114 кабинет

С самого детства моя семья пророчила мне театральное будущее и уверяла, что у меня есть талант. Вообще, у каждого ребёнка есть какой-то талант — его просто нужно найти и развивать. Чаще всего таланты проявляются в детстве, а ближе к подростковому возрасту ребёнок начинает зажиматься под давлением общества и других обстоятельств. Таким ребёнком была и я. Раньше я ходила в киностудию, где даже выступала, но после развода родителей перестала вообще куда-либо ходить. И вот снова началось первое сентября, и мама тут как тут со своим: — Ты должна чем-то заниматься. Нельзя же после школы просто сидеть дома в телефоне, надо развиваться и стремиться к чему-то. Возможно, она была права, но мне казалось, что уроков в школе будет достаточно, чтобы обеспечить себе будущее. И вот, спустя несколько часов уговоров, я уже сидела в салоне машины, уткнувшись в телефон, и ждала, когда мама выйдет из дома и мы наконец поедем. Вскоре мама вышла — накрашенная и одетая в красивое клетчатое платье, которое сидело на ней идеально, будто было создано специально для неё. Я не видела её такой давно. — Что сегодня за праздник такой? — с интересом спросила я. Мама ответила: — Нужно одеваться по-разному, менять что-то в жизни. После этих слов она провернула ключ зажигания, и мы поехали. В салоне машины было жарко, даже душно. По ощущениям мы ехали минут сорок. И вот мы наконец подъехали к большому серому зданию, на котором синими буквами было выведено «Киностудия». Здание было выложено большими гладкими серыми панелями, а на первых этажах располагались большие окна. Мы зашли внутрь, и перед нами сразу открылся просторный холл и пост с охранником. Там пахло пылью и немного сыростью. Заметив нас, охранник — лысый мужчина с бородой, которому явно было больше сорока, — хриплым, басистым голосом спросил: — Вам куда и к кому? Моя мама слегка улыбнулась и сказала: — Нам в сотый кабинет, к Снежане Борисовне. Охранник немного задумался и указал рукой вперёд, в узкий коридор, освещённый лишь тусклыми лампами. — Вам туда. На двери написан номер кабинета. Поблагодарив его, мама потащила меня в сторону коридора. Мы прошли три двери и остановились у массивной деревянной двери с круглой ручкой и золотой надписью «100 кабинет». Мама постучала в дверь, и оттуда послышался высокий, немного писклявый голос: — Войдите. Мама потянула за ручку, и дверь со скрипом открылась. Перед нами предстал небольшой кабинет. Слева от меня стоял большой шкаф, из которого торчала чья-то чёрная куртка, хотя было тепло. Я перевела взгляд направо и увидела большой стол, на краю которого стояли стопки документов. Вдоль стены были полки с различными наградами, а чуть дальше — большое окно, возле которого стояла та самая Снежана Борисовна — высокая, немного пухлая женщина с блондинистыми волосами и маленькими злыми карими глазами. Мама прервала неловкую тишину: — Здравствуйте, мы бы хотели записаться к вам в студию на актёрское мастерство. — Здравствуйте… ох, да, совсем забыла, — произнесла она. — Вы, должно быть, Алла? — Да, — ответила мама. — А это ваша дочка Аня? — перевела она взгляд на меня. От её колкого взгляда мне стало холодно, несмотря на душный кабинет. — Хорошо, что вы пришли. У нас в группе сейчас очень мало людей. Присаживайтесь, мне нужно обсудить с вами пару моментов. Директор начала рассказывать о том, что их группа ездила выступать за границу, что нужны знания иностранных языков и как сложно всё организовать. Мне это было не особо интересно, я слушала вполуха и рассматривала пейзаж за окном. Впрочем, он тоже был не особо интересен: голый асфальт, редко проезжающие машины и проходящие прохожие. И тут меня окликнула Снежана Борисовна: — Итак, общие моменты мы обсудили, а теперь пойдём — покажешь, что ты умеешь. С этими словами она подошла к столу, открыла верхний ящик и достала связку звенящих ключей. Пройдя вперёд, она открыла массивную высокую дверь кабинета и придержала её, чтобы я могла пройти. Моя мама осталась подписывать какие-то документы. Мы прошли немного вперёд и остановились перед похожей дверью с номером 114. Она вставила ключ в замочную скважину и с трудом провернула его. Дверь снова скрипнула, и она придержала её для меня. Я быстро проскользнула внутрь. Это был кабинет с деревянным, поцарапанным полом. В углу стоял шкаф, похожий на тот, что был в кабинете директрисы, только меньше и более шаткий. Возле стены стоял стол из ярко-зелёной фанеры. В большие прямоугольные окна пробивался тёплый солнечный свет, который бил мне в глаза — бледнокожей тринадцатилетней девочке с короткими волосами до плеч и карими глазами. Директриса зашла в кабинет и встала передо мной. — Итак, твоя мама говорила, что ты раньше занималась в киностудии? — Да… — тихо и неуверенно сказала я. — Хорошо. Можешь что-нибудь спеть? Я начала вспоминать песни, которые знала, и вспомнила одну — с моего последнего выступления в другой киностудии. Я встала ближе к стене, сделала глубокий вдох и начала петь: «Чи ви чуєте цей спів, спів лютуючих людей…» Мой голос казался мне хриплым и слишком высоким. Лицо горело не только от жары, но и от стыда, который поднимался где-то из грудной клетки. Директриса хлопнула в ладоши — тем самым звуком, которым обычно заканчивают этюд или представление. — Так, это хорошо. Значит, петь ты умеешь. А танец? Можешь что-нибудь станцевать? И на этот раз я тоже знала, что исполнить. В позапрошлом году мы ставили танец под эту песню, и я его ещё помнила. Я снова начала петь, одновременно выполняя движения танца (тогда мы танцевали его вшестером). Через долгие и мучительные тридцать секунд директриса снова хлопнула в ладоши: — Неплохо, неплохо. На уроках тебя ещё немного подправят. Вообще, конфетку из тебя сделаем. С этими словами она подошла к двери, открыла её, придерживая для меня, затем закрыла обратно на ключ и проводила меня к маме. — Ну, в принципе, мне всё подходит. Отличная девочка, талантливая. Ждём вас во вторник в 16:00. И мы с мамой покинули кабинет.