настолько тебе отвратителен? — спрашивал я, самоудовлетворяясь одной рукой, а второй залазя под ее одежду.       Любовь не плакала и не кричала, сумбурно дыша. Не пыталась вырваться, ударить или просто хоть как-то остановить меня. Просто пережидала этот самоуничижительный, мучительный момент.       Мне стало мерзко от самого себя, но прекращать действо было поздно. Я почти достиг пика блаженства, и с уверенностью, совершенно смело и беззастенчиво считал, что лучше мгновения, лучше, чем этот отвратительный, насильственный акт самоудовлетворения в моей жизни никогда и ничего не будет.       Я кончил. Еще долго оставался не способен отдышаться. Кровь била в ушах, а ноздри заполнялись запахом ее волос. Любовь. В каком бы смысле не было произнесено это слово моим сознанием, приятнее я ничего не ощущал и не слышал.       — Вы закончили? — сурово и мрачно спросила Любовь, все еще лежа ко мне спиной, с моей рукой под платьем, покоившейся на ее груди.       Точно ошпарившись, ладонь выскочила из под ее одежды, и я перевернулся на спину. Возможно, нега удовлетворения еще долго разливалась бы по мне, не задай девушка этого вопроса. Стало удушающе мерзко. Мне даже показалось, что было бы гораздо менее отвратительно и уничижительно по отношению к ней, если бы я взял ее совсем, полностью, чем так, как это сейчас случилось.       — Прости.       — Вам не за что извинятся, — голос ее был холоден и тверд как пол подо мной. — Я здесь, чтобы вас развлекать. В этом смысл моего пребывания. Вот этим мы сейчас и занимались.       Живот скрутило и, кажется, ужин начинал проситься наружу. От столь бесстрастного заявления, стало не по себе, даже не смотря на то, что это являлось чистейшей правдой.       — Но... впредь предупреждайте о таком, ладно? — секундная мольба мелькнула в ее словах.       — Хорошо.       В этом имелся смысл, хоть и совершенно бесполезный. Как будто бы, если я стану заранее говорить Любови о своих намереньях будет создаваться иллюзия псевдосогласия и выбора, который как будто бы у нее будет иметься. Насилие ведь обычно не предсказуемо, неожиданно, случайно. Ни один маньяк не станет предупреждать свою жертву о том, что собирается ее потрошить или сексуально домогаться. А тут я сказал, она услышала, и все со всем словно согласны и всем обо всем известно. Вот, кажется, и нет насильника.       Но даже такие рассуждения не спасали меня от мерзости и желчи расползавшихся по телу в эту минуту.       Я встал и вышел, оставив ее одну.       Вглядываясь в свое отражение, глаза находили абсолютно привычную картину: чернобровое лицо, с тяжелой квадратной нижней челюстью, мелкими голубыми глазами, сурово смотрящими на всех, носом с горбинкой и тонкими сухими губами, которых едва ли кто-то касался. Лицо мое. Привычное, совершенно обычное, типичное, то, которое я вижу изо дня в день, а вместе с тем донельзя иное и чужеродное. Точно в саже измазался или чем-то липком.       Я вымыл руки, сменил штаны.       В последующие дни мы произошедшее более никак не обсуждали.