What they didn't give Us

I thought I lost it all during my fight

Everything was dark when I lost sight

'Til you came in just callin' out my name in the rain

You saved me from fallin', but before...

— Какого хрена? — Финн вваливается в комнату к двум мужчинам, не обращая внимания на ударяющуюся о стену дверь. Он раскрыл ее перед собой с такой силой, что точно останется вмятина. У него бешено стучит сердце, предательски дрожат пальцы, держащие помятый сценарий 5 сезона. Он не просто держал его в руках, пока нес. Он полностью измял и скомкал его, пытаясь физически показать все то, что его заставил ощутить этот проклятый сценарий, пока он его читал вместе со всеми. Всю волну гнева, горя и жгучей обиды, что поднималась из самой груди и оседала комом в горле. Дыхание было сбито, лицо раскраснелось не от бега, а от адреналина, который и заставил яростно зашагать именно сюда. В мыслях каша из обрывков его немногочисленных диалогов с другими персонажами, обещаниями Дафферов, воспоминаниями с прошлых сезонов. Все это теперь казалось ложью, филигранно написанной чернилами, которые вот вот исчезнут с бумаги. Исчезнет он и вся проделанная работа над сериалом. Мэтт и Росс Даффер, сидящие за столом с раскадровками, вздрагивают от грохота и поднимают глаза. Их выражения сменились с рабочей сосредоточенности на легкое раздражение от того, что их прервали, а затем на искреннее недоумение. — Финн! — его имя прозвучало громко и резко, но Финн даже не обернулся. В дверном проеме, запыхавшись, замер Ноа. Его широко открытые глаза обеспокоенно метнулись от напряженной спины Финна к их режиссерам. Внутри у него пробежал холодок. Что Финн собирается делать? Ноа, конечно же, заметил, каким неестественным и бледным был Финн на читке сценария. Как он молчал все время, изредко надрывно выдыхая и после пытаясь вернуть себе спокойствие. Все это не осталось незамеченным, но что мог сделать Ноа? Он не мог спросить у Финна сразу, что не так, они даже сидели по разные концы стола, пришлось бы останавливать процесс. Но Ноа решил, что он выцепит Финна, как все закончится, и наедине они обсудят, что так его встревожило. Но чего Ноа не предвидел, так это того, что тот сразу же куда-то убежит, не дав ему и возможности поговорить. А после случилось это: Ноа видит взъерошенного, злого Финна с глубокой складкой между бровей, тяжелыми шагами направлявшегося в кабинет режиссеров. Тут он окончательно понял, что намечается что-то очень плохое. — Что случилось, Финн? — спросил Росс, первым оправившись от шока. — Случилось это! — Финн со злостью швыряет измятые страницы на стол прямо перед мужчинами. Они прослеживают это движение и снова хмурятся на парня, — Весь пятый сезон! Что это за... отступление? Это не финал, это недоразумение, картонка, лишь бы быстрее закончить проект! Мэтт хмурится и откидывается на спинку кресла, принимая защитную позу: — Финн, успокойся. Говори конкретнее. В Финне закипает еще больше злости. Успокоиться? Да ни в жизни. Его кулаки сжимаются вдоль тела, а челюсть, и так плотно сжатая, на секунду сомкнулась еще сильнее. — Конкретнее? Хорошо! — Финн за один большой шаг настигает стол мужчин и упирается в него руками, невольно возвышаясь над Дафферами. Его голос искрил от почти треснувшего контроля. — Вы девять лет водили Майка, меня, зрителей за нос этой историей. Историей о фриках и для фриков! Историей про Майка и Уилла! В четвертом сезоне вы дали нам с Ноа столько совместных сцен, которые кричали, что в Майке что-то ломается, но он боится в это взглянуть! И чтобы что? Чтобы в пятом сезоне он неоднозначно посмотрел на Уилла, мило с ним пообщался, поправил всех раз двести, что Уилл чародей, а не волшебник и… Что? Какая кульминация? Где вся его паника, сомнения, все, через что он прошел? Где его личный разговор со своим лучшим другом не намеками, а ртом, как нормальные люди? Где окончание его, — Финн на миг замирает, раздумывая, и говорит то, что крутилось на языке и в мыслях последние несколько часов, — их с Уиллом истории? У Ноа в голову, по ощущениям, врывается вихрь из миллиона мыслей, несформировавшихся, но настойчивых и яростных. Он просто не понимает, что сейчас происходит: вот Финн, рьяно высказывает свое недовольство по поводу сюжета, но то, что он говорит и как вводит Ноа в ступор. Это не тот Финн, которого он чаще всего встречает в жизни и на площадке. Это новая сторона Финна, и Ноа не знает, как лучше к ней подступиться, к этому его новому состоянию. Единственное, что он знает точно — он должен быть здесь сейчас. А потому он делает шаг внутрь и тихо закрывает за собой дверь. Но как поступить дальше: потянуть Финна за рукав ближе к себе и встать между ним и братьями или просто встать рядом, став тихой опорой? Он выбрал последнее, переместившись чуть позади и сбоку от Финна, чтобы Финн мог видеть его периферийным зрением. Просто чтобы дать возможность полностью высказаться, не прерывая. Не перекрывая его, но давая знать, что он здесь для него. — Майк и Оди — одна из ключевых пар шоу, — начал Мэтт, его голос ровный, наставнический, будто он хочет убедить Финна во всем сказанном, — Их любовь... — Какая любовь? — перебивает Финн, и в его голос впервые прорывается не только злость, но и отчаянная боль в крике, — вы угробили эту “любовь” после третьего сезона! В четвертом они все время ссорились и не понимали друг друга, в конце оставшись в натянутых отношениях. Майк вообще признается ей в любви только из-за Уилла, о чем вообще речь! — Финн отстраняется от стола, резко жестикулируя, пытаясь так показать все свои берущие вверх эмоции, — А в пятом у них нет романтических взаимодействий. Все их сцены пронизаны дружеским отношением друг к другу, теплотой. А тот поцелуй перед ее суицидом… — Финн морщится, как будто увидел что-то отвратительное, — И Майк даже не отвечает ей на “я люблю тебя”! У них нет химии, нет искр, потому что вы не дали им ни одной живой, трудной сцены! Вы дали все это... другим. И Майку с Уиллом оставили просто объедки… Это трусость. Росс примирительно выставляет руки перед собой, но его тон звучит на грани раздражения, как от нерадивого ребенка: — Финн, у нас был гигантский каст, много сюжетных линий... — Не оправдывайтесь! — Финн предостерегающе скалится, его глаза блестят, — Вы — создатели. Вы решаете, кому дать время и на что его потратить. И вы решили, что арка Майка, его взросление, его понимание и принятие идентичности, его отношения с другим персонажами — не важны. Что важнее было показать ссоры между Оди и Хоппером или любое другое дурацкое клише. Вы превратили его в самого обычного, унылого парня, который врет не только друзьям, но и себе! А Уилла — в ступеньку для развития отношений Майка и Оди! Наступила тяжелая пауза. Тишина была настолько оглушающей, такой плотной, что, казалось, оседала на всех поверхностях. Ноа видел, как сжались челюсти у братьев, как их брови ползли все ниже с каждым новым словом Финна, а сейчас сомкнулись в единую угрюмую складку. Он сам внутренне кивал каждому слову Финна, поражаясь, как тонко он передавал все свои наблюдения. Это была та же злость, что горела и в Ноа, но вскрытая и выставленная напоказ. Его собственная реакция была другой — тихим скрипом зубов и холодной лавиной в груди, злостью за такой конец для квир персонажа, с которым у него было больше общего, чем Ноа предполагал несколько лет назад. Реакция Финна была горячей, взрывной, требовавшей ответа здесь и сейчас. — Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, — осадил Мэтт. Ноа замечает, как у того играют желваки, — Ты прожил этого персонажа, это понятно... — Да, я прожил! — голос Финна ломается, — И поэтому я понимаю, когда его предают. Мой вопрос: зачем? Зачем девять лет строить по мельчайшим кусочкам то, что вы боитесь назвать своим именем? Вы боитесь критики? Низкого рейтинга? Или просто не знали, как это сделать хорошо, и решили слить? Ноа понимает, что на этом лучше закончить. Он и сам уже держится из последних сил, чтобы не нагрубить режиссерам, — он понимает, что этим конфликтом они ничего не добьются — только выпустят свои эмоции, но надо ли это для шоу? Но Финн уже был на грани, на чертовой финишной прямой от чего-то непоправимого. И Ноа не хотел, чтобы Финн совершал ошибку, о которой потом пожалеет. Он осторожно, но настойчиво кладет руку на предплечье Финна, чувствуя, насколько сильно напряжены мышцы под тканью футболки. — Финн, — зовет тихо Ноа, — Давай сделаем паузу. Финн вздрогнул от прикосновения, но не сбросил чужую руку с себя. Одного мимолетного взгляда через повернутое плечо хватило Ноа, чтобы он увидел в глазах Финна не только ядовитый гнев, но и отчаянную, почти детскую обиду и растерянность. Ноа на секунду показалось, что он может читать Финна по глазам. Ну почему они не понимают? Что мне сделать, чтобы они поняли? — Нет, — прошептал Финн, но уже на грани безысходности. Он устал, — Я должен договорить. Он снова перевел взгляд на Дафферов, и от его растерянности, показанной Ноа секундой раньше, не осталось и следа. Вместо этого там плескалась горечь и болезненное разочарование. — Знаете, что самое обидное? Я думал, мы делаем что-то честное. Правдивое. Что «Очень странные дела» — это в том числе и про испытание быть не таким, как все. Про поиск себя, — Финн выделил последнее слово. Его губа дрогнула. Глаза заблестели. — И вы украли у Майка последний шанс найти себя, его право наконец пройти это чертово испытание. Финн замолчал и опустил немного голову. Ноа заметил, как неконтролируемо дрожат его губы. Заминка длится не больше нескольких секунд, за время которых никто не успевает ответить на монолог, как Финн резко выпрямляется и держа высоко подбородок, ставит окончательную ледяную точку на этом всем: — Спасибо за работу. Финн поспешно оборачивается, резко вырывая руку из захвата Ноа, из-за чего тот на секунду теряет равновесие, покачнувшись. Мгновение — хлопок двери. Ноа замер посередине комнаты под тяжестью двух пар глаз. Весь его разум кричал, что нужно дополнить слова коллеги, объяснить, поддержать аргументами. Но его тело рвалось вон — догнать, остановить, быть рядом с Финном. Он выбирает нечто среднее, откашливаясь, пока сокращает оставшееся расстояние до стола, где лежит мятый сценарий. — Финн прав, — Ноа поднимает со стола листы и смотрит в глаза Россу, твердо, без колебаний, но максимально деликатно, — Вы оставили Уилла и Майка в подвешенном состоянии. И для людей, которые ощущали все это на себе каждый день, девять лет — это не «подтекст», а их обычная жизнь. И им нужен был ответ, финал истории, а не еще один бесконечный намек. Не дожидаясь ответа, потому что ничего, кроме оправданий, он сейчас бы не услышал, Ноа кивнул сам себе и вышел, чтобы догнать того, кто, вероятно, был сейчас безумно уязвим и чья искренность не должна была остаться незамеченной. Ноа интуитивно направился в самую глухую часть студии и не ошибся: Финн сидел в полутемной комнате отдыха на диване, сгорбившись, обхватив руками голову и опустив лицо вниз. Пальцы судорожно впивались в пряди волос, практически вырывая их. Гнев сменился опустошением, и это зрелище было для Ноа невыносимее крика в продюсерской. Ноа стиснул зубы, чувствуя, как по спине ползет тревога, как лианы в самом сериале. Нужно было действовать. Он тихо прикрывает за собой дверь, неожиданно даже для самого себя, поворачивая щеколду, чтобы их разговору никто не смог помешать, и медленно делает первый шаг к Финну. Мягко опускается на диван рядом с парнем, но тот не обращает никакого внимания — не поднимает головы, чтобы посмотреть, кто его потревожил, не возмущается. Будто бы Финн знал, что это был именно Ноа. И именно его он и ждал. Тишина повисла в воздухе — не давящая, но звенящая. Умоляющая, чтобы кто-то начал первым. — Зачем ты это сделал? — наконец спрашивает Ноа, и в его голосе не было упрека, только попытка понять Финна. Он не смотрит на него, его взгляд мертвой точкой застыл на этом дурацком сценарии. — Я абсолютно понимаю твою злость за такой финал для персонажей, но ты мог навсегда испортить с Дафферами отношения. Закрыть для себя двери в кино. Ради чего тебе это? Финн выдохнул долгий, сдавленный звук, больше похожий на стон. Его пальцы сжали волосы еще сильнее, будто в агонии. — Ради себя, — прорвалось сквозь зубы. — Я не мог молчать. Я просто... не мог. Он выпрямляется, откинувшись на спинку дивана. Это резкое движение заставляет Ноа обратить на Финна взгляд и замереть, ощутив, как сердце падает куда-то глубоко в пропасть. В глазах Финна стоит то, чего Ноа никогда раньше там не видел — отчаянный страх, возведенный до крайней степени, гнетущая несправедливость. Эмоции, наконец полностью вырвавшиеся со дна. — Я с четвертого сезона, Ноа... — его имя слетело с губ Финна так мучительно сломано. Его глаза блестели и были прикованы к лицу Ноа, словно боясь, что он исчезнет, если моргнуть, — Я начал проецировать слишком много с Майка на себя. Ты же помнишь эти сцены? Как Майк до последнего верил, что Уилл жив, как каждый раз был рядом во время его припадков, эта сцена в подвале "Сойдем с ума вместе", странное поведение Майка в 4 сезоне, разговор в фургоне, все их взаимодействия! С Дафферами Финн говорил об арке персонажа, а с Ноа говорил о ране — своей и Майка, и вся эта накопленная боль вырвалась наружу срывающимся, неконтролируемым голосом — он уже не говорил, он почти кричал, задыхаясь от нахлынувших чувств. — Майку было до ужаса страшно потерять человека, который был его частью с детства. Который был его домом, которого он хотел защищать любыми способами, которого выделял среди других своих друзей. Но он так боялся это признать, что убежал в любовь к девушке, лишь бы не смотреть правде в глаза, лишь бы не отличаться от остальных «нормальных», не чувствовать эту невыносимую боль и страх. И я... Финн замолчал, прикусил губу и отвел взгляд от Ноа. Ноа чувствовал, как в Финне что-то с грохотом ломается. — Я проходил это. Не прям так, но… Он повернулся обратно к Ноа, и в его глазах, на которые падал отблеск аварийного света, стояла такая голая, незащищенная боль, что у Ноа застрял вдох, а сердце неприятно кольнуло. — Я думал, пятый сезон будет... решающим. Не только для Майка, но и для меня. Что я, проживая его честный разговор с Уиллом, признание ему, в чем бы оно ни заключалось — в любви, в страхе, в преданности к нему, — получу наконец разрешение на собственную честность перед собой и… другими, — Его голос снова потерял всякую эмоцию, став опустошенным, усталым, — А вместо этого мне не дали ничего! Никакой развязки, только пустые разговоры с Уиллом и Оди, которые ни к чему не вывели. Майк не получил прохождения через все тревоги и сомнения, ему не дали возможность взглянуть страху в глаза. И Уилл! Боже, как они посмели не дать ни одной сцены им с Майком после каминг-аута Уилла? — Слова вырываются с животной злобой на сценарий, эмоции вновь берут верх, — Это должно было стать точкой невозврата. Именно когда Уилл говорил правду о себе, Майк обязан был подумать “Вау, Уилл такой смелый. Наверное, он сможет меня понять? Наверное, не стоит так сильно этого бояться?” и потом поговорить с ним. Но вместо этого ничего! Будто эти девять лет ничего не значили. Это не финал. Это просто предательство. И оно оскорбило лично меня, Ноа. Потому что это сказало мне: твоя внутренняя история, твои сомнения, твой путь не важны. Их можно свести к нулю ради удобного финала — ради, чертовой «нормальной» жизни, удобной для большинства, без страхов и сомнений. Ноа слушал, не двигаясь, чувствуя, как нечто ломается и внутри него. Каждый неровный вдох Финна, каждый всплеск, микродвижение губ — все это отзывалось эхом в его собственной груди. Это были не просто слова, это был необходимый выход всем его тревогам и обидам. Он всегда чувствовал в Финне эту глубину, но думал, что она касается только актерского мастерства и понимания персонажа. Оказалось, она касалась всего Финна. — И когда я читал это... — Финн небрежно махнул рукой в сторону сценария, — я понял, что не смогу качественно это сыграть. Не смогу снова надеть этот панцирь из идиотизма и картонности и делать вид, что с Майком все в порядке. Что он счастлив и ничего не грызет его изнутри каждый день на протяжении нескольких лет. Я боялся, что если не скажу сейчас — прямо, грубо, как получилось — то сыграю эту ложь так убедительно, что и сам в нее поверю. И тогда... Он замолчал, сглотнув ком. И когда заговорил снова, то его слова звучали уже не как продолжение, а как отдельная, болезненная правда: — Я не собирался играть сцену с признанием Майка Уиллу, если бы она была — а я искренне верил, что она будет. Я собирался прожить ее, быть в тот момент полностью собой. И сказать те слова не… Уиллу Байерсу. А тебе. Воздух перестал поступать в легкие Ноа. Мир сузился до этого полутемного угла, до блеска глаз Финна, обращенных на него. Смотрящих твердо, уверенно, но с едва скрываемой уязвимостью и страхом. — Что? — вырвалось у Ноа сдавленным шепотом. Он потерянно смотрел в глаза Финну, пытаясь найти в них хоть малейший намек на… что-то. На шутку, неуверенность, искренность. И видел только сжигающую все остальное искренность. Живую, острую искренность. — Ты... ты мне нравишься, Ноа. — Финн не отводил взгляда, хотя каждый давался ему ценой невероятного усилия над собой. Голос был тверд, — Я влюблен в тебя. Уже пару лет, наверное. Со съемок четвертого сезона, когда мы все время были вместе, я начал это осознавать и не пытаться спрятать глубоко в себе, — Финн замолчал на мгновение, готовясь сказать последнее, — Я би. И я очень устал бояться. Ноа остолбенел. Он не мог осознать, что Финн сказал это. Внутри все рухнуло и перестроилось в мгновение ока. Кусочки пазла начали собираться сами собой, будто им не хватало последнего, чтобы начать движение. Все эти годы осторожных прикосновений, неловких переглядок, смеха, который затихал, когда их глаза встречались чуть больше «положенного», шуток про их «химию» — это все было… не его больной фантазией? Реакция Ноа, никак не показывающая его отношение к сказанному, видимо, взволновала Финна, поэтому он решил неловко нарушить тишину. Пальцами он сжал ткань брюк, сконфуженно опустил голову, будто уже ждал приговора, но начал говорить: — Я говорю это тебе сейчас, вот так, уродливо, еще до начала съемок, потому что мне стало до смерти страшно на читке, — продолжал Финн, и голос его дрожал, — Я… я увидел в этом финале свою потенциальную жизнь. Жизнь, где я, как и Майк, буду проживать ее во лжи с нелюбимой женщиной только ради «нормальности». Буду понемногу превращаться в копию какого-нибудь патриархального идеала, предавать себя. И самое страшное... буду смотреть, как ты, человек, в которого я действительно страшно влюблен, отдаляешься, потому что я не смог сказать правду. Я не хочу терять тебя. И я не собираюсь терять себя. Даже если... даже если ты не чувствуешь того же ко мне. Я просто надеюсь, это не испортит нашу работу и дружбу. — Финн замолкает, но решает добавить последнее признание, почти неслышно и сломлено, — Извини меня, Ноа. Ноа выдохнул. Долгим, дрожащим выдохом, которого, казалось, ждал годами. Поверить во все сказанное было тяжело, но вот он — Финн, его хороший друг, сидит подле него, сгорбленный, зажатый, наконец выплеснувший в пространство между ними всё, что годами копилось, давило и отравляло его изнутри. Финн сейчас виделся Ноа именно таким — уязвимым, полностью открытым перед ним. Как оголенный провод, который не так тронешь — и быть беде. Но он не собирался так с ним поступать. Он даст Финну то, чего он заслуживает — принятия и понимания, которого не получил Майк. Ноа поднимает руку — медленно, давая Финну время отстраниться, но тот лишь содрогается от прикосновения его пальцев к макушке, поднимая на него неверящий взгляд, полный вопросов. — Ты идиот, — наконец прошептал Ноа, и в его голос прорвалась такая нежность, что она сама по себе была ответным признанием. — Полный, круглый, невероятный идиот. Он наклонился ближе к Финну стирая расстояние, которое они годами тщательно вымеряли. Финн задержал дыхание. Пальцы нежно гладили черные пряди, скользили по голове, пока не остановились на затылке. Ноа мягко, но настойчиво потянул Финна на себя, чтобы отбросить остатки барьеров между ними. Взгляд уловил, как дрожат губы Финна, как он пытается сдержать что-то — вину, страх, надежду. — Ты думаешь, я не проходил через похожее с каждой совместной сценой? Особенно четвертый сезон, когда Уилл только и делал, что старался починить отношения Майка и Оди. Хотя, господи, я через каждое действие, каждый взгляд Майка на Уилла понимал, что Майку нужна не Оди, что ему чинить отношения надо не с ней, а с Уиллом. Поэтому, да. Этот финал ощущается как плевок в лицо из-за несправедливости по отношению к ним обоим. Ноа замолкает, не спуская глаз с Финна. Тот сидит, не шевелясь, и, кажется, даже не дышит. Ноа улыбается. Есть еще кое-что, что он обязан сказать Финну: — И знаешь… работать девять лет на одной площадке с безумно талантливым и симпатичным парнем, в чьего персонажа влюблен мой, будучи геем, и не влюбиться — достаточно тяжело, — Ноа посмеивается и ласково проводит пальцем второй руки по скуле Финна, ловит его блеснувший в надежде взгляд, — Так что я тоже влюблен в тебя, Финн. Я просто... боялся сделать первый шаг и разрушить все это. Мне казалось, что я просто придумываю все твои бегающие по мне взгляды, ведь «Финн Вулфард не может интересоваться парнями». Ноа замечает, как после своего шутливого замечания, у Финна на секунду изогнулись губы в подобии усмешки. Он качает головой, больше для себя, чем для Ноа, переваривая услышанное. — Вранье. Все он может. И интересоваться парнями — одним конкретным в особенности — стопроцентно. Ноа усмехается, легко и беззаботно. В груди наконец поселилось мягкое, теплое спокойствие, которого не было с того момента, как он увидел взволнованного Финна возле продюсерской. Теперь, наедине, все встало на свои места. Они могут больше не прятаться и просто быть собой рядом друг с другом. Это осознание дает возможность возникнуть одному и тому же чувству — щемящее, долгожданное облегчение. — Значит... — голос Финна полон искренней надежды, а глаза сверкают всепоглощающим доверием. Ноа думает, что это самое великолепное выражение лица Финна, которое он когда-либо видел. — Значит, мы оба идиоты, — закончил Ноа, — Но у нас есть выбор, в отличие от Майка и Уилла из-за сценария. Мы можем не врать себе и друг другу. Финн выпускает звонкий вздох с таким облегчением, что сердце Ноа щемит. Ноа сам тянется к Финну, оборачивая руками его шею и плечи, настойчиво притягивая его к себе. Он позволяет Финну сначала осторожно скользнуть подрагивающими ладонями по его талии, а потом сжать ткань толстовки, когда у Финна наконец появляется осознание всего происходящего. Это совершенно не похоже на все их объятия до этого. Те, хоть и были наполнены огромной внутренней теплотой, доверием и дружбой, но это не похоже на этот всплеск полного понимания и принятия, который произошел у них сейчас. Это было что-то за гранью обыкновенности. Финн отстраняется первым, хватая Ноа за предплечья и отодвигая его, чтобы заглянуть в глаза. Ноа видит в них проблеск слабой уверенности и молчаливого вопроса «Я могу?», из-за чего сперва теряется. Но все встает на свои места, когда он видит движения головы Финна к себе, а после чувствует мягкое, совершенно не настойчивое прикосновение к своим губам. Финн целует аккуратно, будто боится сделать что-то не так, перейти черту. Какую черту — Ноа не знает. Все черты были преодолены пару минут назад. Рука сама вплетается в черные мягкие кудри, тянет на себя, и Ноа углубляет поцелуй, решая помочь смущенному порыву Финна. Финн благоговейно выдыхает, чем щекочет щеку Ноа, и мычит в губы, опуская две ладони на его челюсть. Поцелуй ощущался не как что-то необдуманное. Это был не импульсивный порыв, а сознательный, долгожданный выбор обоих. Ноа хотел такой близости с Финном еще с третьего сезона, а сейчас, как оказалось, Финн тоже проходил через все это, многие месяцы прокручивая в мыслях одно и то же. Это осознание ударило каким-то космическим, вселенским импульсом в нервную систему, вынуждая Ноа еще больше углубить поцелуй, тем самым вырывая у Финна срывающийся, сдавленный звук, который почти сразу же перешел в довольный вздох. Этот поцелуй, будь он снят для сериала, был бы самым искренним и честным, что когда-либо показывали в нем. Но все, что произошло и происходит сейчас между Ноа и Финном, не предназначено ни для чьих глаз. Это лишь их способ показать друг другу, что они чувствуют. Это только их поцелуй-обещание. Он был тихим, но полным той искренности, перед которой меркли все написанные на бумаге диалоги их персонажей. Нехотя отстранившись, Ноа прижал лоб ко лбу Финна, их сбивчивое дыхание смешалось. — Мы сыграем этот сезон, — тихо, но твердо сказал он, чуть отодвинувшись, чтобы заглянуть в глаза Финна. — Мы выжмем из этих картонных реплик все, что можно, добавим кричащие на весь мир взгляды друг на друга, чтобы зрители хотя бы по картинке на экране понимали — где они настоящие. Мы подарим Майку и Уиллу то, чего им не дали сценаристы — честности перед собой и друг другом, хоть и молчаливую. А пока... — он сделал паузу, — пока мы напишем свое продолжение. Для нас. Ноа с улыбкой проводит пальцами по скуле Финна, обводя контур приоткрытых губ. Ловит еле видимый, но уверенный кивок головы и оставляет быстрый поцелуй на лбу Финна. Скрепляет их договор, о котором больше никто не узнает.

***

На экране Майк выжидает долгую паузу, перед тем как сказать Уиллу «Нет уж, лучшие друзья!». Финна от этой сцены тошнило все время, пока они ее снимали, — даже если ее и предложил сам Ноа. Хоть что-то, кроме ничего, но все равно тошнило. Тошнит и сейчас, поэтому он с презрением отворачивается от плазмы на стене и утыкается носом в шею Ноа, скользя по ней вверх, пока Ноа не обращает на это внимание и ласково проводит ладонью по спине Финна. Майка на экране целует Оди и говорит, что любит его, перед тем как покончить с собой. Майк молчит. Ноа морщится и сильнее прижимает к себе Финна. Было неприятно видеть, как два его самых близких человека целуются в кадре, хоть он и понимал, что это всего лишь их работа. Обидно было и за Майка и Оди. Ни один из них так и не узнал правду. Финн поднимает голову с плеча Ноа, не думая ни мгновения, перед тем как соприкоснуться с ним губами, вкладывая в поцелуй все, что у него было: его любовь, взаимопонимание, — о котором сказала Оди в контексте ее и Майка, — всепоглощающую нежность. То, чего не было на лице Майка Уилера по отношению к Одиннадцать. — Я так сильно люблю тебя. Это тихое признание слетает с их губ практически в унисон. Оно направленно к тому человеку, которому действительно хочется говорить это снова и снова. А не тому, который подходит под определение «нормальности».