спокойной ночи.

no, i don't care about anything at all,

but i still stop and stare every time that you call.

      помни рассеивается ночь за ночью. неоновыми кляксами многочисленных глаз прошивает джекса насквозь и как-то обидно теряет интерес, не находя в его аватаре ни капли красного. буйствует на арене, хоронит под глючными монструозными лапами остальных обитателей, заставляя отчаянно лагать и молить о помощи, пока кейн щелчком пальцев не отправляет её в цифровую тюрьму, к другим, тем, кто тоже не сумел сохранить себя.            джекс ночь за ночью просыпается резко, пробиваемый крупной дрожью, словно мозг, так и не смирившись с новой реальностью, думает, что умирает, и совершает последний прыжок веры. встряхивает со всей дури, оскверняет одышкой несуществующие лёгкие да пощёчину самому себе даёт такую, что кажется, будто следующий в очереди на рассеивание — он собственной персоной. предательский разум беспокойно мечется к двери и заставляет вслушиваться в каждую гудящую ноту цирка, которая хотя бы на полтона звучит не так, как должна. тишина положенного умиротворения не приносит, ведь тихо было всегда — не узнаешь, что кто-то пропал, пока самолично в его комнату не сунешься да чудовище случайно не выпустишь, — поэтому джекс, хрупко ломаясь под грузом навязчивых мыслей и путаясь в сбитой простыни, выскальзывает в холодный воздух.            помни с круглой таблички смотрит на него жалостными глазищами, непонятливая и глупая. джекс взывает к внутренней неприязни, стараясь себя убедить в том, что там, за дверью, всё нормально, а ему отступить ещё не поздно и вообще не стоит переходить границы дозволенного, без того грубо нарушенные. однако в груди пышным шипастым розовым кустом цветёт тревожность; кулак занося над деревом, приходится секунды отсчитывать, лишь бы не крутить бегущей строкой въевшийся в извилины вопрос: «что я делаю?»            он мог запросто отыскать в бездонном кармане своего комбинезона ключ и от её комнаты, но это было бы совсем по-маньячески. джекс, может, корчит из себя сумасшедшего — всё же таким не является. по крайней мере не в той степени, чтобы врываться к людям по ночам, пока они десятый сон смотрят.            пожалуйста, не открывай.            но помни открывает. всегда открывает. глядит заспанно, кое-как разлепляя веки и пытаясь осознать себя в пространстве. чуть покачивается, прижимаясь щекой к дверному косяку, зевает. колокольчики по спине перекатываются, звенят почти неслышно, едва ли на толику возвращая сознание. очаровательно. а ведь, если сон им действительно был не нужен, джекс, минутами ранее трясущийся от кошмара, сейчас бы не стоял здесь, вынудив помни выбраться из тёплой постели. она бы не тёрла глаза в тщетной попытке проснуться и понять, что от неё требуется.            самый бессмысленный вопрос, который только мог прийти в голову в этой ситуации, вырывается сам собой, прикрытый дурной улыбкой:            — разбудил, пом-пом?            она моргает пару раз и смотрит на него, как на законченного идиота. во взгляде скользит ироничное «сам-то как думаешь?» джексу хочется ударить себя по лицу — конечно, кто ещё был бы рад пробуждению среди ночи, — но маску он всё-таки держит стоически. руки за голову закладывает, потягивается. секунды тоже тянет-дробит, судорожно подыскивая оправдания глупой интеракции.            — вот и мне не спится.            помни вздыхает, бормочет устало:            — чего ты хотел, джекс? время... — оборачивается, шарит глазами по стенам, но часов ожидаемо не обнаруживает. время здесь, разумеется, смысла не имеет, значит, и отслеживать его незачем. качает головой. — что-то случилось?            он делает полшага вперёд. так, ненавязчиво. ладонью опирается о дверь, закрыв грустную мордашку на ней.     

    should you invite me in to spend the night on the floor?

    oh, please believe i'll be a gentleman or you can show me the door.

      — не-а, просто скучно стало. не против, если я войду?            у помни сил спорить нет, хотя закрадываются странные сомнения в полусонную подкорку. с момента так и не разрешившегося спора несколько недель прошло, и вот джекс снова делает вид, будто их общение в порядке вещей. да только ночью он ещё не заявлялся. она в сторону отшатывается, наглого кролика пропуская внутрь, звяканьем бубенчиков разгоняет мысли — позже. сейчас хочется вернуться в кокон одеяла и забыться до утра, набраться сил перед очередным мозговзрывающим приключением. удивительно, что даже цифровым копиям — ли? — всё-таки требуется отдых.            — ну, и как тут у тебя дела, пом-пом?            тонкие брови ползут к переносице. и когда это джекс стал нести столько ерунды разом, какая муха укусила?            — ты пришёл поговорить? — помни наблюдает, как он самоуверенно пристраивается на полу у изголовья кровати. болтливостью крайней кролик точно отличается, но чтобы уж так... что-то определённо не чисто.            недовольство забавляет; джекс, о колени облокотившись, ладонями подпирает голову и щурит глаза слегка. цепляется наконец за знакомое, поддевает:            — невежливо вопросом на вопрос отвечать.            — я спать хочу, — она с видом обречённым к кровати плетётся, но вместо матраса встречается с прохладным полом, усаживаясь рядом. снова непозволительно близко. ему двигаться некуда, приходится плечом в стену вжаться, стремясь уменьшить занимаемое место в пространстве. разбушевавшаяся от такого соседства паника вновь под кожей зудит. что я делаю, зачем пришёл. — так что тебе нужно?            маска трещит. видимо, именно так себя чувствует гэнгл каждый раз, когда керамическая комедийность ломается о кафельный пол. теперь он понимает.            джекс молчит непривычно долго, смотрит куда-то в сторону, и наконец проснувшуюся помни это начинает беспокоить. даже в первую неделю после ссоры он не был таким отстранённым. не выходил из образа. она на секунду медлит-колеблется, потом осторожно руку протягивает и касается чужого плеча. кролик едва не подскакивает от неожиданности — настолько глубоко в себя ушёл. помни голову склоняет, заглядывает в глаза. от этого не убежать.            — всё в порядке?            иногда она чувствует себя ребёнком, избравшим однажды карьеру доктора и теперь изучающим физиологию на своих плюшевых игрушках. у джекса зрачки — два квадрата, заполняющие жёлтые белки едва ли не на сто процентов, состояние обычное, всем известное, вариация нормы — сейчас патологически сужены, хотя улыбка, подшитая невидимыми швами, так на лице и держится. он выпадает, в себя настоящего возвращается, что совсем-совсем не характерно для людей с теориями об архетипах.            тишина затягивается, и бежать больше в самом деле некуда.            — я хотел... — слова застревают в глотке, колючками репейника цепляются за слизистую и раздирают её в кровь. кто бы мог подумать, что однажды говорить станет так тяжело, — извиниться, — он к стене отворачивается, лишь бы не видеть реакции. какой позор.            помни похожей на свою дверную табличку становится, от удивления разве что у самой зрачки уменьшаются. джекс и просить прощения? быть не может! где же он, тот самый мистер мне-на-всё-плевать? неужели скорлупу-таки удалось пробить? это не похоже на те извинения в баре, брошенные как бы между делом и под градусом. добиться искренности от него звучит как что-то совершенно нереальное. она ушам своим не верит.            — ну давай, скажи что-нибудь. можешь высмеять, если уж хочется, — джекс ворчит в провальной попытке под бронированный панцирь обратно спрятаться. зря он это затеял, последствия корни пустят глубоко. кошмары того точно не стоили. ведь можно было всего-то приоткрыть дверь, заглянуть и убедиться, что всё хорошо, уйти к себе и спокойно проспать до утра. нет — нужно было влезть внутрь. в очередной раз всё испортить.            — нет-нет-нет, — помни головой трясёт, тонким позвякиванием вынуждая внимание на себя обратить. — я... принимаю извинения? — сквозит в голосе сомнение. ситуация повторяется, и джексу омерзительно становится. цирк никуда не уезжал, клоунада продолжается, жизнь его от и до отравляя. а шут добавляет неуверенно: — просто хочу понять, почему вдруг... — осекается, но тут и без слов всё ясно. просит честным быть. он пробует раздражение на вкус и проглатывает, мешая с металлом. поздно, пространства для манёвра не осталось. джекс добровольно загнал себя в ловушку между стеной и той... которая небезразлична.            — мне снится твоё рассеивание, пом. каждую долбаную ночь я вижу, как ты умираешь. и я знаю, что это моя вина, и я хочу всё исправить, но даже в последний раз ты меня игнорируешь.            губы помни складываются в беззвучное «о». не ожидала, что просьба выполненной окажется, таких откровений — уж тем более. от них вдруг тепло становится, хотя и сжимается внутри всё при виде смертельно уставшего. она неловко похлопывает-поглаживает джекса по плечу, с мыслями собираясь.            — по крайней мере, теперь всё решено... наверное? — взгляд тоже прячет, но улыбается аккуратно. будто выдавливает, и ему это совершенно не нравится. как ещё нужно унизиться, чтобы помни поняла? — я никуда не уйду. обещаю.            нарастает стеснённость. пом кажется более опытной во всех этих дурацких разговорах, однако смущается теперь даже больше самого джекса. а его это разом в чувство приводит, напоминая о шутовской нелепой нервозности и своём превосходстве. маска закрывается со скрипом ржавых петель, оставляя узкую щель, через которую при желании она легко проберётся. всегда пробиралась.     

    why don't we kiss goodnight?

    it might just end my life,

    i'm pretty sure that it's right, right, right;

    now we can kiss goodnight.

      в тысячный раз проигрывая показушную да-мне-точно-абсолютно-совершенно-всё-равно войну, джекс помни в охапку сгребает, а она совсем не сопротивляется, хотя и вздрагивает сперва от резкости-внезапности. уткнувшись лицом в мягкий колпак, прижимает клоунскую безделушку к себе до мышиного писка, резонирующего в груди. так правильно.