24 дня до тебя

Магазинчик назывался «Почти антиквариат», и Чонгук забрел туда только потому, что на улице внезапно повалил мокрый снег, а зонт остался в студии. Внутри пахло старой бумагой, корицей и чем-то неуловимо странным — как будто озоном перед грозой. — Это принесет тебе либо счастье, либо полное разорение, — проскрежетал голос из-за кассового аппарата. Чонгук вздрогнул. Продавец, сухонький старик с глазами, которые блестели слишком ярко для его возраста, выставил на прилавок тяжелую коробку из темного дерева. На ней не было ярких картинок с Сантой или оленями — только двадцать четыре резные дверцы с серебряными цифрами. — Адвент-календарь? — Чонгук коснулся пальцами прохладного дерева. — Немного мрачноват, не находите? — Он честный, — старик расплылся в улыбке, от которой по спине Чонгука пробежал холодок. — Открывай только по одному дню. Иначе календарь обидится. А он очень, очень не любит, когда его торопят. Чонгук, ведомый странным импульсом и предвкушением праздника (которого у него не было уже пару лет из-за завалов на работе), отдал сколько-то вон и вышел на улицу, прижимая коробку к груди. Юнги жил в квартире 402 и ненавидел три вещи: дедлайны, когда кофе заканчивался в самый неподходящий момент, и своего соседа из 403-й — Чон Чонгука. Ладно, «ненавидел» было слишком сильным словом. Юнги скорее раздражало то, как много места Чонгук занимал в пространстве. Его вечный смех за стеной, его привычка здороваться слишком громко и этот его взгляд «щенка, который случайно разбил вазу, но всё равно хочет, чтобы его погладили». Именно поэтому, когда лифт застрял между третьим и четвертым этажами, Юнги просто закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Только не говори мне, что ты нажал на кнопку «Стоп» своим задом, Чонгук. — Я вообще ничего не трогал! — Чонгук стоял в углу, прижимая к себе какую-то деревянную бандуру. — Я просто… я просто открыл первую дверцу. Юнги открыл один глаз. — В адвент-календаре? В лифте? Тебе что, пять лет? — Продавец сказал, что это принесет удачу! Смотри, тут выпал… ключ? В руках у Чонгука действительно был маленький, старомодный стальной ключ. Но не успел Юнги съязвить по этому поводу, как раздался громкий щелк. Из воздуха, прямо вокруг их запястий, материализовались тяжелые стальные наручники. Цепь была короткой — не больше десяти сантиметров. — Это… — Юнги дернул рукой, и Чонгука тут же притянуло к нему. — Это что за пранк, Чон? Где скрытая камера? — Юнги-хён, я клянусь, я… я не знаю! — Чонгук в панике попытался вставить ключ в замок на своем запястье, но ключ просто… испарился. Растаял в воздухе, оставив после себя запах жженого сахара. Лифт дернулся и замер окончательно. Свет мигнул и сменился на тускло-красный «аварийный». — Календарь обиделся? — прошептал Чонгук, глядя на деревянную коробку, которая теперь слабо светилась в темноте. Юнги прислонился затылком к зеркальной стенке лифта, чувствуя, как тепло чужого запястья обжигает его собственное. — Нет, Чонгук. Кажется, это мы с тобой попали. Лифт стоял уже сорок минут. За это время Юнги успел проклясть всех богов, включая того странного старика из лавки, и трижды попытался вызвать диспетчера. Диспетчер отвечал бодрым голосом, что «бригада уже в пути», но Юнги подозревал, что бригада застряла где-нибудь в альтернативной реальности, созданной этим чертовым календарем. — Хён, ты только не злись, — прошептал Чонгук. Он сидел на полу лифта, поджав под себя длинные ноги. Юнги был вынужден сидеть вплотную к нему. Из-за короткой цепи их плечи соприкасались, а левая рука Юнги покоилась на бедре Чонгука, потому что другого места для неё просто не нашлось. — Не злиться? — Юнги приподнял бровь. — Мы прикованы друг к другу магическим железом в застрявшем лифте. Мой ноутбук остался в квартире, а у меня через два часа сдача аранжировки. Какое из этих обстоятельств должно настраивать меня на миролюбивый лад? Чонгук виновато шмыгнул носом. — Но календарь красивый... Смотри, какая резьба. — Я сейчас эту резьбу тебе на лбу отпечатаю, — проворчал Юнги, но в его голосе уже не было настоящей злости. Скорее, глухая обреченность. В лифте становилось жарко. Юнги чувствовал запах парфюма Чонгука — что-то свежее, напоминающее морской бриз и дорогой кондиционер для белья. Это раздражало. Юнги привык к запаху остывшего кофе и пыльных синтезаторов в своей берлоге, а тут — сама жизнь, бьющая через край, сидит в десяти сантиметрах и дышит ему в ухо. — Хён, а почему ты никогда не заходишь на чай? Я ведь звал пару раз. Юнги замер. Он не ожидал перехода к личным темам. — Потому что я занят, Чонгук. И потому что «зайти на чай» обычно означает «послушай мои новые каверы и скажи, что я молодец». — А вот и нет, — Чонгук вдруг повернул голову, и их лица оказались опасно близко. В тусклом аварийном свете его глаза казались совсем черными. — Я просто хотел, чтобы ты не сидел там один. Ты иногда выглядишь так, будто тебя сейчас съедят твои собственные мысли. Юнги хотел съязвить, но слова застряли в горле. В этот момент лифт резко дернулся, и их подбросило. Чонгук инстинктивно схватил Юнги за свободную руку, притягивая к себе, чтобы тот не ударился о стенку. Они замерли. Свет в лифте моргнул и, наконец, загорелся ровным белым сиянием. Лифт плавно пополз вверх. — Кажется, нас отпустило? — с надеждой спросил Чонгук. Дзинь! — двери открылись на их четвертом этаже. Они синхронно посмотрели на свои запястья. Наручники не исчезли. Более того, они выглядели так, будто всегда были частью их гардероба — холодные, тяжелые и абсолютно реальные. — Ну и? — Юнги встал, потянув за собой Чонгука. — И как мы будем открывать двери в квартиры? Следующие два часа превратились в комедию абсурда. Выяснилось, что: 1. Пить воду, когда твоя рука прикована к чужой, — это квест. 2. Юнги — левша, а Чонгук — правша, и это единственное, что спасло их от мгновенной драки при попытке снять куртки, которые они так и не сняли. 3. Календарь, оставленный на кухонном столе у Чонгука, тихонько вибрировал, когда они пытались разойтись в разные стороны. — Нам нужно лечь спать, — констатировал Юнги, стоя посреди гостиной Чонгука. — Уже одиннадцать. До полуночи час. Если в двенадцать они не исчезнут, я ищу болгарку. — Нельзя болгарку! Продавец сказал, он обидится! — Чонгук выглядел искренне напуганным. — Давай просто подождем. Можешь лечь на мою кровать, она большая. Юнги посмотрел на кровать, потом на Чонгука, потом снова на кровать. — Я буду ненавидеть себя утром. Они легли поверх одеяла, не снимая одежды. Тишина в комнате была тяжелой, нарушаемой только тиканьем настенных часов. Рука Юнги лежала на животе Чонгука — вынужденная мера. — Хён? — тихо позвал Чонгук. — М? — А если завтра выпадет что-то похуже наручников? Юнги закрыл глаза, чувствуя, как тепло тела соседа начинает действовать на него усыпляюще. — Тогда я перееду в другой район. Или пристрелю этого деда из лавки. Когда часы начали бить полночь, Юнги почувствовал легкий холодок. Металл на запястье вдруг стал невесомым, а затем и вовсе растворился. Он нащупал свою руку — пустую и свободную. — Исчезли, — выдохнул Чонгук в темноте. Юнги должен был сразу встать и уйти к себе. Это было бы логично. Это было бы профессионально. Но вместо этого он еще пару минут слушал ровное дыхание Чонгука. — Спокойной ночи, мелкий, — буркнул он, поднимаясь. — До завтра, хён! Ты же придешь открывать вторую дверцу? Юнги уже на пороге обернулся. — Ни за что на свете. Через день Юнги обнаружил себя стоящим перед дверью 403-й квартиры. В руках у него был пакет с пончиками — «просто подкуп, чтобы ты не открывал календарь без меня и не взорвал дом». Чонгук сиял. Он уже держал календарь на коленях. — Сегодня третья дверца. Тут написано... «Аромат честности». Он потянул за серебряную ручку, и из крошечного отделения выкатился маленький стеклянный флакон с розовой жидкостью. Не успел Юнги сказать «Положи это на место!», как Чонгук с любопытством нажал на распылитель. Облако мелких брызг накрыло их обоих. Запахло чем-то резким, как мята, и сладким, как перезрелый персик. — Ну и? — Юнги принюхался. — Ничего не чувствую. Обычный освежитель возд... Ты выглядишь как идиот в этой толстовке с кроликом. Юнги зажал рот рукой. Глаза его округлились. — О боже. Я не хотел этого говорить. То есть, хотел, но не вслух! Чонгук ухмыльнулся, но тут же его лицо приняло странное выражение. — А я всегда думаю о том, какой у тебя мягкий затылок, когда ты работаешь в студии, и мне постоянно хочется подойти и потискать тебя за щеки, как кота. Наступила мертвая тишина. — Что? — переспросил Юнги, медленно краснея до кончиков ушей. Эффект «Аромата честности» оказался коварнее, чем они думали. Это не было похоже на сыворотку правды из шпионских фильмов, которая заставляет отвечать на вопросы. Нет, это было похоже на поломку внутреннего цензора. Все мысли, которые обычно оседали на дне сознания, вдруг всплывали на поверхность и вылетали изо рта быстрее, чем мозг успевал скомандовать «молчи». — Нам нельзя выходить на улицу, — Юнги сидел на диване, вцепившись пальцами в подушку. — Если я встречу своего менеджера, я скажу ему, что его последняя идея для трека — это низкопробный мусор для лифтов. И меня уволят. — А я, кажется, только что подумал, что твои домашние тапочки с кумамоном — это самое милое, что я видел в жизни, — ляпнул Чонгук и тут же закрыл лицо руками. — О нет, это не прекращается. Хён, почему это не прекращается? — Потому что календарь — садист, — отрезал Юнги. — И потому что ты на самом деле так считаешь. Они провели в квартире Чонгука пять часов, стараясь просто не смотреть друг на друга. Но тишина была еще опаснее. В тишине правда начинала звучать в голове, а потом — срываться с губ. — Ты иногда так хмуришься, когда пишешь музыку, что мне хочется разгладить эту морщинку между бровями пальцем, — внезапно произнес Чонгук, глядя в окно. — И я специально шумлю за стенкой, чтобы ты вышел и накричал на меня. Так я хотя бы знаю, что ты дома и ты... ну, живой. Юнги замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось в каком-то рваном, неправильном ритме. Он медленно повернулся к младшему. — Я не выхожу ругаться только потому, что злюсь, — тихо сказал Юнги, и его голос против воли стал мягче. — Я выхожу, потому что твой голос — это единственный звук, который вытаскивает меня из депрессивной ямы, в которую я сам себя загоняю. И если бы ты не шумел, я бы, наверное, вообще перестал выходить из комнаты. Чонгук посмотрел на него — широко открытыми, влажными глазами. В этот момент между ними что-то лопнуло. Стены, которые Юнги строил годами, пошли трещинами. Это была не просто магия календаря — это была правда, которую они оба слишком долго прятали даже от самих себя. К девятому дню Юнги начал привыкать к тому, что его жизнь превратилась в филиал сумасшедшего дома. Он даже перестал вздрагивать, когда видел в руках Чонгука очередную открытую дверцу. На девятой дверце было выгравировано: «Без прикосновений — нельзя». — О, это звучит просто, — оптимистично заметил Чонгук. — Нам просто нужно... ну, не знаю, пожимать друг другу руки? — Чонгук, читай мелкий шрифт, — Юнги указал на внутреннюю сторону дверцы. Там было приписано: «Интервал — не более 10 минут. Нарушение ведет к энтропии». — Что такое энтропия? — моргнул Чон. Ответ пришел через девять минут, когда Юнги решил, что «десять минут — это просто запугивание», и ушел на кухню поставить чайник. Раздался резкий хлопок. Лампочка в коридоре взорвалась, осыпав пол стеклянной крошкой. В ту же секунду из крана на кухне ударил фонтан ледяной воды, хотя кран был закрыт. — Хён! — закричал Чонгук из комнаты. — У меня телефон просто выключился и не включается! Юнги пулей выскочил в гостиную, поскальзываясь на мокром полу, и буквально врезался в Чонгука. Он схватил его за плечи, и в ту же секунду вода на кухне перестала шуметь, а свет в гостиной перестал мигать. — Десять минут, — выдохнул Юнги, тяжело дыша и не выпуская ткань толстовки Чонгука из пальцев. — Он не шутил. Календарь буквально разрушает реальность вокруг нас, если мы не... контактируем. — Значит, — голос Чонгука дрогнул, — нам придется... весь день? — Весь день. Это был самый длинный и самый странный день в их жизни. Чтобы Юнги мог работать, Чонгук притащил кресло в его студию и сел на пол рядом, положив подбородок на колено Юнги. Когда Чонгуку нужно было поесть, Юнги стоял рядом, прижимаясь своим плечом к его, пока тот жевал сэндвич. Сначала это было неловко. Юнги чувствовал себя деревянным, его мышцы были напряжены, как струны. Но к шестому часу что-то изменилось. Прикосновения стали естественными. Юнги обнаружил, что его рука сама собой тянется к волосам Чонгука, перебирая темные пряди, пока он читает статью на экране. Чонгук, почувствовав это, довольно замурчал, почти как кот, и теснее прижался к ноге Юнги. — Знаешь, — прошептал Чонгук, когда за окном уже стемнело, а они вдвоем сидели на диване, переплетя пальцы рук. — Без календаря я бы никогда не решился просто так взять тебя за руку. — Без календаря я бы тебе и не позволил, — отозвался Юнги, но тут же добавил, крепче сжимая ладонь младшего: — И это было бы моей самой большой ошибкой. Десятиминутный таймер в их головах перестал тикать. Магия больше не пугала — она давала легальный повод делать то, чего они оба отчаянно хотели, но боялись признать. Если День 9 был про нежность, то День 13 стал испытанием для нервной системы. Надпись на дверце гласила: «Роли». Юнги проснулся от того, что почувствовал странную бодрость. Ему хотелось... приготовить завтрак? Позаботиться о ком-то? Укрыть Чонгука пледом? — О боже, нет, — прошептал он, осознавая, что его обычный сарказм куда-то испарился, уступив место неконтролируемой мягкости. В это время Чонгук, который обычно просыпался с видом сонного олененка, вошел в комнату, пнул тапочек Юнги и холодно бросил: — Кофе готов? Или мне самому нужно всё делать в этом доме, пока ты прохлаждаешься? Юнги замер с пледом в руках. — Чонгук-и, ты чего такой колючий? Тебе приснилось что-то плохое? Хочешь, я сделаю тебе массаж плеч? Чонгук замер. Его лицо на секунду исказилось — «дерзкая» роль боролась с его истинной сутью, которая хотела закричать «Да, хён, пожалуйста!». Но календарь был неумолим. — Не трогай меня своими заботливыми лапами, Мин Юнги. Иди пиши музыку. И чтобы к вечеру был хит, понятно? Юнги почувствовал, как к глазам подступили слезы (что было ему абсолютно не свойственно). — Ты такой строгий, когда злишься... это так... вдохновляюще. Весь день они провели в зеркальном отражении друг друга. Юнги бегал вокруг Чонгука с тарелками, поправлял ему подушки и заглядывал в глаза, а Чонгук пытался вести себя как «холодный и занятой гений», хотя его периодически «прорывало» на то, чтобы спрятать улыбку в воротник, когда он видел Юнги в фартуке. К вечеру, когда действие магии начало ослабевать, они оба сидели на полу, изможденные этой эмоциональной чехардой. — Никогда больше, — прохрипел Чонгук, возвращаясь в свое нормальное состояние. — Быть тобой — это очень энергозатратно. Как ты вообще выживаешь с таким уровнем внутреннего ворчания? — А ты? — Юнги вытирал пот со лба. — Быть таким заботливым и солнечным... у меня теперь болят щеки от улыбок. Но... — он замолчал, глядя на Чонгука. — Теперь я знаю, как ты на самом деле стараешься для меня. Ты всегда такой «солнечный» рядом со мной, даже когда тебе грустно. — Я просто хочу, чтобы ты улыбался, хён. Настоящей улыбкой. За окном бушевала настоящая метель, стирая границы между небом и землей, превращая Сеул в бесконечное белое полотно. В квартире Юнги было темно, если не считать тусклого синего света от мониторов в студии и мерцания гирлянды, которую Чонгук в порыве энтузиазма развесил на книжной полке. Восемнадцатая дверца календаря открылась со странным, почти вздохом. Внутри не было предметов — только клочок старой бумаги, на котором чернила проступали медленно, будто их писали невидимой рукой: «Истина не в том, что вы видите, а в том, что боитесь произнести. Тьма заберет свет, пока не прозвучит последнее 'никогда'». — Мрачновато даже для этого календаря, — прошептал Чонгук, кутаясь в огромный вязаный свитер. Как только он дочитал фразу, свет в квартире погас. Но это не было обычным отключением электричества. Экраны мониторов погасли, телефоны не зажигались, даже уличные фонари за окном исчезли. Наступила абсолютная, первобытная темнота. — Хён? — голос Чонгука дрогнул. — Ты здесь? — Здесь. Не двигайся, я иду к тебе. Юнги нащупал руку Чонгука в темноте. Его ладонь была ледяной. Они сели на диван, прижавшись друг к другу так плотно, что можно было почувствовать, как бешено стучат их сердца. Темнота вокруг них казалась плотной, почти осязаемой. Она давила на плечи, заставляя говорить. — Написано «расскажи то, чего никогда не говорил», — тихо сказал Юнги. Его голос в этой пустоте звучал странно глубоко. — Кажется, темнота не уйдет, пока мы не... вывернем себя наизнанку. Чонгук сжал его пальцы. — Тогда я начну. Потому что мне страшно, что если я промолчу, я исчезну в этой темноте совсем. Он сглотнул, и Юнги почувствовал, как младший задрожал. — Хён, я... я до смерти боюсь быть посредственным. Все видят во мне «золотого парня», который может всё. Но правда в том, что я просто боюсь остановиться. Мне кажется, что если я перестану бежать, учиться, тренироваться, если я просто замолчу — я окажусь пустым местом. Никем. Я смотрю на твою музыку и завидую тебе. У тебя есть стержень. У тебя есть смысл. А я... я просто пытаюсь заполнить пустоту внутри собой, чтобы люди не заметили, как мне на самом деле нечего предложить миру. Юнги слушал, и каждое слово Чонгука отзывалось в нем тупой болью. Он всегда видел в нем искру, огонь, но никогда не задумывался, сколько топлива Чонгук сжигает каждый день, чтобы этот огонь не погас. — Ты не пустота, Гук-и, — Юнги повернулся к нему, ориентируясь по звуку дыхания. — Ты — самое живое, что когда-либо случалось в этом пыльном доме. А теперь послушай меня. Ты боишься быть никем, а я... я боюсь, что я уже никто. Юнги горько усмехнулся в темноту. — Я закрываюсь в этой студии не потому, что я такой великий творец. Я прячусь. Я боюсь, что если я выйду к людям без своих битов и мелодий, они увидят сломленного, скучного человека, который не умеет общаться, не умеет любить и не знает, как быть счастливым. Моя музыка — это не мой стержень. Это мои костыли. И когда ты появился... когда ты начал стучать в мою дверь, звать на чай, таскать этот календарь... я испугался больше всего на свете. Потому что ты заставляешь меня хотеть отбросить эти костыли. А я не знаю, умею ли я ходить сам. В комнате стало чуть светлее — не от ламп, а от того, что темнота начала редеть, превращаясь в мягкие серые сумерки. — Я люблю твою музыку, хён, — прошептал Чонгук. Его лицо теперь было в паре сантиметров от лица Юнги. — Но тебя без музыки я люблю больше. Даже когда ты ворчишь, даже когда ты не высыпаешься и выглядишь как злой дед. Мне не нужен гений. Мне нужен ты. Юнги почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он потянулся вперед, и их лбы соприкоснулись. — Ты ведь понимаешь, что после этих слов мы не сможем просто вернуться к тому, чтобы быть соседями? — Я на это и рассчитываю. В ту же секунду свет вспыхнул так ярко, что они зажмурились. Ночь откровений закончилась, оставив их сидеть на диване — с опухшими глазами, растрепанных, но впервые за долгие годы абсолютно свободных. Последние дни декабря пролетели как в тумане. Адвент-календарь затих. Больше не было наручников, взрывов ламп или странных запахов. Они жили почти как нормальная пара: Юнги работал, Чонгук приносил ему еду, они вместе смотрели дурацкие шоу, держась за руки так естественно, будто делали это всю жизнь. 24 декабря. Канун Рождества. Последняя, двадцать четвертая дверца ждала своего часа. — Ты готов? — спросил Чонгук, ставя коробку на стол. Юнги кивнул, хотя внутри у него всё сжималось от нехорошего предчувствия. Что, если магия закончится и всё, что они чувствуют, испарится вместе с календарем? Что, если это был просто затянувшийся психологический эксперимент? Чонгук потянул за последнюю ручку. Дверца открылась с легким щелчком. Внутри было пусто. На дне маленького отделения золотой краской была выведена одна-единственная фраза: «Магия работает, пока вы делаете шаг навстречу сами». Чонгук моргнул. — И это всё? Никаких фейерверков? Никаких летающих оленей? Он поднял календарь, чтобы рассмотреть его поближе, но дерево вдруг начало бледнеть. На глазах у изумленных парней коробка становилась всё более прозрачной, пока не превратилась в легкое облачко золотистой пыли, которое тут же развеялось от сквозняка из окна. Календарь исчез. Вместе с ним исчезла и та невидимая страховка, которая была у них весь месяц. В квартире стало оглушительно тихо. Юнги посмотрел на свою пустую руку, которая еще секунду назад касалась деревянного бока коробки. Потом он перевел взгляд на Чонгука. Тот стоял неподвижно, и в его глазах читался тот же страх, что и у Юнги. — Он ушел, — севшим голосом сказал Чонгук. — Хён... а если... если это всё было только из-за него? Юнги молчал. Он чувствовал, как внутри него поднимается холодная волна сомнения. Каждый их шаг, каждый разговор, каждое прикосновение — всё это было спровоцировано календарем. Ключ в лифте, запах правды, тактильный день... А что осталось теперь? Чонгук сделал шаг назад, его лицо побледнело. — Может, мне стоит уйти? Ну, к себе. Мы... мы должны подумать, наверное. Он уже развернулся к двери, когда Юнги вдруг понял: «Магия работает, пока вы делаете шаг навстречу сами». Это не было концом. Это был тест. — Чон Чонгук, стоять! — рявкнул Юнги так громко, что младший подпрыгнул на месте. Юнги в два шага преодолел расстояние между ними и мертвой хваткой вцепился в воротник толстовки Чонгука. — Ты что, серьезно? После всего, что было, ты просто развернешься и уйдешь, потому что деревянная коробка испарилась? — Но ведь... — начал было Чонгук, но Юнги не дал ему договорить. Он просто притянул его к себе и поцеловал. Это был не тот сказочный поцелуй из дорам, не мягкий и нежный. Это был поцелуй, полный отчаяния, упрямства и той самой «честности», которой их научил календарь. Юнги кусался, сжимал плечи Чонгука, пытаясь доказать и ему, и себе, что это — реально. Что кровь в жилах, которая сейчас закипала, не была магической пылью. Чонгук на секунду замер, а потом ответил с такой силой, что они едва не повалили вешалку в прихожей. Его руки запутались в волосах Юнги, притягивая еще ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. — Ну? — Юнги пристально посмотрел в глаза Чонгуку. — Чувствуешь энтропию? Свет гаснет? Лампочки взрываются? Чонгук медленно расплылся в своей фирменной кроличьей улыбке, и в его глазах снова зажглись те самые искорки, которые Юнги так боялся потерять. — Нет, хён. Кажется, свет только что включился. По-настоящему. Прошел год... В маленькую лавку «Почти антиквариат» зашел молодой человек в черной кепке. Он долго бродил между рядами, пока не наткнулся на знакомого старика за кассой. — О, это ты, — старик улыбнулся, и его глаза блеснули. — Как поживает календарь? Обиделся? — Он исчез, — ответил Чонгук, кладя на прилавок небольшую коробку конфет в знак благодарности. — Но я пришел не за новым. — А за чем же? Чонгук обернулся к двери. В магазинчик, бухтя и возмущаясь, стряхивая снег с волос, влетел Юнги. Он медленно подошёл к Чонгуку, а тот совершенно естественно переплел свои пальцы с его пальцами. — Мы просто хотели сказать, что ваша магия — очень неаккуратная штука, — серьезно сказал Чонгук, хотя его глаза улыбались. — Из-за вас мне пришлось пережить самый странный месяц в моей жизни. — Но? — прищурился старик. — Но это был единственный месяц, когда я чувствовал себя живым, — добавил далее Чон, прижимаясь плечом к Юнги. Они вышли из лавки, оставив старика одного в окружении пыльных вещей. На улице падал снег, Сеул готовился к новому Рождеству. И им больше не нужны были дверцы, чтобы знать, что ждет их завтра. Потому что самый главный подарок они уже открыли. Друг друга.