Разбудил?

Из офиса Джон вышел в пятом часу. На скользком крыльце подчиркнул спичку о коробок, прикурил и выудил из кармана дребезжавший мобильник. Пальцы сводило, пальто трепыхалось на ветру. Оскальзываясь, он спрыгнул со ступеней на мостовую, увернулся от спешивших прохожих, сощурился от метнувшегося в лицо вороха снега, вздёрнул плечи повыше, прикрывшись от ветра, и рявкнул: — Ну! — а, закусив сигарету, миролюбиво добавил: — Чего там? — Джон! — столь же нетерпеливо рявкнули в ответ. От неожиданности он едва не разложился на тротуаре, припав к собственному ниссану, пока ковырялся в замке, зажав трубку плечом. — Ты как с сестрой разговариваешь? — Лэс, твою ж мамашу, — перехватив мобильник и вытащив сигарету изо рта, Джон фыркнул, потёр лоб и нырнул в тачку, наконец сдавшуюся под не гнущимися от холода пальцами. — Ну, чего тебе? — Чего мне? — рассердилась сестра. — То-го! Рождество уже завтра, ты вообще думаешь приезжать? — Я ведь уже говорил. Вчера, позавчера и три дня назад, — перед лобовым замаячил мальчишка со щёткой для уборки снега, Джон, закатив глаза, помахал ему рукой, мол, не нужно, понял, что трясёт пеплом над коленями, и приспустил стекло. Ветер моментально надул снега за шиворот. Поморщившись, он сделал затяжку. — Не приеду. Не получается, Лэс. Работы — пресс. Шеф лютует. — …сказала же, без Джона не наряжать! — взвизгнула Лэсли так, что пришлось отнять телефон от уха. Докурив, Джон смял сигарету и щелчком отправил окурок в видневшийся канализационный люк. — Лэс, да угомонись ты. Даже если бы я успевал, билетов один хер уже нет. — У тебя есть машина, — безапелляционно вернула ему Лэсли. Пальцы бездумно прошлись по рулю. Оплётка кое-где лопнула и при долгой дороге теперь яростно впивалась в ладони. Ниссан дышал на ладан, давно пора было его заменить, едва ли он выдержит дорогу до Эдинбурга по заснеженной трассе. — Слушай, — миролюбиво выдохнул Джон, — я и правда не успею, наряжайте ёлку без меня. Я попробую вырваться… — На Новый год? — рассерженно перебила его Лэсли. — У тебя там даже отпуска не будет, ты скажешь, что тащиться к нам на пару дней нет никакого смысла, и перенесёшь… куда? На Страстную пятницу? Там цены на билеты подскочат, а этот твой шеф опять нагрузит тебя как перспективного работника, наверняка ещё посулит фотографию в рамке на доску почёта… — Да понял я, понял! Бо-оже! — рывком закрыв окно, Джон завёл мотор, отнял трубку от лица и поднёс динамик ко рту: — Всё, не могу больше говорить, завтра созвонимся, устроим видеоконференцию, маме с отцом — привет, давай, Лэс, пока-пока! — выпалил, бросил мобильник на пассажирское, отключившись, прежде чем Лэс насядет на него с нытьём и угрозами. И поехал в сторону дома. Лондон тем временем неумолимо заносило снегом.

≈

Лифт, по всем рождественским традициям, не работал. Управдом на все возмущения Джона махнул на него кухонным полотенцем, крикнул что-то о праздничном ужине, да и в целом «не до тебя, МакТавиш, пешком ходи — здоровее будешь». Надо же, сказал огромный боров. Ну, разумеется, не ему ведь тащиться семь пролётов под самую крышу. Пройдя двери прачечной, Джон пролетел первые три на голом энтузиазме, но просиживание задницы в офисе и регулярные прогулы тренажёрки дали о себе знать: дыхалка сбилась, пришлось притормозить. Навалившись на перила, он задрал голову и глянул в просвет. Верхние этажи неравномерно хлопали дверьми, коридор то и дело мигал тусклым светом ламп, реагировавших на звук. С пятого этажа неслабо тянуло брусничным соусом. Желудок свело. Напомнив о том, что в последний раз Джон заправился вчерашним сэндвичем с тунцом в обеденный перерыв. Квартира встретила полумраком и отборной соседской руганью. После собственного дома в Эдинбурге с крепкими стенами, высоким потолком и деревянными полами, откуда они с Лэс сбегали от воскресной уборки на конюшни мисс Холланд (натурально сбегали — пару миль через поле до ближайшего дома), тонкие стены лондонской квартиры казались издевательством, нарушением всех мыслимых границ и здравого смысла. Было нечто интимное в том, как Джон смотрел в глаза соседу из 7D, точно зная, как того проносит после китайской лапши. Выдохнул и, не разуваясь, прошагал по небольшой комнате с разложенным диваном. Одеяло так и лежало комом с утра. Отдёрнутая штора со скрипом пролетела по карнизу. Внизу заблестел Лондон. На Рождество обрядившийся в цветное. Бряцал побрякушками, крутил хвостом и красовался, как чья-то лучшая девчонка. Красивая, спецом нарядившаяся для тебя, офисного клерка, чтоб ты за блёстками и огнями забыл, как сильно затрахался смотреть в экран компа. Голова злостно гудела, поясница прощалась с Джоном, последний раз бывшим в зале с полтора месяца назад, и сам он, не обманувшись блестяшками города, вдруг ужасно заскучал. Хотелось в тёплый просторный дом. К знакомо скрипевшей лестнице, в спальню на втором этаже. Всё детство он до самого вечера упрямо торчал в гостиной на Рождество, чтобы посмотреть на Санту, и неизменно просыпался утром в собственной постели, заботливо укрытый двумя тяжёлыми одеялами. Под ёлкой уже ждали подарки, а мать сочувственно гладила сына по голове, когда тот прижимался к её ноге и жаловался, что снова всё проспал. Ругавшиеся с минуту назад соседи теперь залились громким смехом. Джон тоскливо взвыл. Хотелось ткнуться мордой в ёлку на заднем дворе, вдохнуть живую хвою, натрескаться индейкой, заполировать пудингом и уснуть там же, в гостиной. Проверить, затащит ли отец его на второй этаж теперь, когда он весит под сто восемьдесят фунтов, или наконец-то Джон заглянет старику с подарками в глаза. Напоследок полупустая квартира удостоилась беглого взгляда, он прохлопал карманы так и не снятого пальто, проверил, на месте ли телефон с ключами, и решился. Чёрт бы с ним, до Эдинбурга каких-нибудь часов семь, и это если не гнать, поест в придорожном кафе, прикорнёт в тачке, если потребуется. Главное тут — знать, как вытянуть ноги, ниссан должен выдержать хозяйские габариты. Приободрённый, Джон шагнул за порог квартиры, абсолютно уверенный в том, что окажется в Эдинбурге до полуночи.

≈

Междугородняя автомагистраль М11 вела на север. Наполовину перекрытый центр, индустриальные зоны и мосты проскочить удалось каким-то чудом, а вот выезд из города встретил дорожными работами. Там Джон встрял на четверть часа, то и дело покручивая колёсико радио: голоса ведущих, сообщавших о пробках, раздражающе обрывались эфирными помехами. Ему не нужна была вертушка с камерой над Лондоном, чтобы понять, какая на дорогах жопа. Может, зря он так сорвался? Может, ещё не поздно вернуться? Отметит Рождество на Риджент-стрит с китайскими туристами и разряженными местными? Если получится, помашет семье по BBC One и подцепит кого-нибудь, чтобы скоротать ночь не в полном одиночестве. Из размышлений вырвал надсадно закряхтевший ниссан, стоило ему небрежно дёрнуть ручник. — Эй, эй, не надо, слышишь? — сразу взмолился Джон. — Ну же, не подводи меня, малышка, — под лихорадочный шёпот любовно погладил рваную оплётку руля. И разом попрощался с мыслями о возвращении. Ещё чего, не потащится он обратно, отстояв почти полную очередь на выезд. Ни один водила не пустит его на соседнюю полосу по доброте душевной. Держи карман шире, МакТавиш, Рождество, конечно, — тот ещё день чудес, но так-то уж не наглей. — Знаю, отец не обрадуется работёнке в праздники, — не отрываясь от дороги, Джон продолжил трепаться с коробкой передач, — но у него-то руки откуда надо растут, он тебя подлатает. Как можно отказать родному сыну? Давно пора было отвезти машину в автосервис, а по-хорошему, и вовсе продать, но на работе так насели, что было совсем не до того. Джон не помнил, когда в последний раз жрал по-человечески, не это заказное дерьмо навынос. Не помнил хоть один нормальный вечер под пиво, сериал и с кем-то вертлявым под боком. Рот кисло скривился. Работа забирала столько сил, что про отношения он уже и думать забыл. Приложуха для знакомств изредка мигала лайками, но всё — сплошь неудобные варианты. Даже лучшая ебля, в понимании Джона МакТавиша, не стоила полуторачасовой поездки в пригород. Нет уж. По сигналу он, наконец, встроился в ряд пяти счастливчиков, чья очередь была покидать город, пока грузный рабочий, укрытый воротом бушлата, махал им, чтобы пошевеливались. На ближайшей заправке удалось разжиться свежими бутербродами «за счёт заведения», развязно подмигнув девчонке за кассой, — ох, и получит малышка за такое по шее, но ему-то чего? Уставший после смены, Джон справедливо посчитал: надо брать что дают. Раз жизнь щедро вознаграждала за труды, так чего воротить нос? Подумаешь, получил пару бесплатных бутеров за симпатичную мордашку. Какой-никакой бонус, пока за приличные мозги тебя во все места уже полюбливает собственный шеф. Первый сэндвич вошёл как вода в сухую землю. Язык обожгло горячим чаем из автомата, но Джон всё равно довольно вытянулся, привалившись задницей к стеклу пассажирского, скармливая баку топливо. Мело с такой силой, что пришлось набросить на голову пальто, спрятать горячий стаканчик, пар от которого сжирал снег ещё на подлёте. После второго бутера Джон вылил остатки чая на обожжённый язык и плюхнулся в тачку. Девчонка даже выскочила из-за кассы — помахать ему вслед и крикнуть, что погода меняется. А то он не заметил. Джон кивнул, растёкся в улыбке и выбросил красотке два пальца на прощание. Пока пробирался по Кембриджу, снег уже стремительно собирался на покатых крышах аккуратных приземистых домиков, не успевая таять. Между городами, на трассе, радио вовсю плевалось помехами и новыми сообщениями о пробках в связи с внезапно обрушившимся снегопадом. Губы дрогнули в усмешке. Столько лет зимой заметало, и каждый раз «внезапно». Тачка, кряхтя, проседала на неровных участках, Джон тихо матерился под нос, но дворники, пусть и из последних сил, а всё же работали. Через пару часов голубой дорожный знак поприветствовал его крупными белыми буквами: «Добро пожаловать в Лидс, следуйте за своим счастьем». Слепясь от метущего снега, Джон не успел оценить радушия, отвлёкся: от несущихся дальнобоев и поднятого ветра ниссан опасно повело на скользкой дороге. Вспышкой в сознании пронёсся первый урок вождения с отцом. Выкатив пикап, тот усадил за руль с трудом достававшего до педалей Джона, сам пристегнулся на пассажирском и принялся объяснять: — Если заносит, крутишь руль в сторону заноса, — вслед за инструкцией он покрутил ладонью в воздухе. — Несёт вправо — рука тоже вправо. — А если не получится? — пискнул тогда мелкий Джонни, вцепившись в руль с такой силой, что старая кожа впилась ладони, помечая незадачливого водителя. — Тогда запоминай, — враз посерьёзнел отец, — вот сюда пальцы ставишь, вверх, — он поднёс руку ко лбу, — вниз, — к животу, — влево, вправо, — и по очереди положил руку на каждое плечо. — Вверх, вниз, влево, вправо. Повторить несколько раз. И громко, с надрывом заржал, видя, как Джон пожирает каждый его жест, принимая за чистую монету. Да срань всё это, ему в то время едва ли двенадцать стукнуло. Он ни черта не понимал, а, когда, наконец, дошло, насупился и уткнулся мордой в лобовое. — Молитву ещё можно подучить какую, — довольно хрюкнул отец и вернул скуксившегося Джона на его полосу мягким поворотом руля. На трассе Джон обтекал. Натурально вспотел весь. Пальто давно перекочевало на пассажирское, он бы и свитер стянул, но не мог отвлечься. Ветер от фур шарашил по ниссану и ощутимо толкал к обочине, набрасывая ворох снега на лобовое. Дворники скребли всё хуже, не успевая отряхиваться. Стоило очередному дальнобойщику пронестись совсем близко, как Джон невольно вильнул в сторону. В густеющих сумерках автомобильные фары мигали вспышками, стремительно темнело. Дальний свет выхватывал крошечный кусок дороги, остальное сливалось, то и дело разряжаясь слепящими всполохами со встречки. Джон ненавидел ночные трассы. Подмышками уже взмокло, ногу на педали сводило судорогой, до ближайшего мотеля, по его прикидкам, ещё ехать и ехать, особенно если фуры так и продолжат свой крёстный ход по магистрали. После нового заноса решено было притормозить. Перевести дыхание, а заодно отлить за ближайшим деревом. Схватив пальто, Джон вынырнул из нагретой тачки. Снега уже навалило по щиколотку, носки пропитались мгновенно. Не стоило вылетать из дома в лёгких кедах, но тогда ещё верилось, что метель удастся проскочить, и к полуночи он уже ворвётся в дружелюбный на погоду Эдинбург. Заправив член и шоркнув ширинкой, Джон вывернул обратно на тропинку до тачки, притормозил размять кости, тогда-то и выхватил краем глаза не заметную с дороги вывеску. Аккуратными буквами значилось: «Мотель. No Name Lodge. Парковка, wi-fi и кофе». Табличка покосилась, но блестела ярким, свежеокрашенным боком, будто так и ждала туристов. Озябнув, Джон попрыгал на месте, задумчиво почесал проклюнувшуюся щетину. Никак не мог взять в толк, как можно додуматься держать тут мотель? Водилы пролетали этот кусок дороги на всех парах, никто бы тут не остановился на кофе и бесплатный интернет. Он и сам-то здесь оказался, ведомый стаканом чая с заправки. Запахнув пальто, ещё немного поторчал на тропинке, тоскливо взглянул на обочину, где бросил тачку, и потёр замёрзшие уши. В левом ботинке противно намокло. Небо окончательно превратилось в мрачное полотно без намёка на проблеск, от машин с дороги рябило в глазах, и как-то совсем не улыбалось тащиться ещё часа четыре по автостраде в каком-то шаге от эпилептического припадка. Ладно уж, решено, хер с ним, вывеску ведь кто-то красил, значит, на том конце леса теплилась жизнь? Так Джон думал, свернув в сторону указателя. И почти уверился в том, что чует печной дым и горящие окна, хотя всё это — голимый бред, дальше трёх сосен — не видать. Но, голодный и уставший, он был рад обмануться. — В конце концов, встану пораньше, — бормоча под нос, он едва не оскользнулся, но удержала калитка, как сама под руки бросилась, — точно, засветло, да… прыгну в тачку и буду дома к обеду. Снегопады в Эдинбурге сегодня есть, завтра… — за калиткой дорожка оказалась куда ровнее, будто кто её чистил, — …уже как не было. Технику выкатят, ну или само… растает… Под ногами почудился гравий, шуршащий, припорошённый снежной крошкой. Джон мягко сбежал с пригорка, молясь, чтобы мотель и правда был там, за лесом, и не оказался очередной наёбкой для таких наивных идиотов, как он. Что, если местные в Лидсе так развлекались? Деревья расступились как-то неожиданно, Джон всё брёл в темноте, кругом — нихера, даже шелест гравия под ногами исчез, настоящая пустошь, как вдруг среди ветвей показался дом. Настоящий, добротно сколоченный, крепкий деревянный дом. Правда, ни печного запаха, ни мигающих окон, разве что окно чердака блеснуло чем-то и потухло. Приободрившись, Джон с лёгкой руки списал всё на голод и усталость, нечему там блестеть, чердак, как и нижние этажи, таращился на него пустыми глазницами окон. Входную дверь пришлось хорошенько толкнуть: та поддалась натужно, со всхлипом, будто её уже вечность вот так не тягали. Внутри Джон по-свойски пристроил пальто на пустую вешалку и прошёл внутрь. Чуть в стороне виднелась стойка портье. За ней, сидя на стуле, сложив руки на груди, спал мужчина. Мысленно Джон присвистнул. Такие ручищи, и у портье? Это по какому объявлению сюда набирали? Взгляд скользнул по крепкой фигуре, по скрытому тенью лицу, с этого расстояния кожа показалась Джону фарфоровой — такого и за покойника принять недолго. Левую бровь прорезал надвое тонкий шрам, ресницы во сне дрогнули. Дрогнуло что-то и у Джона: из чистого любопытства он прижался к стойке и перегнулся, чтобы поглазеть. Было на что. Длинные ноги портье расставил широко, чёрные брюки туго обтягивали мощные бёдра. Такими бы арбузы колоть, или вот устроиться бы между ними, чтобы жарко, до боли стиснуло по ушам. В животе приятно потеплело. Позабыв на секунду все передряги минувшего вечера, Джон сыто улыбнулся, всё так же свешиваясь через стойку, нескромно разглядывая, тряхнул головой и, как мог, громко прочистил горло. Ну же, здоровяк, просыпайся. Результата ноль. Мужик спал как убитый. Взгляд упал на часы в углу. Здоровые, такие стояли у мисс Холланд, в Эдинбурге, и всё детство пугали до усрачки вылетавшей каждый час кукушкой — та орала дурниной и пугала даже лошадей в стойлах. Если эти часы хоть немного похожи на те, что слышал Джон, то у них со здоровяком огромные проблемы: близившаяся полночь и обвал миокарда, романтически разделённый на двоих. Так что, не дав себе и секунды на раздумья, пока стрелка подползала к двенадцати, Джон — как нырнул в ледяную воду — грохнул ладонь по стоявшему тут же звонку. И едва не обделался, когда мужика за стойкой подкинуло на месте. Не просто подкинуло — крепкая ручища, которой Джон так восхищался с минуту назад, легла аккурат на его горло и стиснула до белых пятен перед глазами. — Ох ты ж… — вместо голоса — один только хрип, Джон вцепился в чужие пальцы, неожиданно горячие на его шее. — Да отпусти… кха… П-повезло тебе, здо… ровяк… что меня от такого тащит, — нервная улыбка скривила губы, сердце на секунду встало, он и правда обделался бы на месте. Мужик смотрел на него волком, бешеный, дышавший так, словно стометровку бежал, и держал Джона под уздцы, вцепился в горло — не отодрать. И всё же по одному пальцы удалось расцепить. Джон потёр шею, покрутил головой и выдохнул: — Разбудил? — Разбудил. Хренова кукушка так и не заорала. — Мне бы это, переночевать. Здоровяк почему-то молчал. Джон тоже решил не дёргаться. Вместо этого принялся рассматривать. Это он, МакТавиш, мог похвастаться приличной мордой, ему и щетина шла, разве что сдал в последнее время в офисе, подрастерял форму, чуть сдулся в плечах. Мужик перед ним имел красоту своеобразную и диковатую, на зверя походил глазами, сам — здоровенный, крепкий и высокий, на полголовы выше Джона. С первого взгляда казавшаяся мертвецки бледной, кожа у него на проверку лихорадочно теплела на острых скулах. Эта крошечная деталь почему-то тронула так — Джон даже растерялся. Впрочем, пришёл в себя он быстро: прокашлялся, навалился на стойку, снова поближе к здоровяку — тот не отпрянул, дал к себе приблизиться, от него едва уловимо тянуло пастисом. Вывалив всю историю своего появления на чужом пороге, для пущего эффекта Джон потряс в воздухе мокрым ботинком и сквасил несчастную физиономию. — …и вот я здесь. Чужой взгляд мазнул по колючей щеке, изучающе прошёл по плечам, упал ниже без стеснения. Джон под ним приосанился, тепло в животе собралось с новой силой, чертовски не вовремя. Ему сейчас: — Пожрать бы, — не тепло это было, придурок, а спазм голода. — На одну ночь? — наконец его истукан отмер, в чужом голосе проклюнулся акцент, мужик, вероятно, был из Бирмингема. И как только занесло в предместье Лидса? Пока Джон думал, тот открыл толстенную амбарную книгу — ого, вот куда цивилизация так и не добралась, — взял ручку на пружине, оставил дату, имя. Джон промычал. — А, да… МакТавиш. Джон, — представился и полез выискивать бейдж на широкой груди. Ничего. Нашёл только вот продолжение тонкого шрама, рассёкшего бровь, ещё нашёл сетку мелких, похожих на осколочные, отметин внизу лица, такие, будто рядом стекло лопнуло. Нашёл всё это, потому что нихрена не бейдж ведь искал, — хотелось снова попялиться в хищные глаза. — Саймон Райли, — бросил их владелец, хитро прищурившись. И кивнул следовать за ним. Такая возможность: изучить этого Саймона Райли теперь и со спины. Спина, кстати, была что надо. Широкая, с талией, поясничным изгибом, переходившим в подтянутую задницу. Джон бы позавидовал, но Джону такие нравились. Ноги ещё эти, длиннющие, за такими не поспеешь. Странное чувство производил этот Райли. Сам в тёплом свитере крупной вязки, за стойкой портье где-то у чёрта на рогах, похоже, разгребает тут снежок зимой, заполняет амбарную книгу, дремлет за стойкой, бельё выдаёт, номера чистит. А сам напоминал спецназовца, отряд «Дельта», Девгру, не меньше. Джон дышал ему в затылок. Вжаться бы в такого всем телом, прилипнуть к каждому позвонку, чтобы опалить этот самый затылок влажным дыханием… Познакомься они в приложухе для знакомств или в каком баре после работы, Джона тащило бы по Саймону Райли. Джон бы сорвался ради Саймона Райли в сраный пригород. Да хоть бы и просто пообжиматься. Такого наверняка классно тискать. Температура в доме будто на пару градусов подскочила, пока он мысленно крутил этого Саймона Райли, примеряясь к нему со всех сторон. Джон быстро скользнул за барную стойку, прикрыться — в паху потяжелело. Надо бы в душ, погонять в кулаке перед сном и сладко вырубиться — давненько он нормально не отдыхал, ни с кем не зажимался, вот и тёк теперь крышей по незнакомому мужику. Не, пожрать и быстро в душ. Райли тем временем уже подпихнул к нему разогретое в микроволновке рагу. Джон принялся торопливо жевать, параллельно осматриваясь: кухня мотельный вид не имела, домашняя, просторная, только по ногам неплохо тянуло. Или это всё его промокший ботинок? Быстрая инспекция дала понять: — У тебя там трубы, похоже, подтекают, — кивнув на подвальную дверь, Джон пригляделся. Вода словно прямо из-под неё вытекала. Да не, показалось. Моргнул, и лужа снова собралась у кухонных шкафов. Н-да, причудится же с голоду и недосыпа. И всё же, отправив последнюю ложку в рот, Джон предложил: — Могу посмотреть, если хочешь. Завтра только, сейчас убил бы за койку. Райли прищурился, помолчал и с запозданием хмыкнул. Снова изучал его, молча разглядывал, не моргал даже, пока Джон заталкивал в себя рагу. Вскрывал острым взглядом горло, но дальше в этот раз почему-то не лез — всё возвращался к глазам. — Твоя комната наверху, прямо по коридору. — И что, даже не проводишь до дверей? — шутливо подмигнул Джон, облизал губы и весь подался вперёд. Райли этот своим молчанием будто сам напрашивался на знаменитый — чудовищный — флирт Джона МакТавиша. Саймон, впрочем, будто задумался над (вообще-то) несерьёзным вопросом. После чего неопределённо повёл плечом и кивнул на лестницу, соглашаясь. Сомнительная удача, Джон успел пожалеть о предложении, когда они вернулись из кухни в холл, вильнули оттуда к лестнице, по которой сам он взмыл, перескакивая через ступени, а Саймон вот... встрял. Застыл у подножья и глуповато моргнул, стоило Джону деловито прокашляться с верхнего пролёта. Впрочем, Райли всё-таки поднялся к нему. Н-да, любопытный мужик, ничего не скажешь. До комнаты тоже шли молча, внутрь Саймон не сунулся. Только показал на нужную дверь рукой, сообщил, что разобраться с постелью и душем несложно, — много ума на это не нужно — и ретировался, оставил МакТавиша в одиночестве и недоумении. Позабытыми тут же, стоило сделать шаг в комнату. Тут было куда теплее, хотя радиатор и не работал. Джон зажёг лампу на столике, и, сбросив одежду в кресло, наскоро принял душ, после едва не взвыв от собственной осечки. Стоило бы прихватить из тачки хоть какие-то вещи. Трусы облепили влажную кожу, он быстро продрог, пока пробирался к постели, где устроился под двумя тяжёлыми одеялами. Напротив стоял зеркальный шкаф — такие штуки обычно наводили жути, спать напротив зеркала Джону не нравилось, но выбора не оставалось. Под тяжестью одеял отключило мгновенно. А проснулся — будто во сне провёл считаные минуты, однако палившее за окном солнце намекало на позднее утро, а за дверью роилась жизнь. Неужели другие постояльцы? Прошлым вечером казалось, мотель мёртв. Но в коридоре отчётливо слышались голоса. Быстро одевшись, Джон выскочил из номера, метя в самую гущу событий, к волнующему женскому мурлыканию, и... оказался в пустом коридоре. — Что за чёрт, — потёр замёрзший кончик носа и медленно двинулся мимо закрытых дверей. — Может, это оттуда? — прошептал, прислушался, но за каждым из номеров стояла мёртвая тишина. Голоса тоже исчезли, как не было. Решившись, он потянулся к ручке одной из дверей. Скажет, что ошибся, перепутал комнаты, пытался попасть к себе, а со спортивным ориентированием с детства беда. Повернул, покрутил, дёрнул — всё без толку. С другой дверью — то же самое. Ни одна так и не поддалась. — Может, все уже внизу?.. Однако первый этаж стоял таким же пустынным, как и коридор второго. Саймон не обнаружился ни в кухне, ни в гостиной, за стойкой Джон его тоже не нашёл. Крыльцо звучно скрипнуло под ногами, пальто нашлось под ворохом чужих курток. Заталкивая руки в рукава, он раздражённо вышагивал по расчищенной дорожке. Н-да, щеголять в пальто и кедах зимой, будто ему семнадцать, и с чего только решил, будто успеет проскочить метель? Злопыхая на холод и собственные тупорылые решения, упустил момент, когда перед лицом, как из ниоткуда, выросла широкая спина. В которую и впечатался со всего маху. Вмазался носом, прижался щекой к тёплой широчайшей. Саймон Райли ощущался удивительно горячим под руками, когда Джон обхватил его поперёк груди, чтобы не упасть. — Не мешаю? — донеслось сверху. — Нет, — выплюнув, даже пожалел: Саймон скинул его с себя, стряхнул, как ненужный, зря наваливший снег, в лицо сразу прыгнул крепкий грудак. Джон до того и не думал, что портье бывают такими… такими. Бе-ся-чи-ми. Перед носом раздражающе щёлкнули. — Что, нравится? — и усмехнулись. Засранец. Джон хмуро поджал губы, прочистил горло. — Мне бы позавтракать и добраться до тачки, — и махнул в сторону леса, за которым с ночи торчала его малышка. Мысленно скрестил пальцы, чтобы его старенький ниссан остался на ходу после ночной бури. Пусть погребённый под сугробом налетевшего за ночь снега, с фур точно натрясло — дай боже, но ничего, он всё быстро почистит и… — Сегодня ты не уедешь. — Чего? Приплыли. Саймон с той же постной миной, что и раньше, вернулся к чистке снега. Кругом сугробы, Джон таких давно не видел. Лондон заметало стабильно раз в год до отключения районов. Пережидать локальный апокалипсис с китайской лапшой в обнимку было не так уж и плохо. За сутки техника откапывала город, и тот вновь превращался в одну из главных мировых столиц. Здесь же всё было иначе: настоящее Рождество, с пушистыми елями, гирляндами над камином в гостиной и нетронутыми белыми полями — и он бы правда полюбовался. Вот вам крест, точно бы первым нырнул в сугроб и мок бы на улице до обморожения и влажного кашля за грудиной. Но в Эдинбурге его вроде как ждали. И вообще, у него планы, сечёте? Да, свои собственные, о которых не знали ни сестра, ни родители, но сюрприз ведь, мать вашу. Примчаться в город до ужина, обрушиться на их головы, всех перепугать, а после сточить четверть индейки в одно лицо и откисать у камина с бокалом отцовского виски. А тут, понимаете ли, Саймон Райли, орудующий лопатой, говорит ему многозначительное: — Того, — Райли едва не навернул ему снега за шиворот, пока прокладывал дорогу к калитке. Откуда вообще столько сугробов? — До дороги далеко, ты свалишься на середине пути. Тачка не заведётся, придётся прикуривать или цилиндры продувать, если выхлопная промёрзла. Будешь заниматься этим мокрым по пояс? О, это и близко не походило на вопрос. Джон был неплохо знаком с такими штуками — ими охотно пользовался отец. Когда делал вид, будто спрашивал его о чём-то, а на деле имел в виду «Джонни, не будь идиотом, прижми жопу и не лезь под руки». Со злости пнув ближайший сугроб, он всё равно попёрся к калитке, даже услышал, как Райли прекратил орудовать лопатой. Наверняка преспокойно любовался сейчас его истерикой. От чужого снисходительного взгляда в затылке пекло и чесалось. А Джон один хер шёл дальше: сперва по гравию, там, где Саймон успел поработать, увяз по щиколотку, потом по колено — да откуда всё это добро привалило? — и вот уже сугроб крепко прихватил его за талию, сил на большее не хватило, Джон обмяк, лёг на плотную корку снега и сдавленно застонал. Оголодавший и заново продрогший, он услышал: — Джон, — собственное имя. Мягкое. Ни намёка на снисхождение и насмешку в голосе. — Идём в дом, тебе нужно переодеться. И позавтракать. Из одного только упрямства он ещё с минуту побарахтался, попробовал подползти к словно бы в отместку удалявшейся от него калитке. Он к ней нырок по снегу — та от него. Да он тут точно чердаком двинется. От снега резало глаза. В конечном итоге из сугроба удалось выбраться, он отмахнулся от протянутой руки и широким злым шагом вернулся на крыльцо, мерзляво стягивая рукава пальто пониже. Лопата у Райли лежала в правой руке, когда он, проходя мимо по ступеням, свободной рукой прихватил его за мокрый ворот, вздёрнул на ноги и поволок за собой внутрь. А после скомандовал так, что попробуй тут не послушаться. Джона разом взбодрило. — В мою комнату, — пробрало по позвоночнику, куснуло током в районе поясницы, в паху разлилось теплом, прия-ятно, мать вашу. — Сэр, есть, сэр. Джон успел шутливо щёлкнуть пятками, прежде чем взбежать на второй этаж, куда указал ему Саймон.

≈

Комната в начале коридора, одна из тех, за чью ручку Джон так усердно дёргал каким-то часом ранее, стояла приоткрытой. А ещё — тёмной и тихой. Надо же, насколько обжитой казалась стойка у входа, настолько же неживой была эта комната. Расположением мебели напомнившая номер Джона: та же лампа на столике у двери, кровать и зеркало напротив. Разве что задёрнутые шторы создавали здесь полумрак. Саймон оставил лопату в коридоре и неторопливо шагнул внутрь. Будто бы тоже изучал спальню. Впрочем, продрогшего Джона мало заботили странные повадки Райли. Ему всего-навсего хотелось вырваться из всего стылого: вылезти из мокрых, холодивших кожу вещей, свалить из зимнего леса, пересечь непролазные сугробы, проехать уже этот сраный завьюженный участок дороги и оказаться в тёплом доме в Эдинбурге. Распластаться у камина, глотнуть раз, другой, может, и вовсе надраться в дымину — с отцовского виски, хранимого на случай приезда Королевы, укатало бы гарантированно. — Держи, — из мыслей вырвал ровный голос. Райли обнаружился совсем близко, какой-то шаг, и Джон вписался бы ему носом в жёсткую (точно жёсткую, сам же успел помять её в руках возле сугробов) грудь. Пахло от него крепким морозом, немного тянуло пастисом, весь он, огромный медведь, так и манил вжаться в него щекой и сладко поелозить. У Джона наверняка вот-вот бы лицо треснуло, и точно всё было написано на едва не пустившей слюну физиономии, раз в следующую секунду сухие тёплые вещи он получил прямиком в неё. Получил и коротко рассмеялся. — Да я ведь ничего не сказал! — Завтрак через десять минут, — коротко сообщил Райли уже у дверей и оставил Джона наедине со всем неозвученным. Перед уходом бросил новый приказ — переодеться в ванной. Чёрт его знает, с чего вдруг, но у Джона даже мысли не возникло ослушаться. Так и попёрся с чужими спортивками, носками и свитером, в котором утоп сразу, как натянул. Подкатал рукава, оглядел себя в зеркале: взъерошенный, румяный от холода и близости строгого с ним Райли, он попытался пригладить непослушный могавк. Без толку. А стоило сделать шаг через порог — и снова Райли, будто он: — Ждал? — Джон растёкся в ухмылке. Стояли они вплотную, от Саймона расходился такой жар, что он невольно оттянул и без того свободный ворот свитера, открыв шею. Невинный кусочек кожи, куда немедленно прыгнул жадный взгляд Райли. — Ты долго. — Успел по мне соскучиться? Пришёл черёд Саймона усмехнуться и всё-таки аккуратно сдать назад. Пропустить вперёд Джона, немного расстроенного тем, что с ним отказывались играть в поддавки. Вместе они молча спустились до кухни, но в этот раз Райли заметно подстроился под чужой шаг и теперь вечно обнаруживался где-то рядом. Пока завтракали, плечи Джона, ключицы в отогнутом вороте свитера, его летавшие над столом руки неотрывно преследовал нечитаемый взгляд: Саймон молча жевал, сидя перед ним, и без зазрения совести пялился. Джон посчитал, что имеет право уставиться в ответ. — Здесь кто-нибудь ещё живёт? Саймон пожал плечами. — Смотря кто тебе нужен. — Говоришь как маньяк, к тому же они обычно тоже красавчики, заманивают в такую глушь, а дальше «полиция так и не обнаружила тело, родные жертвы безутешны», — охотно поделившись, Джон дал забрать пустую тарелку, прохлопал карманы не своих штанов. Сигарет, разумеется, в них не нашлось. Не прекращая разговора, они с Райли вышли в коридор, откуда Джон направился к сохнувшему у камина пальто, накинул его на плечи, нашёл замятую пачку и кивнул в сторону крыльца. Теперь же, сидя на ступенях, покуривал прицельно в просветы столбиков от перил и слепясь разглядывал Саймона, снова принявшегося махать лопатой. Огромный и монолитный, Райли был твёрдым под ужасно не шедшей ему одеждой портье, стоя за ужасно не шедшей ему стойкой портье в странном доме на въезде в Лидс. Мысль — зудящая в темечке глупая мысль о том, что он лучше бы смотрелся в военной куртке, в тугих штанах, перехваченный ремнями по бёдрам, с калашом, на подлёте к афганской границе, напоминая вверенным ему цыпляткам в амуниции о двухминутной готовности, держась за трос на краю вертушки, — никак не уходила. Фантазия у Джона всегда была что надо. Саймону Райли подошла бы камуфляжка и след на животе, по плечам и под горлом от броника. Саймону Райли категорически не шла амбарная книга, свитер крупной вязки и мирная жизнь. Тряхнув головой, Джон затребовал бокал чего покрепче, раз уж ему предстояло скоротать здесь вечер и отметить Рождество. — Я позвонил на ближайшую заправку, — уже в гостиной, передав ему бокал, сообщил Райли, устроился в соседнем кресле и налил себе. Кроме них, никто так и не спустился, хотя Джон ведь утром слышал настоящий гул наверху. — Завтра утром с твоей машиной разберутся, а я пока прочищу дорогу дальше. Джон едва заметно кивнул. Признаться, к третьему бокалу ему стало плевать, что там за техники повозятся с его малышкой — у него тут нормальное бухло и файв-о-клок. — Предлагаю нажраться, — он потянулся и сам чокнулся с Саймоном бокалами. — Есть повод? — Рождество? — прозвучало неуверенно, Райли только кивнул, пробормотав, что это достойно того, чтобы нарезаться в слюни, и налил ему сразу после их небольшого тоста почти до краёв. — Сам же попросил. Блеснув акульей улыбкой, Джон сделал щедрый глоток и, накатившись щекой на кулак, уставился на Райли. В полумраке комнаты его лицо показалось Джону мягче. Под глазами, правда, залегли глубокие тени, будто Саймон не спал много-много дней. Или, напротив, спал слишком долго и теперь, проснувшись, не понимал, где он, смаргивая сонный морок. Если во-от так прищуриться, можно подумать, будто у них тут свидание. Давненько же Джон на них не бывал. Приложения для знакомств оказалось той ещё хренью, в последний раз мальчишка прокатил его, когда даже не удосужился появиться в баре в назначенное время. Джон тогда нализался и склеил официанта. Ноги у того были длиннющие, ещё он почти трогательно заламывал брови, пока старательно — и охуенно неумело — пытался отдрочить МакТавишу на сухую. С того времени Джон наяривал только на светлый лик пацанов с гриндера, щедро осыпавших его нюдсами, но совершенно не умевших поддерживать нормальный, человеческий разговор. — О да, сексуальная неудовлетворённость тоже тот ещё повод, — кивнул Саймон, прикрыв глаза не то от верхнего света, не то от тупости МакТавиша. Может, хватит уже расплёскивать всё, что приходит в голову, а? — Может, и хватит, — снова кивнул Райли, и тут уже не до смеха. Джон готов был поклясться, он точно-точно не говорил сейчас ни слова. Стрелки часов стремительно ползли к полуночи, а праздничного настроения как не было, так и не появилось, несмотря на четвёртый бокал и сносную компанию. Кажется, Джон собирался о чём-то спросить, может, о ком-то? Но сознание утекало быстрее виски из бутылки, и вскоре он уже занимал себя тем, что жадно разглядывал Саймона. Расслабившийся, тот чуть сильнее развёл ноги и стёк ниже по креслу. Мелькнула мысль о том, что его можно было бы назвать привлекательным. Подумал и тут же получил выстрел из-под ресниц. — …не так я хотел встретить Рождество, — тоскливо вздохнув, от безнадёги он вытянулся и трагично ткнулся носом в сложенные на столе ладони. — А как хотел? Поручиться за то, что Саймону и правда интересно его слушать, было нельзя, но тот по-собачьи склонил голову к плечу, будто и правда приготовился к его болтовне, тогда Джон снова страдальчески выдохнул. — Хотел добраться до семьи в Эдинбурге, — и поморщился, признав поражение в гонке за идеальным празднованием. — Думал устроить им сюрприз. Нагрянуть ночью, всех перепугать. Я несколько недель отбрехивался от сестры, думал, не смогу вырваться. И если уж говорить начистоту, то я и не смог. Чёрт меня дёрнул сорваться в ночь в самую бурю. Вот тебе и сюрприз получился… Ну а ты? — Джон неопределённо обвёл зажатым в руке бокалом по гостиной, намекая на условия, в которых встречал Рождество Саймон. — Не думал взять выходной и, не знаю… тоже завалиться к семье или там… — он попытался намекнуть на свидание, выудить у Райли, есть у него кто на горизонте, по девочкам он, убеждённый натурал, или Джону не показалось? Что ни один «убеждённый натурал» не стал бы терпеть его присутствие так близко, не отступая ни на шаг, чтобы разойтись в коридоре; не отпускал бы насмешливых комментариев; не дал бы так нескромно на себя пялиться? — У меня никого. Немногословно. Что это должно значить? Нет семьи или подружки? — Никого, — повторил Саймон. — Как ты здесь оказался? Плечи неровно дёрнулись. — Я же рассказывал. Мой ниссан занесло… — когда он махнул рукой, по собственным прикидкам, в сторону дороги, Райли покачал головой. — Нет, как ты оказался здесь? — и добавил: — Поздний выезд домой, планы с семьёй, о которых никто не знает. Не похоже, чтобы у тебя всё было схвачено, Джон МакТавиш. О, кто-то умел быть ехидным ублюдком в открытую? Такое Джон уважал, а потому даже не набычился, когда Райли угодил своим вопросом в открытую рану. — Не знаю, Саймон Райли, может, я просто запутался, — поддразнив, он поболтал остатками виски, допил залпом и скривился. Горло обожгло, последний глоток стал лишним, Джона замутило, мысли теперь путались, разом захотелось сдать этому Райли всю правду о себе. — Ну, знаешь, как это бывает. Думал, буду идти по накатанной: школа, колледж, армия, служить дальше не пошёл, решил вернуться, хотя мне там нравилось. Даже казалось, что это моё, — пусть Райли и молчал, а всё равно захотелось ускориться под обжигавшим скулу внимательным взглядом, — но у нас в семье нет военных, зато есть ёбаные клерки. В костюмах. У меня и портфель имеется, можешь представить? На кой хер — не представляю, просто какая-то сраная семейная реликвия, а я... — он помолчал и махнул рукой. — Испугался, что подведёшь их, — безжалостно подсказал Райли, цедивший, кажется, первый бокал. — Ты пей давай, — пьяно протянул Джон и, перегнувшись через стол, мягко подтолкнул пузатый бокал под донышко, залив виски Саймону в горло. Удивительно и послушно тот проглотил, разве что потекло от края губы до подбородка, но Джон, едва ли регистрируя собственные действия, подхватил полетевшую каплю и мягко стёр её с горевшей под пальцем щеки. — Кхм… что там… подведу, говоришь? — он медленно вернулся на кресло, сопровождаемый цепким взглядом Райли, и похабным образом облизал испачканный палец. — Испугался, да. Такой жизни и собственной исповеди. — Ну а ты? — дешевле было перевести стрелки. — Сидишь тут в мотеле на краю города, кто сюда вообще заходит? — Ты вот зашёл, — Райли пожал плечами и поднялся. Джон зачем-то поплёлся за ним в кухню. — Стечение обстоятельств. — Как и всё в твоей жизни? — Слыш, — а вот теперь Джон набычился, — можно подумать, ты хоть что-то обо мне знаешь. Торчишь за стойкой нерентабельного мотеля, бродишь тут как призрак, — он принялся расхаживать по кухне, не замечая, как под ногами хлюпает от воды. — И чем ты отличаешься от меня? Шорох раздался сбоку. Саймон Райли, нагретый и живой, оказался вдруг совсем близко. Упёрся грудью Джону в плечо, склонился ближе и опалил ухо простым: — А я, может, тоже застрял, Джонни. Выдох умер на чужих губах, когда Джон рывком подтащил к себе Саймона. Схватил его за загривок, стиснул в ладони, прижался к охотно подставленному рту. — В мою спальню, — скомандовал и первым поволок Райли наверх, не удержавшись. Коридор они будто проскочили. Под ладонями у Джона перекатывалось мышцами горячее, упругое тело, да просто сомкнутая пружина, Райли менялся на глазах. Сжимал его сильными руками, точно оставляя россыпь мелких отметин от грубо стискивавших кожу пальцев, у самой двери дал на себя навалиться, притереться и мокро задышать в шею. Как и хотелось. Джон с восторгом проследил за тем, как пошедшая мурашками кожа нагревается под его взглядом и розовеет. И втиснул Райли в стенку возле собственной спальни. Виски догнало у самого порога, придало решимости, помноженной на молчаливый карт-бланш от Саймона — действуй, МакТавиш, зелёный свет, целый зелёный коридор. Ни один «убеждённый натурал» не пёр бы тебя на своём горбу до спальни, пока ему в бок упирается твой потяжелевший в спортивках болт. Стоило Саймону стиснуть его между ног, как из Джона вырвался ломкий стон, он тяжело задышал, потёрся о жёсткую ладонь, накрыл своей горячую шею Райли. Подтащил ближе. Накрыл губами влажный рот. Огладил крепкий грудак. Большие ладони, мозолистые от работы, длинные пальцы дразнили Джона, скинувшего бельё там же, в ванной комнате Саймона; свободная рука легла ему под подбородок, как тогда, в первую ночь у стойки, стиснула челюсть, уверенно потянула к себе. Такого Райли хотелось смертельно. На секунду, короткое мгновение, чудом зафиксированное нетрезвым мозгом, подумалось, будто Саймон не переступит его порог, — не сможет. Чёрт его разберёт, почему. Но это всего на секунду. Минула она, и Саймон захлопнул ногой дверь его комнаты. Подхватил Джона за пояс, играючи дотащил до постели. Куда они рухнули вместе, завозились, под одеждой Райли оказался горячим, дышащим, ужасно живым. Тронешь — опалишь пальцы. Он давался в руки, подставлял шею под поцелуи-укусы, выгибал поясницу, когда Джон стаскивал с него тугие, скроенные по мощным бёдрам, чёрные брюки; когда вжимался лицом ему в эти бёдра, оставляя красноватый след от щетины на неожиданно чувствительной коже; когда, стянув бельё пониже, дал туго заправить себе за щеку. Саймон сразу задвигался рвано и жадно. Ненасытно. Джон как знал, нецелованные мальчики на проверку вечно оказывались самыми жадными до ласки. Разрешил себе усмехнуться и едва не подавился. — Джон… ни, — Саймон задыхался, — я сейчас… Для Джона его слова как позывной свист для солдата: не отрывая взгляда от измученного удовольствием лица, он задвигал головой. Саймон болезненно заломил брови, зажмурился, когда схватил его за могавк. Хотел отстранить, но Джон не позволил. Сглотнул вокруг утопленной в горло головки, и Райли продрало, — едва удержал его за бёдра. А после вылизывал, пока в лоб на упёрлась горячая ладонь с требовательным: — Х-хватит! Не могу… больше не могу… — Совсем? — усмехнувшись, Джон улёгся сверху и под слабый протест Райли мокро накрыл его казавшийся неуступчивым рот. Тот неясно промычал. — Сочту это за «нет», — мурлыкнув, Джон перетёк выше. Уселся на широкую грудь, стиснул бёдрами, уставился в поплывшее от удовольствия лицо Райли. Тот осоловело хлопал ресницами и всё облизывал губы. — Саймон, на меня смотри, — он и без того был на грани от Райли, каждого его стона, и стоило тому послушно вскинуть на него мутные глаза, как Джон втянул воздух сквозь зубы, гоняя член в руке, упёрся свободной в стену над изголовьем койки. Перетряхнуло, когда спускал тугими полосами прямо на лицо Саймону, и ещё — когда тот, вывалив язык, поймал остатки, жадно облизнулся и будто сильнее поплыл. — Блять, Сай… чёрт, извини, — Джон завозился, соскользнул с чужой груди, схватил футболку и принялся стирать собственные следы, — я тебя всего… Усмехнулся. — Выглядишь горячо, — рот у Саймона был горячим, мокрым и всё ещё голодным. — Ты до меня целибат держал, что ли? Он не помнил, как уснул. Вероятно, после второго захода, когда Райли, притёршийся сзади, одной рукой заткнувший ему рот, а второй неторопливо дрочивший ему, удерживая в какой-то наносекунде от оргазма и вечно убирая руку, как только из-за стискивавшей губы ладони доносилось нетерпеливое поскуливание, всё же дал ему кончить, придавил горячим телом сверху и погрузил в долгий сон. А поутру не обнаружился в постели. Треклятое зеркало обманчиво подкинуло отражение: Джон, взъерошенный, с пятнами укусов на шее, груди, убегавшими ниже, за край одеяла, и будто бы фигура рядом, под этим самым одеялом. На месте, где должен был спать Саймон. Однако его не было, когда Джон, глядя в зеркало, опустил руку на вздыбленный ком ткани. Впрыгнув в неаккуратно разбросанные по комнате вещи, он выбрался в на этот раз молчаливый коридор, одна из дверей которого, та, что ближе к спальне Джона, теперь стояла гостеприимно распахнутой. И он, не будь дураком, воспользовался молчаливым приглашением. Может, Саймон внизу, готовит завтрак или снова машет лопатой, чтобы прокопать им дорогу до калитки, а он тут пока пошукает по чужому имуществу? Дом был добротным, старым и явно сделанным «под себя», нихера это был не мотель — в этом он почему-то был уверен. Лестница противно скрипнула, когда, воровато оглянувшись, Джон шагнул наверх. Чердак освещался утренним солнцем и представлял собой… — Что за…? — он обвёл стены взглядом и принялся изучать каждый сантиметр с теми жадностью и любопытством, с какими ночью изучал Саймона. На крепком дубовом столе лежали папки с личными делами. Он и сам заимел такое, когда решился податься в контрактники. Папки пестрели незнакомыми именами: некий Джон Прайс, капитан и командир отряда, Кейт Ласвэлл, координатор, Гэри… Все они были военными, SAS, из одной оперативной группы. Последним Джон нашёл личное дело Саймона Райли. Самое увесистое, оно рассыпалось по столу ворохом фотографий: младенец в люльке; беззубый мальчишка с расквашенным носом; угрюмый подросток с чёлкой, закрывавшей ему один глаз; в смокинге на размер больше, с выпускного; бритый под ноль, в форме, похожей на ту, что носил и Джонни, пока служил; среди горячих песков у машины с несколькими сослуживцами, чьих дел здесь не было, и Прайсом, на этой фотографии половину лица Саймона закрывала тонкая ткань цвета окружавшего его песка, бедром он поддерживал приклад винтовки… На стуле висела военная куртка, в такой Джон рисовал себе Саймона, увидев того впервые. Стены пестрели картами горячих точек по всему миру. На полу, прислонённая к стене, стояла та самая винтовка с фотографии. Джону не почудилось, Саймон Райли имел отношение к военному делу. Бросившись вниз по лестнице, сперва на второй этаж, а после до кухни, Джон крикнул: — Саймон! — в пустоту дома. — Райли, мать твою, где ты есть? Саймона здесь не было. Было другое. Весь первый этаж постепенно топило. Вода пропитала ковры и уже доходила до щиколоток, когда он прошлёпал из гостиной в кухню. И уставился на подвальную дверь, вспомнив, как в первую ночь ему почудилось, будто лужа образовалась под самой дверью. А как сделал к ней шаг, словно впечатался в невидимую стену. Непонимающе попробовал пробиться раз, другой, третий, ощупал невидимую преграду, ударил по ней, ещё и ещё, а после въехал коленкой и взвыл. От боли, бессилия и полной потерянности. Как и калитка, подвальная дверь отдалялась, стоило Джону приблизиться. Со злости в неё полетел бокал, наощупь найденный здесь же, на месте, где ещё вчера они с Саймоном завтракали. Мелкая стеклянная крошка осыпалась блестяшками у порога. Но Джона так и не пустило. Дом в ответ крупно вздрогнул. И он вместе с ним. Затылок стянуло до онемения. Стало понятно: ему здесь больше не место. Стены мелко задрожали, как если бы дом сделал судорожный вздох, и буквально выплюнули Джона на гравийную дорожку, ещё вчера щедро присыпанную снегом, сегодня — стаявшего, будто никогда его тут и не было, потому что лес охватила… настоящая оттепель. Всё кругом потекло: сугробы испарялись на глазах, когда Джон, поднявшись и стряхнув мелкую крошку гравия со штанов, непонимающе огляделся. — Да что тут блять происходит… — вырвалось слабо и неверяще. Брови болезненно сошлись у переносицы. В этот момент дверь в дом захлопнулась — Джон весь подобрался, глядя на мелкое дребезжание древесины. И нутром, каким-то животным началом понял: пора бежать. Калитка сама прыгнула под руку и больно пихнула его в спину, стоило замешкаться. — Вот срань… нет-нет-нет, этого не может… не может… быть… — он путался в ногах, цеплял носками кед корни деревьев и рвано дышал, мчась по лесу прочь. Прочь от дома, от этой калитки, прочь от Саймона Райли. И оскользнулся на мокрой грязи, вывалившись из-за деревьев прямиком к дороге. Лёгкие горели. Ниссан так и стоял за лесной границей, накренившийся, припорошённый снегом, как если бы Джон отсутствовал всего ничего, какую-нибудь пару часов. Низкое небо пропорол розовый рассвет, а прорубивший себе дорогу тонкий луч грел ему лицо весь остаток пути до Эдинбурга. Как Джон рванул с места, едва ли пристегнувшись, так и гнал до самого дома, ни разу не взглянув в зеркало заднего вида и не сбавив скорости. Сердце до тошноты трепыхалось в горле. Дорога была тихой, от метели позапрошлого дня не осталось и следа. — Джо-онни-и! — Лэс первая повисла у него на шее, не дав даже отдышаться, когда он вывалился из тачки, не чуя под собой ног. И стиснул сестру до визгливой ругани, а после бросился в дом, где сразу рухнул в руки отца и не расцеплял объятий, пока в него насильно не влили виски на два пальца. — Хотел выпить — так и сказал бы, — махнув на него рукой, мать не позволила схватить бутылку и мягко улыбнулась. — Сюрприз? — Сюрприз, — проблеял Джон. Виски — совсем не тот, что пили они с Саймоном, — в чувства один хер не привёл. А был ли тот виски? Был ли Саймон? Или всё случившееся — фантазия и блажь уснувшего за рулём, утёкшего в кювет Джонни МакТавиша? И ноги у него на самом деле не утопали ни в каких в лужах, потому что луж никаких и не было, они просто так закоченели в тонких кедах, что снилась вот такая дурь про воду. Глядя на дно пустого бокала, Джон уже приготовился убедить себя в этом, вот только: — Что это на тебе? — вопрос Лэсли застал врасплох. Сестра прошлась грубым щупом по растянутому горлу свитера, прихватила его за отросший могавк, как могла сделать только она, имея право таскать своего братца-Джонни сколько вздумается, и любопытствующе склонила голову к плечу. — С каких это пор ты носишь одежду на две размера больше? Джон, это не модно. Нет, может, в этих ваших Лондонах так ходят… Прыснув, Лэс упорхнула верещать матери о том, каким городским пижоном стал её братец, оставив Джона тихо рассматривать не свою одежду. Свитер и грязные на коленках спортивки Саймона. Неконтролируемым жестом он ткнулся носом себе в плечо. Пастис и стужа. — Так ты всё-таки был? — бормоча, он больно потёр лицо. Хотелось прийти в себя. И ладно бы Саймон стал его единственным вопросом к мирозданию. То припасло для Джонни МакТавиша нечто особенное: сердечный приступ и шизофрению на десерт. — Как отметили? — устало спросил он, когда сестра вернулась и всучила ему миску из-под теста для пудинга, откуда Джон привычно принялся выедать остатки пальцем. — В смысле? Мы не отмечали, — Лэс фыркнула и вытянулась у камина. — Бойкотируете праздник из-за меня? В ответ — только взмах ресниц и недоумённо сведённые брови. — Много чести, Джонни. Ты пока ехал, опять все мозги себе выветрил? Говорила же, не открывай окно на трассе. Рождество сегодня, придурок. — Нет. — Да. — Рождество было вчера, — Джон выпрямился и сел. Кажется, даже сбледнул, судя по обеспокоенному лицу Лэсли. — Точно выветрил. Ма-а, Джонни сбрендил! Неси настойку из чулана, будем лечить! — Может, силой таких настоек он, как ты говоришь, — приспустив очки на кончик носа, отец, проходя мимо, подмигнул, — и сбрендил. Пойдём, сынок, посмотрим лучше, что там с машиной… — Рождество сего-одня, — бросила напоследок Лэс, прежде чем умчаться обратно в кухню, оставив брата с отцом наедине. — Мхм, — помычав, Джон медленно поднялся и поплёлся к выходу, откуда вышел в гараж, где ждал его ниссан. Рождество и правда пришло в полночь. А следующим утром Джон сорвался обратно: не остановил ни оклик сестры, ни встревоженное лицо матери. Ему нужно было убедиться, что он не поехал чердаком; что одежда, из которой отказался вылезать и в ней же красовался теперь на семейных рождественских фотографиях, никуда не испарится, как испарился Саймон; что мотель этот чёртов и правда… — …не существует, — повторил ему мужчина на ближайшей от искомого съезда заправке. — Молодой человек, ещё раз, никакого мотеля тут нет и никогда не было. — И никто, — начал снова Джон, утирая пот со лба. Его потряхивало не то от холода, не то от волнения. — И никто нам не звонил по поводу ремонта или эвакуации машины на днях, — в глазах старика мелькнуло тошнотворное сочувствие, думал наверняка, что Джон допился до зелёных чертей в Рождество и теперь тут воображал не пойми что, донимал местных. Заметив притихшую женщину, тревожно прижавшую к груди пачку чипсов и газировку, он нацепил извиняющуюся улыбку, пробормотал, что напутал чего-то, и вышел из магазина. Вернулся в ниссан, подкрутил зеркало заднего вида. Н-да, видок у него был тот ещё. Понятно, чего та леди испугалась. Видок не спавшего сутки, а то и двое мужика, всклоченного и потерянного. От такого жди беды. Проехав тот участок дороги, где машина встряла по пути домой, Джон вышел, побродил по снегу, изучил собственные следы часовой давности. Невольно вырвался обречённый вздох. — Я ведь не мог тебя придумать. Не мог. Левый носок пропитался снегом и проморозил ступню. Пришлось вернуться в машину, где, вцепившись в потрёпанный руль и признав поражение, Джон нехотя выехал на трассу и встроился в поток таких же возвращавшихся в город после праздника. — МакТавиш! — голос прозвучал как через слой ваты. Чёрт, а так хорошо спалось, ополоумевшие чайки только захлопнули пасти. Рядом с базой, где их расквартировали, протекала река. Не бог весть что, Джон даже нырнул, но сразу пулей вылететь на берег в первый же день, как их сюда забросило, — река была горная, яйца он тогда едва не отморозил, зато взбодрился перед ночным дежурством. Так вот, чайки, да. Орали эти черти каждое утро. Сначала они, а спустя час налетали вороны. Джон думал, это всё командир, прижимистый хер, сгребал со стола последние крошки хлеба и не мог стряхнуть в мусорку, жалко ему было, — высыпал птицам. Прикормил их, и теперь вся рота просыпалась под их крики. Сегодня обещали смотр строя. Заберут лучших из помёта, а Джон вознамерился выбиться в лидеры. К тому же там поговаривали про лейтенанта, год назад валявшегося в коме после херовой операции. Говорили, вышел каким-то чудом, на Рождество. МакТавиш был не прочь заглянуть в глаза человеку, обманувшему смерть. — МакТавиш! — тело подкинулось как по команде, Джон не успел оцифровать, что делает, когда прикладывался к козырьку, вытянувшись по стойке смирно. Глаза даже не разлепил толком. А когда смог, отпрянул, едва не сбив стул, на котором продремал четверть дежурства. Остановила крепкая хватка по плечу. На него смотрели глаза. Человека, обманувшего смерть и сбежавшего из рук и постели Джона МакТавиша. На Саймоне Райли плотно сидела маска. Он весь был в форме, теперь взаправду, не на фотографии и не в фантазиях Джона, преследовавших его после того Рождества ещё полгода, пока он не пришёл с заявлением на увольнение из конторы и не подался в рекруты. После этого Саймон сниться перестал, и Джон ужасно по нему скучал. Иррационально гонял под веками образ того, кого, судя по всему, выдумал. Подкатав балаклаву до носа свободной рукой, Саймон, так и не выпустив плечо Джона, облизал пересохшие губы и хмыкнул. — Разбудил, Джонни? Рвано выдохнув, Джон позволил себе впечататься в чужое тело, с облегчением почувствовал горячую ладонь на затылке и пробормотал: — Разбудил.