"Игра без права на ошибку"

7 лет спустя Начнём с Джереми и Жана. Прошло семь лет с тех пор, как Жан и Джереми впервые остались наедине со своей свободой. За это время между ними не просто укрепились чувства — они стали семьёй в самом настоящем смысле. С каждым годом Жан учился жить заново. Отпускал то, что давило, разрушало, глушило его дыхание. И Джереми был рядом на каждом шагу — терпеливый, ласковый, с огнём в глазах и сердцем, полным тепла. Вместе они прошли многое: страхи, сомнения, неизвестность. Вместе они стали сильнее. Свободнее. Роднее. Связь с прошлым, однако, Жан не прерывал. Он всё ещё переписывался с Нилом — коротко, но по делу, по-настоящему. Иногда звонил Эндрю. Переписывался с Кевином и Эмилем, особенно после матчей. Даже Рико… Да, даже ему он иногда писал. Что-то нейтральное, без подоплёки. Просто потому, что часть прошлого всё ещё жила в нём. И он научился принимать это. После окончания университета оба — и Жан, и Джереми — присоединились к национальной сборной по экси. Это был новый этап. Вдохновляющий. Зрелищный. Громкий. Правда, Джереми задержался в сборной всего на два года. Потому что однажды он пришёл домой с сияющими глазами и дрожащими руками, держа в руках тест. Там были две чёткие полоски. В нём зародилась новая жизнь. Точнее — две. Он ждал двойню. Жан хотел тут же отказаться от карьеры, уйти, быть рядом каждый день, каждую ночь, следить за дыханием, держать руку на животе. Но Джереми — упрямый, любимый, разумный — не позволил. Он знал, насколько важен для Жана экси. Но теперь, главное — он знал: Жан не исчезнет. Он не сбежит. Он — будет рядом, даже на расстоянии. Жан играл ещё два сезона, но что-то в нём изменилось. Экси больше не был спасением или навязчивой идеей. Он стал делом, любимым — да, но не главной точкой опоры. Потому что теперь, когда Жан выходил на площадку, его мысли всё равно были дома. О доме. Там его ждали Джереми, их дети — Микаэль и Люсия, два маленьких чуда с совершенно разными характерами, и пес по кличке Бон — вечно лохматый золотистый ретривер, которого Джереми подобрал ещё щенком у приюта. Микаэль — весь в отца: темноволосый, с серьёзным взглядом, но с добрыми, внимательными глазами. Он всегда защищал сестру, даже если это значило — встать между ней и плюшевым драконом. Люсия же пошла в Джереми — солнечная, озорная, с растрепанными кудряшками и ямочками на щеках. Любила лазить по мебели, обниматься и прятать нос в рубашках Жана. Сейчас у Жана был отпуск. И, разумеется, он не задержался ни на день. Буквально вылетел первым же рейсом и уже на следующее утро стоял у порога их дома. Дом был просторный, с белыми ставнями и террасой, утопающей в зелени. На заднем дворе — гамак, шезлонги, и старая вишня, под которой Джереми любил читать. Детская площадка была покрыта мягким покрытием, рядом — крохотный экси-корт, где Микаэль уже пытался копировать броски отца. Когда Жан вошёл, в коридоре пахло ванилью и свежими булочками. По полу метался Бон, а из гостиной донёсся звонкий смех. И тут он увидел их. Джереми, в домашней рубашке и с забранными в пучок волосами, держал Люсию на руках, а Микаэль, прижавшись к его боку, что-то увлечённо рассказывал. Увидев Жана, дети буквально взорвались визгом счастья. — Папа! — Люсия. — Папа Жан! — Микаэль, вскакивая с места и несясь к нему. Жан опустился на колени и поймал их обоих в объятия, прижав к себе, вдыхая их родной запах — ваниль, сладости, солнце. А потом поднял глаза и встретился взглядом с Джереми. И всё внутри него сказало: я дома. — Вы так подросли, мои сокровища, — мягко произнёс Жан, присев на корточки и заключив детей в объятия. Он поцеловал Люсию в пухлую щёчку, затем Микаэля, прижавшись щекой к его чёрным кудрям. — Я вас так сильно люблю… Дети смеялись, обвивая его руками, будто боялись, что он снова исчезнет, и Жан знал — он никуда больше не уйдёт надолго. Не от них. Он медленно выпрямился, и, наконец, позволил себе то, о чём скучал все эти дни — утонуть в объятиях Джереми. Его руки легли на талию омеги, а ладони Джереми скользнули вверх по спине, будто проверяя: настоящий ли он, вернулся ли по-настоящему. Жан вдохнул его запах — тёплый, родной, с лёгкой пряной ноткой, от которой всё внутри замирало. Он прижался лбом к его плечу, прошептав почти беззвучно: — Я скучал по тебе, Джереми. Каждый вечер. Каждое утро. До боли. — Это взаимно, Жан, — ответил тот, улыбаясь сквозь лёгкую дрожь в голосе. — Наконец ты дома. С нами. Там, где тебе и место. Жан посмотрел ему в глаза — глубокие, светлые, родные. В них было всё: любовь, тепло, спокойствие. Он наклонился, коснулся губ Джереми коротким, но полным чувств поцелуем. — Я никуда больше не уйду надолго, — тихо пообещал он. — У меня есть всё, что нужно. Здесь. С тобой. С детьми. С нашим шумным псом. — Даже Бон по тебе скучал, — усмехнулся Джереми, обнимая его крепче. — Он заглядывал в окно каждый вечер, будто считал, что ты вот-вот вернёшься. — И вот я вернулся, — прошептал Жан, — и больше не пропущу ни одного вашего дня. День выдался шумным, но уютным — таким, о которых потом вспоминают в долгие зимние вечера с чашкой какао в руках. Солнце светило ярко, ветер с океана приятно щекотал кожу, а во дворе их дома раздавался детский смех, весёлые выкрики и звонкое лаяние Бона. Жан валялся на траве, притворяясь побеждённым, пока Микаэль с торжествующим воплем прыгал ему на спину, а Люсия взбиралась на грудь, гордо провозглашая: — Мы захватили альфу! Он наш теперь навсегда! — Сдаюсь, — смеясь, говорил Жан, раскинув руки. — Но только если вы меня потом пощадите и принесёте воды. — Только если ты будешь играть с нами в экси! — хором выкрикнули дети. — В экси с псом? — с притворным ужасом переспросил Жан. — Я не доживу до вечера. Бон, словно поняв, что о нём речь, понёсся с мячом в зубах, петляя между клумбами и детьми. Микаэль бросился за ним, Люсия — за братом, и вся эта карусель закрутилась с новой силой. Джереми стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку, и с лёгкой улыбкой наблюдал за всей этой суетой. Его взгляд постоянно возвращался к Жану — раскованному, живому, улыбающемуся. Такого Жана он любил особенно: настоящего, нежного, тёплого. Отца. Партнёра. Своего альфу. Он подошёл ближе, присел рядом на край пледа, который они постелили на траве, и коснулся рукой плеча Жана. В ответ Жан просто потянулся вперёд и поцеловал его — нежно, благодарно, как только могут целовать те, кто прошли через многое и теперь оберегают своё счастье как самое ценное. На фоне снова раздался восторженный визг — Бон гонялся за мячом, дети вопили от восторга. А в центре всей этой живой круговерти стояли двое — альфа и омега, ставшие семьёй. И если счастье можно было уложить в один момент — это был он. Кухня была залита мягким светом, в воздухе витал запах свежих трав, обжаривающегося чеснока и чего-то родного — уюта. Джереми резал овощи, слегка пританцовывая под негромкую музыку, доносившуюся из колонок, а Жан стоял у плиты, помешивая соус и украдкой посматривая на него с улыбкой, в которой пряталась вся его нежность. Дети играли в гостиной — изредка врываясь на кухню, чтобы утащить печеньку или просто повиснуть на Жане и убежать обратно под визг Бона, который нёсся следом, считая, что тоже участвует в игре. — Люсия только что стащила третью печеньку, — заметил Жан, не оборачиваясь. — А Микаэль, по-моему, прячет их в диван, — засмеялся Джереми, бросив ему быстрый взгляд. — Мы завтра найдём там шоколадное кладбище. — Думаешь, стоит сейчас делать вид, что мы ничего не заметили? Или читать мораль прямо во время ужина? — с шутливым вздохом спросил Жан, подходя ближе. — Сегодня можно всё, — ответил Джереми, мягко, почти шепотом. — Ты дома. Он потянулся к нему и провёл пальцами по его запястью, легко, будто между делом, но в этом прикосновении было всё: привычка, нежность, любовь. Жан развернулся, нависая чуть ближе, но не прикасаясь, их дыхания переплелись. — Мы как будто снова живём те дни, когда только начинали, — тихо сказал он, не отрывая взгляда. — Только теперь на кухне бегают двое детей и пёс, — улыбнулся Джереми. — Но суть та же. Мы вдвоём. И всё правильно. Он подтянулся, и их губы встретились в медленном, затяжном поцелуе — совсем не спешном, будто весь мир и вправду замирал вокруг них на несколько бесценных мгновений. На фоне снова раздались смех и топот — Люсия и Микаэль что-то наперебой рассказывали Бону, и тот, виляя хвостом, согласен был со всем. Жан коснулся лба Джереми своим и прошептал: — Я всё ещё не могу поверить, что у нас это есть. Всё это. Ты. Дети. Жизнь. — Тогда давай верить вместе, — ответил Джереми и положил ладонь на его грудь, туда, где билось сердце. — Потому что всё только начинается. Они продолжили готовить, обмениваясь тихими шутками, лёгкими прикосновениями и взглядами, в которых горел тот самый свет — спокойный, тёплый, домашний. А за дверью кухни мир продолжал звучать смехом, топотом, лаем и счастьем, которое когда-то казалось таким недостижимым. Теперь оно было с ними. Каждый день. К ужину вся семья собралась за большим деревянным столом на кухне — тот самый, за которым Джереми когда-то предложил купить первую миску для Бона, а Жан впервые позволил себе улыбнуться не глазами, а по-настоящему. На столе стояли паста с соусом, тёплые булочки с чесночным маслом, салат с яркими овощами — всё простое, но приготовленное с любовью и смехом. — Микаэль, а вилкой кто ест? — Джереми мягко ткнул сына локтем, когда тот уже хотел схватить макароны рукой. — Но я же быстрее съем! — с важностью заявил мальчик и скорчил рожицу, заставив Люсию прыснуть со смеху. — Папа, а у Бона будет своя порция? — тут же спросила она, уже протягивая псу кусочек булочки. — Нет хлеба для волосатых попрошаек, — с серьёзным видом сказал Жан, но Бон, как назло, тихо заскулил и положил голову на его колени. — Он меня шантажирует, — сдался Жан, протягивая псу маленький кусочек курицы. Дети засмеялись, Джереми покачал головой, но в глазах у него светилось абсолютное счастье. Разговоры текли легко — Люсия рассказывала, как рисовала радугу, но «она получилась слишком агрессивной», а Микаэль делился, как сегодня «победил папин рекорд» в мини-экси, играя с Боном. — Он просто не знает, что папин рекорд — это шесть лет назад, — прошептал Жан Джереми на ухо, и тот рассмеялся, спрятав улыбку в плече Жана. После ужина дети почти сразу убежали в гостиную — смотреть мультики, наперебой зовя Бона, чтобы тот составил им компанию. Пёс был не против — особенно если это означало возможность украсть ещё пару печенек со стола в зале. На кухне снова стало тише. Посуда была отодвинута, свет чуть приглушён, и Жан, стоя у мойки, вытирал руки полотенцем, наблюдая, как Джереми убирает тарелки. — У тебя есть суперсила — превращать обыкновенный вечер в лучшее событие года, — тихо сказал он, подходя ближе и обнимая омегу за талию сзади. — А у тебя есть талант ценить простое, — ответил Джереми, откидываясь на его грудь. — Это и делает нас хорошей командой, не находишь? — Безусловно, — прошептал Жан, целуя его в висок. — И я хочу быть частью этой команды всегда. Они замерли на мгновение, прислушиваясь к звукам из гостиной: голос детей, смешки, лай Бона, — и к собственному дыханию, сливающемуся в одном ритме. Жан повернул Джереми к себе лицом и коснулся его губ — нежно, без спешки. Это был поцелуй спокойствия, любви, вечера, который никому не нужно было делить с миром. Их мир был здесь. — Дети скоро уснут, — тихо сказал Джереми, с лёгкой, почти озорной улыбкой. — Тогда у нас будет ещё немного «взрослого» времени, — с ответной улыбкой сказал Жан, склонившись ближе. — Только пообещай, что потом ты расскажешь мне ещё одну из тех историй, что ты раньше скрывал, — прошептал Джереми. — Я люблю слушать, как ты становился собой. — А я люблю рассказывать, когда ты рядом, — ответил Жан. И в этот вечер, под шелест прибоя за окнами, мягкий свет и уют собственных стен, они были не просто семьёй. Они были домом друг для друга. Дети уснули быстро. Как только Джереми прочитал им любимую сказку про Бона, который «спас королевство печенек», Люсия свернулась клубочком, обнимая плюшевого медвежонка, а Микаэль заснул, раскинувшись как морская звезда, тихо посапывая. Бон улёгся у подножья кровати и даже не пошевелился, когда Жан поправил одеяло на сыне. Они устроились на диване в гостиной, в пледе, поджав ноги. У Джереми в руках была чашка травяного чая, у Жана — простое тёплое молоко. Иногда счастье не нуждается в роскоши. Жан ещё на минуту задержался в дверях детской, глядя на них. Сердце будто сжималось от нежности — не боли, а почти щемящего счастья. Он всё ещё иногда удивлялся, что это — его жизнь. Его дети. Его семья. — Они теперь будут спать до утра, — прошептал Джереми, подходя и обнимая его со спины. — Бон на посту, можешь быть спокоен. Жан развернулся к нему, прижимая ближе. Они молча вышли из комнаты, прикрыв дверь. В доме стало тихо, уютно. Свет был приглушён, вечерняя прохлада проникала через приоткрытое окно, а где-то вдалеке шумел океан. — Помнишь, как мы думали, что не сможем даже просто жить рядом? — спросил Джереми, лёжа, положив голову Жану на плечо. — Я тогда вообще не верил, что могу чувствовать… — тихо ответил Жан, его рука медленно поглаживала Джереми по спине. — А теперь у меня есть ты. И всё остальное. — У тебя есть мы, — поправил Джереми, прижимаясь чуть ближе. — И ты у нас. Жан посмотрел в окно. Небо за стеклом было усыпано звёздами, как тогда, семь лет назад, когда всё только начиналось. Тогда всё было сложно, болезненно, страшно. А сейчас — спокойно. — Я, кажется, всё ещё учусь быть счастливым, — тихо сказал он. — Зато я теперь профессор по части «учим Жана счастью». И, между прочим, у меня отличные успехи, — с улыбкой ответил Джереми. Они засмеялись тихо, сдержанно, чтобы не разбудить детей, и просто остались лежать вот так — вдвоём, под пледом, в тишине, где не нужно было слов. Только дыхание. Только тепло. — Знаешь, — прошептал Жан, целуя его в висок, — если бы кто-то тогда сказал мне, что я буду вот так держать тебя в обнимку, под нашими стенами, с двумя детьми и собакой… Я бы не поверил. — А теперь у тебя нет выбора, — тихо ответил Джереми. — Ты с нами. Навсегда. И это было самое точное определение счастья.