Tear You Apart

Танец. Вот на что это похоже.   Ньют заторможенно моргнул, потерянно глядя на лежащий перед ним на столе крошечный фрагмент сердца кайдзю так, как будто впервые в жизни его увидел, а не дотошно колупал последние несколько часов. Музыка на шаффле тихонько мурлыкала из колонок несмотря на то, что в лаборатории он был в гордом одиночестве – ни намека на присутствие Германна, хотя время медленно, но верно уже склонялось к полудню. Но желания прибавлять громкость, как и его коллега, отсутствовало – от недосыпа нещадно раскалывалась голова.   …Got a big plan, this mindset maybe it’s right At the right place and right time, maybe tonight And the whisper or handshake sending a sign Wanna make out and kiss hard, wait never mind…   Вчерашний день был слишком уж перенасыщен событиями для и без того подвижно-хаотичной психики Гейзлера. Как-никак они все-таки выиграли войну и закрыли Разлом, а он в соло попал за одни сутки в большее количество приключений, чем наверное случались с ним за всю жизнь. Биолог был практически уверен, что вырубится мертвецки глубоким сном, как только его голова коснется подушки. Но вместо этого, он безуспешно провертелся раз 30 вокруг своей оси как в центрифуге, изредка выпадая из реальности и вновь возвращаясь к ней против своей воли. И наконец, решив, что будет гораздо больше смысла поработать, чем продолжать бесцельно ворочаться в кровати, Ньют прошмыгнул в лабораторию, пока слабо светящиеся в темноте часы над его кроватью информировали о том, что у нормальных людей сейчас пять утра.   Либо на спарринг на дрифт-совместимость, который всегда проводят, чтобы выбрать наилучшую комбинацию среди пилотов Егерей. Чем их вечные препирательства отличаются от тыкания друг в друга палкой?   Тяжело вздохнув, Ньют отложил скальпель, который практически врос в беспечно голую руку, и прогнал очки с носа в недра торчащих во все стороны волос, убрав последнее препятствие между ним и желанием с усилием потереть глаза. Левый, по-прежнему с багряно-красным белком, неприятно саднил. Нет, ну а с другой стороны, а что он хотел, сигая в дрифт с завидной регулярностью без малейшей подготовки, на которую рейнджеры тратили не одну и не две недели… Спасибо что глаз вообще остался и что до сих пор еще в состоянии воспринимать какую-либо визуальную информацию. Гейзлер практически слышал у себя в голове укоряющий бубнеж Готлиба на тему того, что его товарищ по лаборатории с шестью докторскими степенями сначала сидит по локти в токсичных внутренностях инопланетных захватчиков, а потом лезет руками в глаза, не удосужившись даже минимально их сполоснуть. С тем же успехом можно было сразу пальцы в розетку совать – и то, бесславная кончина будет гораздо более быстрой и безболезненной, но без номинации на премию Дарвина. Интересно, а есть ли у этой палки название? А то просто палка как-то несолидно…   Входная дверь гулко лязгнула, оборвав очередной виток сумбурных мыслей, и в образовавшийся проем, хромая, проскользнуло совершенно размытое, но до боли знакомое пятно, даже в расфокусе состоящее в основном из острых углов, в котором Ньют опознал своего товарища. Силуэт на секунду замер, и Гейзлер скорее догадался, чем увидел, что Германн пробежался по нему взглядом с ног до головы.   — Выглядишь кошмарно, — проскрипел Готлиб в лучших традициях несмазанной (а точнее нещадно заспанной) телеги.   Биолог легким движением руки вернул миру резкость и теперь в высоком качестве смог насладиться видом своего коллеги, который, несмотря на все попытки, выглядеть как обычно презентабельно и аккуратно, больше всего походил на человека, по которому парой минут ранее прошелся Егерь. В свободной руке он ловко держал две кружки и запах свежесваренного кофе приятно защекотал Ньюту нос.   — И тебе доброе утро Герм! Вижу, ты великолепно сегодня выспался… Это что для меня?   Ньютон вопросительно кивнул головой в сторону ароматно благоухающих керамических емкостей. Германн несколько лишних мгновений обрабатывал полученный вопрос, бездумно переводя взгляд с товарища на напитки. Где-то на задворках сознания Гейзлера зашевелилось что-то подозрительно похожее на смущение, но он не был до конца уверен, что это ощущение принадлежит ему. После всех этих приключений, он не доверял своему вечно мельтешащему мозгу в разы больше обычного.   Готлиб наконец отмер и пересек разграничительную желтую линию, внимательно глядя себе под ноги.    — Я, конечно, страшно не выспался, но не настолько, чтобы в одно лицо употребить столько кофе за один раз… К тому же это скорее меня добьет окончательно, чем поможет.   Он замолк, замерев возле стола биолога, и окинул взглядом пасьянс из внутренностей, пылящихся на рабочем столе.   — Я тут все мучаюсь с составлением подробной схемы сердечных клапанов, — доверительно пробормотал Ньют, — мне кажется, что я что-то упустил, потому что это, — он дополнительно обвел пальцем свою расчелененку, — никак не сойдется окончательно в единую логичную систему…    — Возможно, тебе все-таки нужно попробовать нормально поспать, — рассеяно пробормотал математик, пока его взгляд с сердца кайдзю скользнул дальше и споткнулся об открытую бутылку энергетика, которую Гейзлер подцепил по дороге в лабораторию из своего стратегического запаса на самые тяжелые дни и бессонные шаттердомские ночи.   — Либо позавтракать чем-то кроме энергетика, ты так не доживешь и до сорока. Не уверен даже, что тебе стоит еще и кофе к этому прибавлять…   Биолог оторопело обернулся, чтобы внимательно вглядеться в лицо коллеги, и визуально дополнительно убедиться, что он медленно не сходит с ума. Это что забота? Доктора Германна Готлиба теперь волнует, что он ест и как спит? Точнее нет, не так, его что-то волнует?    Математик же продолжал пространно смотреть куда угодно, кроме лица товарища.   — Герм, не волнуйся, я еще всех вас переживу. Пожалуйста, отдай мне этот напиток богов, иначе я скоро с ума сойду от этого великолепного запаха…   Ньютон тут же запнулся. Запах. Пахнет слишком вкусно, чтобы это был обычный кофе, которой можно заполучить в столовой, и то при условии, если ты выиграешь утреннюю битву за него со всеми остальными обитателями Шаттердома. То есть скорее всего это весьма хороший (и далеко не самый дешевый) кофе из стратегических запасов уже его вечно недовольного всем и вся коллеги по лаборатории, которым он обычно предпочитает не делиться. Интригующе…   — А кто сказал, что я волнуюсь?   А вот это уже больше похоже на доктора Готлиба.   Биолог только было потянулся за кружкой, как она молниеносно переместилась в пространстве, оказавшись существенно выше его головы, с четким намерением лишить его возможности таки добраться сегодня до ее содержимого.   — Ньютон Гейзлер, если вы вдруг страдаете приступами склероза, то напоминаю, что только что вы ковырялись во внутренностях кайдзю, внутреннюю микрофлору которых не стоит сочетать с вашей! РУКИ!   — Ладно, мам, не кричи, — ехидно бросил ученый, прежде чем в пару-тройку секунд добраться от своего стола до видавшей виды местной раковины. Ему даже не надо было отворачиваться от нее, чтобы видеть перед своим лицом, недовольно скукожившееся в брезгливом отвращении лицо Германна.   — Ты порой совершенно невыносим, — громко продекламировал математик, стукнув кружкой по столу и зашаркав в сторону своей половины лаборатории.   — А ты порой ужасный зануда, — широко улыбнулся Ньютон, шумно отхлебнувший наконец кофе, — но все равно спасибо тебе, это очень вкусно, боже, я чувствую, как жизнь вновь возвращается в мое бренное тело…   Готлиб, который уже привел в чувство свой компьютер и начал тихонько стучать по клавиатуре, обернулся, нечитаемо посмотрев на биолога поверх очков.   — Надеюсь, тебя не хватит сердечный приступ до того, как ты закончишь схему сердца кайдзю. Хотя это будет весьма иронично…   Математик вдруг осекся и по отдаленному подсознанию Ньюта призраком проскользнуло воспоминание о его великолепной в своей безрассудности сольной выходке с фрагментом мозга кайдзю. Но теперь Гейзлер был практически абсолютно уверен, что это сейчас исходило не от его головы – биолог никак не мог видеть самого себя со стороны, снимающего с головы шлем для дрифта, соображенного из говна и палок. А вот это уже действительно любопытно.   — И даже никакого твоего коронного «доктор Гейзлер»? Боже, чувак, ты видимо действительно мощно не выспался…   — Ньют, еще секунда и я не поленюсь встать и дать тебе по голове тростью.   Биолог поднял руку в капитулирующем жесте, и лаборатория вновь погрузилась в тишину. Не полную конечно – звуков компьютерной клавиатуры, случайных попаданий скальпеля по железному подносу и тихой музыки, на которую Германн на удивление не стал возбухать, никто не отменял. Пока Ньютон продолжал свое инопланетное мясное макраме, Германн сражался с каким-то фрагментом кода монструозного размера, периодически тихонько хмыкая себе под нос на все лады – от восторженно-радостного до раздраженно-разочарованного в зависимости от того побеждал он или проигрывал бездушной машине. Кофе постепенно закончилось, концентрация начала безбожно слабеть, а Гейзлер наконец обратил внимание, что его последние заметки, помимо постоянного перескакивания с английских слов на немецкие, стали содержать в себе еще один весьма корявый язык неизвестного происхождения, не поддающийся никакой расшифровке. Оторвавшись от тетради, он бездумно стал гипнотизировать ближайшую колонку, запнувшись об песню, которую совершенно точно сегодня уже слышал, но она почему-то повторно попалась в плейлисте.   …They took a step back, thought about it, what should they do 'Cause there's always repercussions when you're dating in school But their lips met, and reservations started to pass Whether this was just an evening or a thing that would last…   А если бы мы поучаствовали в спарринге на дрифт-совместимость, подходили бы мы друг другу? А кто бы кого победил? Конечно, у Германна больная нога, но он чересчур хорош в использовании своей трости в качестве оружия, а это, по сути, тоже своего рода палка…   Воображение тут же услужливо в красках нарисовало Ньютону безгранично комичную сцену, как Райли следил бы с убийственно серьезным выражением лица за их с Готлибом поединком в тренировочном центре, а Мако, нарезая круги вокруг матов на манер охотящейся белой акулы, отпускала бы комментарии по технике боя научного отдела. И Гейзлер совершенно точно, как минимум единожды бы получил по голове палкой за все свои язвительные комментарии по поводу и без, звучавшие в этой самой лаборатории на протяжении их совместно прожитых пяти лет здесь. Исключительно в воспитательных целях, конечно же.   Похихикав про себя над выдуманной сценой и развернувшись на стуле в сторону Германна, он было открыл рот, чтобы озвучить предложение отправиться в столовую на предмет розыска наиболее съедобной пищи, как его обогнали на повороте:   — Не так уж это и смешно вообще-то.   Ньют удивленно моргнул.   — Что прости?   Математик продолжал, не отрываясь, цепко вглядываться в монитор и слегка дергать здоровой ногой в такт играющей музыке, кажется забывая даже моргать от повышенной концентрации внимания на процессе работы. Гейзлер поднялся из-за стола и осторожно переместился на чужую половину лаборатории, как если бы он подкрадывался к невероятно пугливому зверьку в дикой природе, сгорая от истинно научного внутреннего любопытства.    — Что именно не смешно? — осторожно уточнил биолог.   Германн крупно вздрогнул, шумно вдохнув носом, как будто только сейчас резко и окончательно вынырнув из глубокого сна.   — Ты… Я что это вслух произнес… — неверяще пробормотал он себе под нос.   Ньютон широко улыбнулся и в уголках его глаз зарябили маленькие морщинки.   — Герм, разве родители не учили тебя, что подглядывать это нехорошо?   На бледном лице математика вкрадчиво проступило несколько отчетливо порозовевших пятен. Тем временем Гейзлер был уже буквально в нескольких сантиметрах от объекта своих наблюдений, который застыв каменным изваянием лихорадочно пытался вычислить наиболее безопасный выход из сложившейся ситуации. Побочным эффектом этих поисков были волны паники, теперь весьма ощутимо набегавших на песчаные косы задворков Ньютоновского сознания. Нервно кашлянув, Готлиб все-таки предпринял попытку объясниться, безуспешно пытаясь звучат уверенно:   — Ньютон, я…   Но было уже поздно: биолог настиг свою жертву. И аккуратно положил свою ярко-расписную руку на костлявое плечо в твидовом пиджаке.   — Герм, не переживай ты так, а то меня сейчас не сердечный приступ хватит, а паническая атака. Это просто остаточный эффект от нашего совместного дрифта. Мы можем иногда ощущать эмоции друг друга или видеть обрывки воспоминаний или фантазий, ничего страшного, это совершенно нормально…   Но вместо того, чтобы успокоиться математик резко побледнел минимум на три тона, а Ньюту показалось, что он только что проглотил глыбу льда, которая вдобавок ко всему еще и встала поперек горла.  Видимо, если коснуться, то эффект усиливается… Все увлекательнее и увлекательнее… Попробуем еще раз.   — Германн.   Гейзлер медленно, как хрустальную вазу, развернул стул вместе с горе-товарищем к себе лицом и осторожно положил обе руки ему на предплечья, слегка их сжав. Готлиб же впечатавшись в спинку, продолжал мельтешить взглядом, не зная за что ухватиться. Наконец, вдохнув как перед прыжком в воду, он собрался с духом и посмотрел Ньюту в глаза. Какое-то чужое призрачное ощущение, вспыхнув на долю секунды, исчезло и биологу не удалось даже мельком почувствовать какого оно было толка.   — Послушай, я, конечно, порой та еще пубертатная язва и редкостная заноза в заднице, но все-таки не конченный мудила…   Германн неодобрительно поморщился на слове «мудила», отведя взгляд и уморительно искривив рот, как будто кто-то положил ему туда по меньшей мере половину лимона.   — Ой да хорош, ты когда первые два года не знал, что я понимаю по-немецки, и не такие слова себе под нос бубнил, когда уравнение не мог решить, не строй из себя недотрогу.    — Не было такого… И это совершенно недоказуемо.   Ньют закатил глаза. Боже, помоги.   — Речь сейчас вообще не об этом, — твердо произнес Гейзлер.   Математик вновь обратился в слух и замер.   — Я ни одной живой душе не расскажу ни о чем из того, что увидел или почувствовал во время дрифта или сейчас из-за остаточного явления, и в особенности то, что принадлежало не мне. Я тебе обещаю.   Глаза Германна продолжали рассеяно смотреть на чернильную голову кайдзю, выглядывающего из-под закатанного рукава рубашки, ожидая финального вердикта.   — И если вдруг, ты захочешь у меня спросить, что угодно, я всегда готов тебе честно ответить. Потому что, каким бы ты занудой не был, я тебе полностью доверяю.   Глаза Ньютона, полные твердой уверенности и предельной серьезности, наконец поймали беспокойный взгляд его друга, в котором плескалось искреннее удивление на пополам с легким недоверием. Теперь промелькнувшее чувство можно было различить. Восхищение.   — Как бы безумно это ни звучало, я тебе тоже доверяю, каким бы невыносимым ты не был, — тихо пробормотал Германн, выдержав небольшую задумчивую паузу, — в противном случае, я бы не полез с тобой в тот мозг… Губы Гейзлера осторожно тронула невесомая сопереживающая улыбка, которую он сопроводил дополнительным ободряющим сжатием взятых в захват чужих предплечий. Немного поерзав на стуле и отзеркалив уголком рта выражение лица напротив, Германн вдруг выдал:   — Как ты там сказал? Конченный мудила? Склонен решительно не согласиться с вашим заявлением, доктор Гейзлер.   Ньют выпрямился, отпустив коллегу из захвата и громко рассмеялся.   — Знаешь, а тебе стоит иногда пользоваться подобным видом терминологии — добавляет эффектности твоей порой излишне научной манеры вести дискуссии. Я бы даже сказал некой остроты…   — Не раскатывай губу, подобное будет только в исключительных случаях.   — То есть, всю войну ты не пользовался такими словами, — задумчиво произнес Ньют, опершись поясницей об стол коллеги и сложив руки на груди, — боюсь спросить, что для тебя входит в понятие «исключительный случай».   — Не использовал на английском языке, — слегка высокомерно задрав нос и ехидно сверкнув глазами поверх очков, отчеканил Германн.   Гейзлер аж подпрыгнул как ужаленный, разинув рот в шоке.   — Я ТАК И ЗНАЛ!   — Ничего ты не знал, ты наугад брякнул и тебе повезло попасть. Твои знания в немецком весьма фрагментарны, — махнул рукой на друга математик, развернувшись назад к компьютеру и пытаясь скрыть рвущуюся наружу улыбку.   Ньютон карикатурно схватился за сердце и надрывно-обиженно выдал:   — Доктор Готлиб, ваше предположение в крайней степени меня расстраивает, чтобы я и без подобных познаний в области немецкого языка… Вы оскорбили меня до глубины души.   — Прекрати паясничать, ты там схему сердца хотел сегодня закончить…   — А я и закончу, — с вызовом произнес биолог.   И начав было двигаться в сторону своего рабочего места, Гейзлер резко развернулся на каблуках и схватил кружку Германна с остывшими остатками кофе, превентивно отпрыгнув от обворованного ученого на безопасное расстояние. Математик издал свистяще-угрожающий звук – что-то среднее между звериным рычанием и проклятьем до десятого колена на немецком.   — Угроза дать тебе по голове тростью все еще в силе Ньют, не забывай об этом, — вкрадчиво проговорил Готлиб, даже не пытаясь двинуться с места. Но нагло улыбаясь и прихлебывая напиток богов из чужой кружки, который был безумно вкусным даже будучи холодным, Ньютон прекрасно чувствовал, что Германн совершенно, вот ни капли, не злится на него по-настоящему. На задворках сознания плескалось что-то до боли похожее на азарт. Но вот кому конкретно из них двоих принадлежало это чувство сказать наверняка было весьма затруднительно.   — Может все-таки спарринг? Вот увидишь, я уделаю тебя одной левой.   — Ни в коем случае. Я не собираюсь воплощать в жизнь твои дурацкие фантазии…   — А зря.   Математик в замешательстве посмотрел на него, как будто бы на языке у него вертелась какая-то ответная реплика, но отсутствовала уверенность в том, что ее стоит озвучивать. Гейзлер же, прикончив краденный кофе, задорно подмигнул ему своим кровавым глазом.   Смущение? Боже, Германн, тебя что настолько легко смутить?..   — Тогда как ты смотришь на обед?   — Замечательно, надо все-таки что-то поесть наконец впервые за день, — чуть громче чем нужно произнес Готлиб с излишней сосредоточенностью подхватывая свою трость. Захромав к выходу из лаборатории и старательно не глядя в лицо своему другу, он добавил:    — И кружку мою поставь назад, невыносимое ты создание.   — Ты же знаешь, мам, твое слово – закон… — кружка звонко стукнула по поверхности рабочего стола Готлиба и самое невыносимое создание в его жизни в долю секунды нагнало его возле выхода.   — Еще раз назовешь меня мамой, и я за себя не отвечаю, — зашипел математик, грозно глядя Ньюту в глаза.   Его встретили лишь морщинки возле глаз и уже формирующаяся колкая реплика в ответ, которую из-за их совместного остаточного явления, ему вовсе необязательно было слышать вслух, чтобы знать ее содержание.   — Ты вот все грозишься, но… АЙ ГЕРМАНН!   И доктор Готлиб с сияющим лицом решительно двинулся в сторону столовой по коридору, пока Ньютон Гейзлер, униженный и оскорбленный, морщась, потирал коленку, по которой ему все-таки прилетело тростью.   — Я такую речь ему толкнул, а он… И почему спарринг плохая идея…   И хромая, бросился догонять своего ужасного зануду, с чувством, подозрительно похожим на искреннее счастье. И оно абсолютно точно принадлежало не ему одному.