Подглядывая за королем

Советница при темерской короне Трисс Меригольд распахнула дверь своего вызимского дома, вдохнула смесь запахов пыли, засохшей грязи и крысиного помета, и решила, что у нее пока совершенно нет настроения сидеть в четырех стенах и наколдовывать новую мебель. Пожалуй, для начала она навестит свою коллегу Кейру Мец, которая не первый год уже была советницей при короне. В конце-то концов, что плохого в том, чтобы повидаться с давней приятельницей, обменяться последними новостями и – что не менее важно, чем свежие сплетни, – убедиться, что им по-прежнему нечего делить, ведь всё-таки у них общие цели. Вызима не сильно изменилась за короткое время её отсутствия, не считая зловещей проплешины, оставленной на лице города очередным погромом выселок, где жили нелюди. Но Трисс это не очень беспокоило: столица не в первый раз принимала на себя удары судьбы, оправится и от этого. Кейра Мец жила в Купеческом квартале. Дом, который Его Величество подарил своей советнице, ранее принадлежал одному зажиточному торговцу, чья жизнь преждевременно оборвалась ввиду тяжкой болезни (недостаточной дальновидности и обострения наглости, что, говорят, привело его к вывернутым суставам и обширной кровопотере). Прежний хозяин обустраивал всё на свой вкус, и получилось аляповато, как сказочный пряничный домик, набитый охотничьими трофеями. Однако когда король дарит тебе дом – ты не ворчишь на голову лося над кроватью, а принимаешь с благодарностью, мысленно уже строя планы, на что лучше заменить уродливое чучело медведя в холле и какие именно банкетки будут хорошо смотреться возле камина. Свой дом Кейра Мец обставила так, как обычно северяне представляют себе туссентский будуар, однако это странным образом выглядело удивительно приятно. Многие, заполучив усердным трудом богатства, не приобретают при этом достаточно тонкого вкуса, и дома их выглядят как коробки с украшениями, которые хорошенько потрясли, прежде чем открыть: резьба, вычурные лампы, картины и чучела громоздятся без всякой гармонии, красивые вещи дурно влияют друг на друга, и самое изящное кресло, задавленное со всех сторон скульптурами, парадными доспехами и резьбой, выглядит не лучше позолоченной груды хлама. Кейра же, прекрасно усвоив уроки наставниц из Аретузы, обставила всё так, что каждая мелочь оказалась как нельзя на своем месте. Так всё и было, дом не строили, он возник: узоры сами проступили на перилах лестниц, глазурь сама вывела узоры на облицовке каминов, а щит с темерскими лилиями (как-никак, хозяйка дома служит напрямую короне!) сам расцвел на стене. О чародейской специализации Кейры можно было догадаться разве что по галерее зачарованных цветов, не вянущих в любое время года. Меригольд проводили в гостиную, где горел слабо натопленный камин, весь в глянцевито поблескивающих изразцах, делавших его похожим на друзу агата. На столе рядом накрыли низкий столик. На маленьких тарелочках теснились бутерброды, настолько крохотные, что их следовало бы назвать издевкой над аппетитом, рассыпчатый кекс, похожий на нагромождение миниатюрных глыб песчаника, сыры, орехи и кувшин. Кейра основательно подготовилась к вечеру! Также на столике, возвышаясь над тарелочками и чашечками, располагалось нечто вроде большого блюда из полупрозрачного камня на подставке с высокими широкими ножками. Когда служанка открыла дверь и Меригольд зашла в комнату, Мец как раз склонилась над «блюдом», плавно двигая пальцами, будто подражая колыханию водорослей на слабом течении. Внутри «блюда» медленно клубился белый дым. Похожим образом чуть колыхались короткие пышные рукава платья Мец, сшитого из столь тонкого шелка, что лишь обилие слоев ткани делало его хоть сколько-то приличным. – К вам госпожа Меригольд, – чирикнула служанка, приседая в книксене. Кейра резко подняла голову и всплеснула руками, узкие золотые браслеты на запястьях ответили легким шелестом. – Дорогая моя, ты как нельзя вовремя! – расцеловав Меригольд в обе щеки, Кейра потянула ее к дивану. – Располагайся, располагайся. Вот-вот начнется. – Что начнется? – Одно из наиболее увлекательных представлений, какое только можно найти при темерском дворе. На столике уже возникал, словно сплетаясь из искр, второй небольшой бокал. Кейра снова склонилась над «блюдом», продолжая заклинание с расторопностью человека, давно заучившего наизусть магическую формулу, и меж делом разговаривая, как будто чары едва ли требовали от нее сосредоточенности. – Не сомневаюсь, что ты узнала Зеркало Прорицателя. Прислали из Ковира с полгода назад. Там добывают лучший кварц для этих целей. – Серебряный кувшин плавно взмыл в воздух, чтобы наполнить бокал Трисс. – Здесь, благодарение богам, не Скеллиге, но ты меня знаешь: охоты, турниры, учения, собачьи бои и прочие мужские увеселения, которые так любит Его Величество, никогда меня не увлекали. Когда на Его Величество находит блажь закатить состязание менестрелей – это мне куда больше по нраву. Жаль только, что Его Величество предпочитает меч перу и лютне. Он ведь может быть совершенно очарователен, когда приходит в лирическое расположение духа! Но ни одна его дама еще не преуспела в том, чтобы его переучить и наставить на путь истинной галантности, что лично я нахожу просто возмутительным! Однако мне удалось даже при этом вопиюще неотесанном дворе найти кое-что по-настоящему интересное. Почти как туссентские романы, только взаправду, прямо перед тобой. Никаких выдумок, одни лишь безжалостные факты. И должна тебе сказать реальность порой куда интереснее, чем стихи! Закончив с настройкой «блюда», Кейра двумя пальцами отломила от кекса истекающий сиропом кусок и отправила его в рот. Дым в кварцевом «блюде» начал сгущаться, принимать формы, из матовой пелены проступили очертания комнаты, контуры набирали цвет, становясь всё ярче. Уже доносились приглушенные шаги, неразборчивое лопотание голосов, среди которых всё более явственно выступал узнаваемый голос Фольтеста. – Но ведь это… – Трисс замялась, подбирая слова. Дурно? Неприлично? Неэтично? Но взгляд Кейры, которым она наградила подругу, выразительно напомнил, что не участнице Ложи читать нотации об этичности своей же соратнице. – Моя обязанность как советницы знать, что творится на душе монарха, чтобы быть во всеоружии. Предупрежден значит вооружен, кажется, так говорят на родине нашей дорогой Фрингильи. То, что это еще и весело, – приятное дополнение. – Запив кекс щедрым глотком вина, Кейра подложила под спину туго набитые подушки. – А сегодня намечается особо интересный разговор. Командир Синих Полосок, ты его наверняка помнишь, вернулся с задания, которое ему совсе-ем не поручали и в ходе которого он едва не сложил свою буйную голову. Опять. И сейчас ему предстоит докладывать Фольтесту о своем самоуправстве. Давай же, устраивайся поудобнее, угощайся. Ханна готовит восхитительно, у меня ни разу не возникло необходимости магически улучшать вкус ее стряпни! Трисс отпила немного вина. Сладкое до приторности и густое оно больше напоминало ликер, нежели вино. Ей все еще казалось, что Кейра затеяла что-то неправильное, но Кейра говорила о «зрелище» так беззаботно, что это неприятное ощущение отступало. Туман в Зеркале окончательно рассеялся, и комната выступила так отчетливо, будто чародейки наблюдали через окошко возле самого потолка. Виден был рабочий кабинет короля во всех деталях – шкафы с книгами, карты, доспехи на стойках, герб Темерии на щите. Всё, как полагается. Фольтест, сменивший латный доспех на длинное сюрко и широкую, плотную кожаную пелерину, казался бронированной осадной машиной, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. В своем раздражении он не мог усидеть за письменным столом, поэтому встал перед ним, опираясь о край бедром и сложив руки на груди. Когда слуга с поклоном сообщил о посетителе, Фольтест нетерпеливо выругался. – Гоните уже сюда этого барана! А все остальные – прочь с глаз моих, а то влетит за компанию. Если Фольтест напоминал взведенный требушет – мрачный, предвещающий разрушение и смерть – Вернон Роше выглядел жизнеутверждающе как шибеница. С синяками под глазами, с обветренными, потрескавшимися губами, он смотрел на короля исподлобья, предчувствуя расправу. Плечи он держал чуть кособоко, как будто под гамбезоном скрывались перевязки. Кажется, он совсем недавно спешился, – не успел даже стряхнуть с сапог дорожную пыль. Трисс от одного его вида примерещился запах, которым разит от солдатни – пот, кровь, лоснящаяся от грязи и кожного сала ткань, – и она подавила невольный порыв прикрыть лицо надушенным платком. Кейра понимающе закивала. – Согласна, худшая часть совещаний – все эти смердящие мужланы. Просто невыносимо. Поэтому Зеркало куда удобнее! – она чуть повела кончиками пальцев и кувшин снова наполнил их с Трисс бокалы. – Твоё здоровье, дорогая. Вернон Роше открыл рот, чтобы начать доклад, но не успел произнести и слова. Фольтест поднял руку, требуя тишины. – Если память меня не подводит – а я знаю, что не подводит, – ты на службе уже лет пятнадцать, – произнес он так холодно, что и наблюдавшей издалека Трисс показалось, что она в чем-то серьезном провинилась. Даже Кейра чуть заерзала, закидывая ногу на ногу и накручивая на палец длинную светлую прядь. – Примерно сто восемьдесят месяцев. Почти все эти сто восемьдесят месяцев на тебя тратили время офицеры, обученные и, между прочим, состоящие на жаловании, чтобы вбить в твою голову знания о войне и о мире. Добавим к этому сто восемьдесят месяцев работы кметов, которые как-то обеспечивали твою никчемную жизнь жратвой и бухлом. И шестьдесят месяцев работы вызимских кузнецов и портных, которые регулярно делают тебе оружие, доспехи и сапоги, чтобы ты не ходил босой, голый и с дрыном заместо меча. И еще двенадцать месяцев выписанного, прошу заметить, из Оксенфурта, странного заикающегося грамотея, который бился над тем, чтобы ты хотя бы в общих чертах понимал, что пишут остроухие в своих бумажках. – Фольтест сделал глубокий, чуть дрожащий вдох. – И всё это ты решил послать нахуй. Ты решил нахуй послать меня, Темерию и всех тех, кто вкладывался в тебя, чертов ты нахал Вернон Роше. Как я в тебе, сука, разочарован. Если ты не видишь никакой ценности в себе и считаешь, что сдохнуть где-нибудь под кустом – самое оно, то ты подумай, сука, какую ценность в тебя заложили другие люди. Подумай над этим, осознай, преисполнись и начинай, сука, раскаиваться за свой необдуманный проступок! Роше на упреки не отвечал. Всё так же смотря на Фольтеста без тени почтительного страха, но с полным смирением, он разве что едва заметно переносил вес с ноги на ногу и, глубоко дыша, раздувал ноздри, точно норовистый конь, уставший от неподвижности, и его молчание лишь больше злило короля. – Знает кошка, чье мясо съела! – смеялась Кейра. – Знает, что не подумал, прежде чем бросаться громить лагерь бандитов, вот и молчит! – кинув в рот обвалянный в сахарной пудре орешек, Кейра указательным пальцем нарисовала в воздухе сложную фигуру. Изображение в Зеркале увеличилось. Трисс невольно подалась вперед. Хмурясь, Роше выглядел так, будто мысленно перепроверял расчеты Фольтеста, переводя месяцы в деньги. Вблизи стало куда лучше видно, что Роше чертовски вымотался, что он, спеша в столицу, не первый день забывал о бритве, что встречный холодный ветер хлестал его колкой пылью, от чего кожа казалась высохшей, загрубевшей, и сильнее проступили морщины возле крыльев носа. Видны были и нитки широких сосудов в уставших глазах. Нет, черты лица у Роше оставались приятными, мужественно-угловатыми, а темные ресницы хорошо подчеркивали выразительность взгляда, и, пожалуй, кто-то счел бы его привлекательным, если бы не общая неотесанность, помноженная на известный в определенных кругах мерзкий характер и вспыльчивость. – Идиот! – рявкнул Фольтест, не в силах больше сохранять спокойствие. Роше на мгновение закрыл глаза и снова поднял взгляд на короля. – Тупоголовый кретин! – Фольтест принялся ходить вокруг него, точно подбирающаяся к добыче хищная птица, продолжая ругаться. – Тебе кто приказывал туда лезть?! Я? Не приказывал я тебе ничего подобного! А если уж ты решил, что надо разобраться с проблемой – почему не мог послать своих людей? Надо обязательно самолично в самую гущу самой жопы? И все скрыть от меня, чтобы я узнал об этом от третьих лиц? Ты умудрился пережить эту войну – и попробовал бы мне только нарушить приказ! – зачем теперь-то пытаться героически помереть?! Ты хоть понимаешь, что твоя голова стоит дороже, чем табун армейских лошадей не потому, что на неё можно надеть шаперон?! Роше начинал дышать чаще, выговор очевидно выводил его из себя, и он держался на последних ошметках силы воли, ведь перечить королю опасно. Будь они магами, – подумала Трисс – воздух бы уже искрил в самом прямом смысле. Вместо этого чувствовалось тяжелое, изматывающее напряжение, нараставшее с каждым мгновением. – А Его Величество сегодня разошелся! – подмигивая, отметила Кейра, пока неугомонный кувшин снова наполнял бокалы. Трисс же неожиданно ощутила волну сочувствия. Да, Фольтест эксцентричен, но он не самодур. Он не чинит жестокостей ради жестокости и не творит глупостей просто потому, что не позволил себе предварительно подумать. Он не стал бы унижать офицера на глазах других, потому и срывал злость за закрытыми дверьми, а то, что Фольтест так распинался сейчас, опускаясь до крика и ругани, показывало, что самоуправство Роше задело действительно болезненную, потаенную струну души. В голосе Фольтеста звучал не только совершенно справедливый гнев на нерадивого солдата, нарушившего незыблемую святую иерархию, но и… и страх? Железный Фольтест, отважный воитель, герой Северной войны, столкнувшись с возможностью потерять (и, очевидно, не впервой!), испытал безграничный ужас, который не умел ни осознать, ни озвучить, и именно потому так злился. Воспитанный, чтобы воевать и править, а не чувствовать, он не мог совладать с бурей тревоги и боли и поэтому ругался, грязно и отчаянно, словно только эта ругань могла облегчить его терзания. Неожиданно Вернон Роше наконец посчитал разумным возразить: «Сведения разведки указывали на то, что мне лучше…» – и явно просчитался. Фольтест взвился, будто его хлестнули кнутом. – У тебя есть люди в подчинении, тебе не надо самому быть везде! Ты не должен разрываться в лоскуты, бегая между одним убогим лагерем бандитов и другим! – воскликнул Фольтест и, резко подойдя ближе, дернул в сторону ворот синего гамбезона Роше, открывая видную даже через нижнюю рубаху светлую полосу бинта, идущего через трапециевидную мышцу. – И ты еще позволил себя ранить! Какое возмутительное неуважение! Подумать только: безвестный безграмотный голодранец, из дерьма едва вынырнувший, дотянулся до тебя. Это не тебя он ранил, – он Темерию ранил, меня, слышишь?! Последнее Фольтест почти выкрикнул, мученически сгребая в горсть ткань своего алого сюрко аккурат над сердцем. Роше попытался было возразить, и Фольтест, выплюнув еще одно едкое ругательство, занес руку. Казалось, сейчас Его Величество отвесит строптивому командору унизительный, простецкий подзатыльник – но вместо этого Фольтест вдруг сгреб Вернона двумя руками за ворот гамбезона, притянул к себе и впился в его губы. Целуя без малейшей нежности, но с отчаянной грубостью и таким пылом, что это выглядело почти жутко. Трисс поняла, что сидит, открыв рот. – У нашего короля большое и пылкое сердце, – совершенно по-девичьи хихикнула Кейра, игриво поводя бровями. От вина или от волнения у нее уже разрумянились щеки. – Признай, ты тоже не ожидала. О, знала бы ты, как я удивилась, когда все сложилось в общую картину! – оставив бокал парить в воздухе, она скинула туфли и, устроив ступни на банкетке, с наслаждением потянулась, слегка двигая пальцами ног. – Конечно, я и не думала пристально следить за этим Роше, когда он еще числился простым стражником. Какой резон запоминать каждого солдатика, которых тут на каждом углу по двое стоит, верно? А потом – никто враз становится кем-то! И еще каким кем-то! Овладевшее Роше оцепенение спало. Он ответил на поцелуй с такой яростью, как будто без этого погиб бы, просто упал замертво. Кейра досадливо вздохнула. Быстро оправив широкий вырез платья, она принялась перебирать бусины своего длинного ожерелья. Румянец двинулся к шее, к груди. – Ах, как же действительно жалко, что они никогда мне не расскажут, как все так получилось. Это ведь не случайная блажь. Как я поняла, это не первый год длится, а большое и пылкое сердце нашего короля всё не устало и не пресытилось. Там наверняка скрыта интереснейшая история! Трисс особенно хорошо вдруг стало ясно, почему Роше за годы службы не нажил состояния, не обзавелся титулом и домом, деля свое время между казармами и походами, – в Вызиме его ждала куда более ценная награда, которую не измерить в презренном золоте и каких-то там званиях. За титулами пусть гоняются те, кто не нашел в своей жизни иной смысл. А Вернон Роше знает, зачем он живет: зайти в огонь и сгореть дотла, если только король прикажет. А даже если не прикажет, но это будет необходимо – Роше не станет колебаться и секунды. Он как никто готов умереть за своего короля и Темерию. И жить ради них. Даже если иногда ради этого придется нарушить правила и выполнить приказ, который ему не давали. Все эти возвышенные материи возмутительно не сочетались с демонстрацией совершенно животных, плотских страстей, с жадными поцелуями, с тяжелым дыханием. Тем, как Фольтест, потянув Роше за собой к столу, снова оперся о край, но теперь вворачивая бедро промеж ног Роше, и как Роше судорожно вскинулся, силясь прижаться к нему всем телом. – Невыносимый. Самонадеянный. Мальчишка. – На выдохах произносил Фольтест, осыпая поцелуями то лицо, то шею Вернона, а то и сжимая зубами кожу над артерией, от чего Роше весь вздрагивал, шумно втягивая воздух. – Не смей. Просто не смей, слышишь? Смотреть на это было недопустимо. Но не смотреть не представлялось возможным. Трисс нервно облизнула губы. Странно было думать, что её, отнюдь не первокурсницу Аретузы, еще может что-то смутить или удивить. Она-то полагала, что знает мир людских страстей, но, столкнувшись с таким зрелищем, ощутила, что дыхание невольно становится чаще от смятения и… и чего-то категорически неправильного. Боги, им ведь совсем не стоит за этим наблюдать. Совсем не надо оказываться так близко, чтобы слышать дыхание, видеть тончайшие нити слюны, протянувшиеся от губ к губам из-за чрезмерно пылких поцелуев, видеть, как унизанные кольцами руки Фольтеста рывком избавили Роше от шаперона и вплелись в коротко остриженные волосы. Это – слишком. Лишнее. Не надо. Однако Кейра не отводила взгляда и с рассеянной улыбкой на раскрасневшихся губах, нервно, часто проводила кончиками пальцев по своим тонким золотым браслетам: она наблюдала за увлекательным представлением, не видя за ним людей. И Трисс тоже не находила в себе сил (а может и желания) отвернуться. Потому что она видела людей. Которые едва ли умели говорить о том, что творится на душе, и предпочитали речам действия. Роше же взял Фольтеста за запястья, поднес его ладони к своим губам и, поочередно расцеловав костяшки, прижался к внутренней стороне рук щетинистыми скулами, прямо-таки ластясь. Трисс, не сдержавшись, ахнула: подобного она ожидала от Роше еще меньше, чем рьяных поцелуев. Кейра попыталась наколдовать веер, но не справилась и, снова закинув ногу на ногу, принялась обмахиваться ладонью. Такой ли в самом деле неотесанный грубиян этот хмурый командир? Неужели он провел всех, скрыв под гамбезоном и резкостью манер способность вести себя так, почти – страшно сказать – нежно? Или эта ласка просто предназначалась одному лишь человеку на всем белом свете, а значит у иных не было и шанса распознать подобное за броней?.. Выражение лица Фольтеста резко смягчилось. Ни следа гнева, только яркий румянец мог выдать то, что несколько мгновений назад Фольтест был вне себя от злости и ругал своего командора на чем свет стоит. Сколько времени ни провела Трисс при дворе, доселе она не видела Железного Фольтеста таким — в глазах ясно читалось неописуемое облегчение, будто самый страшный кошмар обошел стороной. Это пугало. И интриговало. Вздохнув, Фольтест обхватил Роше двумя руками, обнимая крепко, но бережно, чтобы не потревожить повязку под гамбезоном, и, легко скользя губами по изгибу шеи, что-то зашептал ему в самое ухо. Трисс наклонилась ближе к Зеркалу, чтобы услышать, и её лицо обдало удушливой волной абсолютной растерянности – Фольтест вдруг оторвался от уже покрытой алыми следами шеи Вернона Роше, посмотрел прямо на чародеек и одними губами произнес: «Завидуйте!»