Вторая Хозяйка дома Сакамаки

Тихий шелест кимоно по мраморным полам особняка Сакамаки был ее первым языком. Смех братьев — вторым. Ее звали Хана, и она была вторым ребенком, дитя, рожденное между спокойным и ленивым наследником Шу и гениальным Рейджи. В те первые десятилетия особняк был полон света. Не солнечного — вампирам он был чужд, — а света совместных шалостей, тихих разговоров в библиотеке, где Рейджи читал ей стихи, а Шу снисходительно слушал. Она была их общей драгоценностью, младшей сестрой, которую все опекали. Даже замкнутый Канато улыбался, когда она вплетала в его волосы полевые цветы, а Аято снисходил до игр. Райто искал в ней сообщника для своих дерзких выходок. Они были семьей. Пусть и странной, жестокой к внешнему миру, но своей. Все изменилось, когда Хана стала замечать мать. Корделия, ледяная хозяйка особняка, богиня в шелках. Ее власть была абсолютной, ее красота — пугающей и завораживающей. И Хана, подростком осознавшая свое место в этой иерархии, захотела не просто быть принцессой, а королевой. Она начала подражать матери: в манере держать себя, в холодных интонациях, в умении одним взглядом приковать к себе внимание братьев. Она стала Второй Хозяйкой. Тихо, не афишируя. Братья видели в этом милую игру, а Корделия, погруженная в свои темные дела и мучительные связи с сыновьями, оставалась в неведении. Хана училась властвовать. Но власть в доме Сакамаки всегда пахла кровью. Ночь Расплаты настигла Корделию внезапно. Пересытившиеся ее тиранией и жаждущие новой игры, сыновья обратили на нее свои клыки. В панике, истекая черной кровью, Корделия побежала не к Рихтеру, а к своей дочери. В последней надежде. «Хана! Дитя мое! Помоги! Они... они хотят меня уничтожить!» Хана стояла в дверях своих покоев, в том самом кимоно, похожем на материнское. Ее лицо было спокойной маской. «Мама,— произнесла она ледяным, чуть печальным тоном. — Ты учила: слабость недостойна хозяйки этого дома». И вместо помощи она шагнула вперед, обхватив обессилевшую Корделию в подобии объятий. Но в этом объятии не было тепла — только хватка, лишающая последних сил. Хана не нападала. Она лишь... не дала удержаться. «Ты должна была видеть, как мы прекрасны без тебя», — прошептала она ей в ухо. С криком отчаяния Корделия вырвалась и побежала в последнее убежище — к Райто, своему сыну и любовнику, в его восточное крыло. Хана последовала за ней бесшумной тенью. Она увидела, как Корделия, обезумев от ужаса, вцепилась в одежды Райто. Увидела, как его зеленые глаза, полные скуки и скрытого безумия, скользнули с умирающей матери на нее, Хану, стоящую в дверях. «Райто... прошу...» — хрипела Корделия. Райто мягко, но неумолимо отцепил ее пальцы. «Твое время прошло, Корделия. Посмотри, — он жестом подозвал Хану. — Новая хозяйка уже выросла. И она куда совершеннее тебя». И тогда, на глазах у матери, чьи глаза расширились от немого ужаса и прозрения, Райто наклонился и поцеловал Хану. Это был не братский поцелуй. Это был поцелуй наследника, передающего эстафету, соучастника, скрепляющего новый союз. Поцелуй, полный яда и обещания той же страшной связи, что была у него с Корделией. «Нет... ты... ты стала... мной...» — успела выдохнуть Корделия, прежде чем Райто сильным толчком отправил ее в полет с балкона в темную бездну сада. Хана посмотрела вниз, на разбитое тело, а потом на брата. В ее глазах не было ужаса. Было лишь холодное принятие. Проклятие, брошенное умирающей Корделией, не прозвучало вслух. Оно впиталось в самый камень особняка и в кровь дочери: «Ты займешь мое место, но никогда не будешь владеть им по-настоящему. Ты будешь тенью, вечно жаждущей моего возвращения. И когда придет достойный сосуд... я займу твое тело и отыграюсь на всех, кого ты посмела полюбить». С тех пор Хана изменилась. Веселая девочка умерла вместе с матерью. Осталась Вторая Хозяйка — тихая, наблюдательная, всегда на вторых ролях. Братья видели в ней жертву той ночи, сломленную увиденным. Они не знали о проклятии. Не знали, что с каждым годом в ней боролись две сущности: ее собственная, все еще любящая их, и холодная тень Корделии, спавшая в глубине ее души, жаждавшая возвращения. И вот появилась она. Юи Комори. С первого взгляда, с первого вдоха ее аромата в холле особняка, что-то дрогнуло внутри Ханы. Проклятие, дремавшее годами, зашевелилось, словно змея. В висках застучало: Сосуд. Идеальный сосуд. Хана наблюдала, как братья по очереди терзают девушку. Но ее взгляд был не с жалостью, а с леденящим анализом. Чем больше страдала Юи, чем чище становилась ее душа в этом аду, тем ярче сияла она для темной души Корделии. Проклятие активизировалось. Хана начала видеть сны наяву: она — уже не она, а Корделия, целует Райто в том самом зале; она стоит над братьями, и в ее руке плеть; она смотрит в зеркало и видит не свое, а материнское лицо, искаженное ненавистью и триумфом. Она избегала Юи, чувствуя, как близость с ней разжигает внутренний огонь проклятия. Но судьба свела их в зимнем саду. Юи, измученная, с синяком от укуса на шее, случайно наткнулась на Хану, поливающую ночные цветы. «Простите, я... я не знала, что вы здесь», — прошептала Юи, отступая. Хана медленно повернулась. Внутри все кричало и рвалось наружу. Голос Корделии нашептывал: «Возьми ее. Укради ее жизнь. Верни мне мое!» Но свой собственный, слабый голос молил: «Беги... Пожалуйста, беги...» «Юи, — произнесла Хана, и ее голос звучал странно, на двойных частотах. — Ты не должна была сюда приходить. Никогда. Для всех ты — жертвенная невеста. А для меня...» Она не закончила, схватившись за голову. В глазах мелькнула агония. «Для меня ты — гробница, в которой хотят похоронить последнее, что во мне осталось живым». И Хана исчезла в тени, оставив Юи в полном недоумении и с новым, леденящим душу страхом. Потому что в последний момент ей показалось, что глаза тихой Ханы Сакамаки вспыхнули знакомым, безумным золотом — точь-в-точь как у Корделии на портрете в запретном крыле.