Okaerinasai

      Поезд прибывает на станцию, и какое-то время они втроем все никак не могут разойтись. Итадори-кун покупает им горячие булочки в ближайшем к станции ларьке, несмотря на ярые протесты Юты — все-таки это семпай должен младших угощать, а не наоборот. Зима на этот год выпадает снежная, морозная, воздух щиплет щеки. Итадори-кун бесконечно рад возвращению в сендайский пригород, и эта детская радость — точно в ожидании новогоднего чуда — так и светится на его раскрасневшемся лице.        — Бывает же так, столько лет жили в одном городе, а ни разу даже не столкнулись друг с другом!       Юте, если честно, иногда действительно хочется отмотать время назад, чтобы впервые встретить Итадори-куна при куда более мирных обстоятельствах. На сезонной спартакиаде или на соседнем ряду в старом кинозале. Отмотать время на ту точку, где еще не случалось ничего плохого. Но себя он вовремя одергивает: прошлое на то и прошлое. И нет ничего ценнее на свете, чем то, что он держит в своих руках сейчас. Бумажный сверток с угощениями от кохая в одной руке, ладонь Маки-сан — в другой.       Заснеженная станционная елка с самодельными гирляндами из флажков отчего-то приковывает внимание Маки не хуже горевшей огнями и золотом рождественской елки в токийском торговом центре — когда не первом курсе все единогласно решили, что на праздники будет хорошей идеей выбраться из полуразрушенного колледжа в город. Потом-то Юта сложил два и два и понял, что та гордая столичная красавица была самой-самой первой елкой для Маки-сан. Оттого-то и глядела так завороженно, позабыв даже о толпах покупателей вокруг. И в Юте тогда не хватало смелости взять ее руку в свою. Даже несмотря на то, что (хоть и было не так заметно) Маки-сан все же чуть прихрамывала на раненную ногу.       Ладонь Маки в его руке, кажется, способна своим теплом растопить даже самые суровые льды. Держаться за руки перед Итадори, правда, оба все еще стесняются, но находчивый кохай довольно быстро придумывает предлог, под которым ему нужно срочно торопиться по своим новогодним делам.        — Вот так снега навалило! — выдыхает Итадори-кун, по щиколотку проваливаясь в сугроб. — Нужно помочь бабуле разгрести завалы перед домом.       Он ловко пробирается через сугробы и уже машет им рукой с другой стороны дороги.        — Оккоцу-семпа-а-ай, Маки-семпа-а-ай, еще увидимся! — чтобы перекричать ветер он складывает ладони рупором. — На городскую ярмарку обязательно сходим вместе!       Юта поднимает руку в ответ. Маки трет кончик носа пальцем в перчатке.        — А у него разве есть бабушка тут? — недоверчиво спрашивает Маки. Юта искренне надеется, что из-за мороза заметно не так сильно, что он тут же густо краснеет.        — Н-не знаю…       Вместе они выдержали далеко не одну битву, поэтому смелости на возвращение домой Юте должно хватить и подавно. Хоть и слышать повзрослевший голос сестры в телефонной трубке было, пожалуй, тревожнее, чем глядеть в налитые кровью глаза Двуликого. Юта уверенно сжимает руку Маки-сан.       Он дал обещание, а свое слово нужно всегда сдерживать. Ради себя самого — того маленького напуганного Юты, который был уверен в том, что никогда не вернется домой, потому что приносит лишь одни несчастья. Ради Маки-сан, бесстрашное сердце которой заслужило на все сто процентов много-много искренней любви и заботы. Заслужило не быть одиноким в канун праздников, которые даже испытанные сражениями и долгим одиночеством шаманы все равно старались встречать со своими семьями.       Ради Годжо-сенсея, который после их спарринга, который Юта никогда бы не хотел назвать последним, вдруг выдал с самой невинной физиономией:        — Если тебе случай подвернется, то проведай маму и сестренку обязательно. От меня привет передашь заодно. А то из головы совсем вылетело, что я им тогда наплел с три короба. Ну, про то, что мы тебя забрали в интернат для трудных подростков.        — Куда забрали?!       Сенсей очень хорошо знал, что если после самой нелепой подставы вот так потреплет по затылку, то Юта обязательно простит — не придется и извиняться. Юта с улыбкой поправил потревоженную челку.        — Спасибо, что сделали ставку на такого трудного подростка, как я.        — Ты вырос в отличного парня. Так родичам и передашь.       Врать у Юты всегда получалось ужасно. Одно дело, когда жульничаешь перед соперником в бою, и совсем другое, когда нужно утаивать правду от близких, чтобы не волновались за его дурную голову. Но сестра его путанным объяснениям как будто бы поверила. И даже пару раз шмыгнула носом на другом конце звонка. А потом сказала, что он даже и представить себе не мог, насколько она рада снова услышать его голос. И ради младшей сестры тоже нужно было быть храбрым и сильным.        — Я обязательно приеду на праздники! — смартфон почти что выскальзывал из моментально покрывшихся потом ладоней. — И… если вы с мамой не против, то… с девушкой.       На этом моменте Юта с готовностью дал бы себя похоронить заживо. На словах это звучало ужасающе смело. Маки-сан всегда была Маки-сан. Гордая, смелая и прекрасная. Это он, скорее, был ее Ютой. И по какой-то нелепой, но, без сомнений, счастливой случайности, им никогда не приходилось объяснять это кому-то еще. Как будто бы все всегда знали, может, даже знали раньше, чем они оба осознали это, что они вдвоем были друг у друга.       Дорогу к дому Юта находит без помощи навигатора. Ноги будто сами несут его в нужном направлении, да так, что Маки-сан (с ее легкими ногами) беззлобно возмущается его быстрой ходьбе. Скромный домик среднестатистической японской семьи — ни в коем случае не древнего родовитого шаманского клана — встречает желтыми фонариками на крыльце. Маки выпускает его руку и теребит лямку чехла с оружием, перекинутого за спину.       Юта со своими безупречными рефлексами не успевает среагировать и — что важнее — рассмотреть как следует. Дверь открывается и в то же мгновение ему бросаются на шею, обнимая так крепко, словно не виделись кучу лет. «Так и есть», — думает Юта, глотая первые слезы. — «Целую кучу лет».       И он наклоняется ниже, утыкаясь в плечо, прижимает к себе только сильнее. В висках гудит от забытых воспоминаний о том, что такое быть старшим братом. Защищать и никогда не давать в обиду.       Руки младшей сестры все еще лежат на его плечах, когда они наконец отлипают друг от друга, Юта улыбается как совершеннейший дурак со своими мокрыми глазами и щеками. Девушка напротив — это и та, кого он видит впервые в жизни, и та, у кого точь-в-точь такие же глаза, какие он каждое утро видит в зеркале за умыванием и бритьем.       Она зажимает рот ладонью.        — С ума сойти, братец, как же ты вырос.       Ему хочется заново выучить каждую черточку ее лица, отыграться за все те годы, что он боялся напомнить о себе. Способность к членораздельной речи Юту, конечно же, очень быстро покидает.       Маки-сан, как и всегда, приходит на помощь.        — Мы и сами удивляемся, в какую громадину он вымахал.       Она наконец оставляет лямку в покое и сама протягивает руку для знакомства.        — Я Маки.       «Жестоко, Маки-сан! Это мне нужно было вас представить».       Юта знает, что Маки самая храбрая на свете. Потому что сумела принять его приглашение, несмотря на все страхи, и — ради него! — согласилась побыть на несколько дней просто Маки, а не наследницей крови самого жестокого клана. Зайти в не-шаманский дом, не боясь почувствовать себя лишней. Осторожно пожать руку не-шаманки.       Сестра внимательно изучает каждый шрам на лице у Маки-сан, но затем все-таки смущенно опускает глаза. Руки самых двух самых важных девушек соединяются.        — Рада знакомству, Маки-сан. Я Юка.

***

      Комната маленького Юты остается как будто бы нетронутой за все время его отсутствия. И Юта повзрослевший со всей неловкостью от своих неожиданно широких плеч и крупного тела не на шутку боится что-нибудь задеть или сломать. Томики манги аккуратными рядами стоят на стеллаже возле кровати — вперемежку с тетрадками и старыми учебниками. Расписание уроков, пришпиленное кнопками к стене над письменным столом и изрядно выцветшее за прошедшие годы, гирлянда из бумажных журавликов поверх занавесок, синее покрывало на кровати, заботливо подоткнутое так, чтобы не свисало по-неряшливому на пол.       Они, может, никогда и не ждали Юту назад. Но точно помнили о нем и бережно хранили каждое из мальчишеских сокровищ. Пусть и вернувшийся Юта был уже совсем другим.       Маки-сан, скинув тапочки на пол, с ногами устраивается на кровати. Слишком маленькой даже для двенадцатилетнего парнишки, не то что для двух выпускников токийского колледжа. Но Юта пристраивается рядом с Маки. И ловит ее чуть заметную дрожь в ладони.        — Ты в порядке?       Маки кидает взгляд в угол возле дверей, где два заботливо завернутых в чехлы меча осторожно прислонены друг к другу.        — Как будто бы не к месту тут оружие, знаешь. Да и я своим личиком явно твоих отпугиваю.        — Маки-сан!       Юта и сам знает, что все идет не совсем гладко. Когда Юка, запинаясь, промямлила что-то о том, что в этом году мама, похоже, останется в Сендае с коллегами, внутри стало как-то удушающе пусто. Увидеть такой безобразный шрам на лбу у сына, мама, по правде говоря, не заслужила. Да и сестра проглотила рассказ о «перенесенной операции» с горечью в уголках улыбки. Вернуть прошлое в первозданном виде не сумел бы никто.       Маки-сан по привычке выворачивается из его рук как кошка, не терпящая ласки. Но Юта настойчив как никогда — Маки-сан все же всегда рано или поздно сдается под его бережным прикосновением. Юта дотрагивается до ее щеки одними кончиками пальцев. Мягко и нежно. Невесомо обводя шрамы от ожогов, которые, если быть честным с собой, хочется целовать до одури.        — Никогда такое не говори.       Впервые он увидел ее такой после разрухи в Сибуе. Когда вернулся в катакомбы Токийского технического с исполненным долгом палача и замер перед ней, не веря своим глазам. Маки-сан называли демоницей, более жестокой, чем сама смерть. А в сердце у Юты только и билось радостное до боли: «Она жива, она в порядке!»       В тусклом библиотечном свете он видел в богине войны самую верную подругу. Ту единственную, за которую отдал бы жизнь, не раздумывая.       Самую красивую с ее дерзкими золотыми глазами, которые на самом деле умели быть и спокойными, и ласковыми.       Маки-сан приникает щекой к его ладони и смущенно выговаривает:        — Спасибо, что приняли. И тебе, и твоей сестренке.       А потом возвращается уже хорошо знакомая, уверенная и задиристая Маки-сан, у которой блестят глаза ярче полуденного солнца.       — Как у тебя вообще хватило совести скрывать, что у тебя сестра есть, а?        — Так вы и не спрашивали.       Маки тянется вперед, Юта утопает в ее теплом запахе, и они почти что целуются, но отпрянывают друг от друга как только слышат стук в дверь. Никто из них не произносит заветного «войдите»: как-никак пойманы с поличным как школьники.       Сестра просовывает голову в комнату.        — Подъем, неразлучники! Будете мне помогать.       Юка с какой-то невероятной проницательностью догадывается о том, что ни Юте, ни Маки-сан лучше не доверять ответственные поручения, связанные с готовкой. Вдвоем они нарезают овощи для карри, и в маленькой, но теплой и светлой кухне все тревожные мысли, рвущие сердце, начинают понемногу утихать. Сестре даже удается разговорить Маки-сан, и та, хоть и с изначальной неохотой, но мало-помалу начинает и сама что-то рассказывать. Про тренировки, про свою диету, про то, что Юта, если будет стараться и дальше, непременно станет сильнее, чем она сама. Но это только если постарается очень сильно — она уступать вообще-то не собирается.       Когда они моют посуду, сестра ворует Юту в прихожую и почти что припирает к стенке. Маленькая, хрупкая, но решительная.        — Знаю, что нехорошо такое спрашивать, но что все-таки случилось с Маки-сан? Ну, с ее лицом и руками… Прости, если больная тема.        — Несчастный случай, — говорит Юта. В какой-то степени это правда.        — Надеюсь, ты знаешь о том, что она очень красивая.        — Чего?!       Сестра дурашливо бьет его полотенцем по плечу и тихо смеется.        — По глазам вижу, что знаешь. Ты так на нее смотришь, что я вам даже завидую.       Несуразно большие ладони Юты сестра берет в свои и сцепляет клятву на мизинцах. Самый страшный вид клятвы, который ни в коем случае нельзя нарушить — не то останешься без пальцев.        — Обещай, что будешь ей говорить об этом почаще.