"Хорошая Девочка,,

Шум ночного города за окном был приглушенным, белым шумом, таким же неощутимым, как и всё остальное. Мафую сидела за столом, взгляд скользил по строчкам учебника по психологии, но смысл не задерживался в сознании. Внутри была знакомая, обжигающая пустота. Тишина. Или почти тишина. «Снова заучиваешь чужие эмоции по учебнику? Как мило». Голос прозвучал не в ушах, а где-то в самой сердцевине черепа. Ясный, насмешливый, сладковатый. Он появлялся всё чаще после той встречи — случайного разговора с Мизуки, членом «25-ji, Nightcord de.». Та девочка, скрывающаяся за аватаркой, смотрела на Мафую не с осуждением, не с ожиданием, а с… пониманием? С чем-то таким, что заставило в груди сжаться что-то холодное и острое. «Она видела тебя. Настоящую. И не убежала. Интересно, почему?» «Молчи», — мысленно, беззвучно приказала себе Мафую, сильнее сжимая карандаш. Но приказ не работал. Он* стала слишком настоящей. Он* появилась не сразу. Сначала это были просто мысли, которые казались чужими: «А что, если не доучивать этот параграф?», «А что, если накрасить губы тем стойким блеском, что рекламируют по телевизору?». Потом мысли обрели тембр, интонацию, характер. Игривый, дерзкий, жаждущий всего, что Мафую-оригинал отрицала. Он* флиртовала с собственным отражением в зеркале, когда Мафую чистила зубы, придумывала колкие ответы на упреки матери, которые настоящая Мафую глотала, ощущая ком в горле. «Мама опять сказала, что твой чай недостаточно горячий. Надо было спросить, не хочет ли она, чтобы я заварила его прямо в аду? Идеальная температура гарантирована». «Нельзя так с мамой. Она заботится», — автоматически ответила Мафую, поправляя идеально лежащие бумаги на столе. «Заботится? Она лепит из тебя памятник. Мраморный, холодный, удобный. А я хочу быть живой. Хочу чувствовать, как эта помада размажется, если я кого-нибудь поцелую. Хочу разбить эту чашку с её «идеальным» чаем». Мафую вздрогнула от ярости, прозвучавшей в её же собственном, но чужом голосе. Эта ярость была… горячей. Ощутимой. В отличие от вечной ледяной пустоты. С Мизукой они иногда переписывались. Мафую писала осторожно, аналитично, задавая вопросы о музыке, о смысле текстов Nightcord. Он* диктовала ответы куда более личные, граничащие с опасным. «Скажи ей, что её голос в «Я в ноль» заставляет тебя плакать. Нет, не так. Скажи, что он заставляет что-то трещать внутри, как лёд на озере. Правда же?» И Мафую, к своему ужасу, писала что-то похожее. Мизуки отвечала смайликом и словом «Понимаю». Это «понимаю» было якорем. Оно позволяло Ей* становиться смелее. Конфликты с матерью участились. Вернее, конфликтовала Он. Мафую-оригинал стояла, как призрак, и слушала, как её собственные губы произносят слова, от которых стынула кровь: «Нет, я не надену это платье. Оно уродливое», или «Мои оценки достаточны, чтобы меня оставили в покое». Каждый раз после такой вспышки наступала кататоническая отстраненность, а Он внутри ликовала. «Видела её лицо? Это было потрясающе! Ты чувствовала это? Адреналин! Он вкусный, правда?» Мафую не отвечала. Она боялась этого вкуса. Боялась, что он заменит собой всё. Перелом наступил тихо. Мать, с лицом, высеченным из камня, заявила, что отменяет все внеклассные занятия, включая «случайные и бесполезные, по её мнению, онлайн-знакомства». Мир сузился до размеров клетки. Пустота внутри Мафую расширилась, грозя поглотить с последним глотком воздуха. И тогда Он* заговорила не насмешливо, а тихо, властно, как полновластная хозяйка. «Довольно. Я устала жить в твоей тени. Ты — тень. Я — та, кто чувствует. Я — та, кто хочет. Я — та, кто выживает. Уйди». И Мафую… ушла. Не в драматическом порыве, а в тихом, методичном отчаянии. Пока мать спала, Он* диктовала действия: что взять (минимум), куда идти (на вокзал), как оплачивать всё наличными, чтобы нельзя было отследить. Мафую-оригинал наблюдала за этим со стороны, как за интересным клиническим случаем. «Диссоциативное расстройство идентичности. Крайняя форма реакции на хроническую травматизацию», — пронеслось в голове. Тело двигалось уверенно. Руки не дрожали. На вокзале, в холодном свете ламп, она поймала своё отражение в тёмном стекле. Знакомые черты. Но выражение глаз… Оно было другим. Живым. Напряжённым. Пугающим. «Вот и всё, — прозвучал голос, теперь уже не внутри, а будто бы исходящий от того самого отражения. — Клетка открыта, птичка. Куда полетим?» Мафую (которая же Она? Кто из них сейчас смотрит?) медленно подняла руку, коснувшись холодного стекла. Эмоции, настоящие, не из учебника, накатывали волной: страх, головокружительная свобода, тоска по тёплому чаю, который никогда не был достаточно горячим, леденящий ужас перед будущим. Они смешивались в клубящийся, невыносимый ком. Из её горла вырвался звук — не плач и не смех, а что-то среднее, хриплое и разбитое. Она стояла на пороге. За спиной — холодный порядок клетки. Впереди — тёмная, неизвестная бездна ночного города. А внутри — больше не пустота. Внутри бушевала буря, разожжённая и управляемая той, что смотрела на неё из отражения с усмешкой и вызовом. «Ну что, Мафую? — спросил голос, звучащий как её собственный, но принадлежащий кому-то совсем другому. — Начинаем жить?» И девушка, не зная, кто из них сделает первый шаг, шагнула вперёд, растворяясь в ночи, унося с собой хаос под именем Асахина Мафую.