На мягких лапках

Дмитрий замер. — Падший… ангел? Лэйн покачала головой. — Демон. Изгнанная. Падшими называют нас — тех, кого высшие силы лишили крыльев и сбросили сюда, веря, что мы сгинем в вашем мире, — она хмыкнула. — Они почти не ошиблись. Ее пальцы снова заскользили по его торсу, но не исследуя, а бессознательно ища опору. — Хоть крыльев и личности меня лишили, одна крупица силы во мне все же уцелела. Ее было достаточно, чтобы обратиться чем-то мелким. Неприметным. Привычным для взора человека. — Кошка, — отведя ладонь на спину девушки, Дмитрий ласково провел по чувствительному копчику. Лэйн вздрогнула, прикрыв глаза. — В таком виде меня нашла семья. Подобрала на улице, выходила. В памяти прокручивался калейдоскоп воспоминаний. — Грейс…Младшая дочка в семье Уильямсов. Это она дала мне новое имя. Ведь у демонов, когда нас изгоняют, отнимают даже его. Оно растворяется в забвении. А эта кличка… она мне понравилась. Лэйн тронула тканевый чокер на своей шеи. — Его сшила Банни — мама Грейс. Чудесная женщина. Хоть и крикливая. Девушка вздохнула. — Я прожила с ними три года. Как кошка. Ела их еду, грелась у их камина, ловила мышей в сарае. Слушала, как Грейс учится читать… А потом пришли они. Отродья. Те, что выползли из разломов, и те, кого даже демоны презирают. Пока я всю ночь где-то шлялась, мою семью… Она не договорила. Маска боли на ее лице говорила сама за себя. Дмитрий чувствовал ее. Его руки притянули Лэйн еще ближе, согревая своим теплом, даря ощущение близости. Ладонь задержалась на ее лопатках, медитативно вырисовывая незамысловатые узоры. — Какой ты чуткий, — за мягкой улыбкой появился ряд ровных белых зубов, с чуть выступающими клыками. — Я в порядке, человек. Это все дела минувших дней. — За что тебя изгнали? — тихое после паузы смирения. — Полюбила человека, — Лэйн повела плечами. — Это в нашем мире не одобрялось. Дмитрий слушал, осознавал, не перебивал. — Если бы не они, — она тихо продолжила, — я бы не поверила, что среди вашего рода еще остались честные. Способные на любовь люди. Уж больно много предателей я среди вас наблюдала. А еще жалких трусов, неспособных на искреннюю взаимность. Дмитрий медленно кивнул. — Согласен. Предателей хватает. Лэйн приподнялась на его коленях чуть выше, их лица оказались еще ближе. Груди, скрытые теперь тканью куртки, мягко давили на его обнаженный торс. Накатило внезапное острое возбуждение. — А ты? — уточнение в паре сантиметров от его губ. — Ты предатель? Ллойд ответил не сразу. Его рука сползла с ее талии на округлость бедра. Кожа была идеально гладкой, прохладной. Он медленно провел ладонью вниз, к колену, а затем обратно вверх. Химия между ними вибрировала и сгущалась в тонкий аромат влечения. — Я… далек от идеала, — наконец прошептал. — Грешил. Ошибался. Порой ставил приказ выше людей. А порой — наоборот. Кончик ее носа поддел его. — Не самые страшные пороки, полковник. Не сравнимые с тем, что ты иногда храпишь. Не сильно, но все же. А еще всегда посягаешь ночью на мою территорию. Обнимаешь и стискиваешь так, что аж ребра ломит. Дмитрий рассмеялся: — Я лишь хотел тебя согреть. — Меня? Я ведь кошка! — Да. Но ты моя кошка. Лэйн от такой вопиющей прямоты опешила. — Твоя? — шикнула, отстраняясь. — Я никому не принадлежу, Дмитрий Ллойд. Я спасаю того, кого хочу и когда хочу. Я ночую там, где хочу и с кем хочу. А, если мне кто-то мешает, скажем, спать… — То ты ложишься поперек горла, чтобы он заткнулся? Лэйн улыбнулась шире. — Может быть. Поцелуй. Мгновенный и спонтанный. В духе его кошки. Дмитрий не сопротивлялся. Он хотел этого. Это было безумно. И его разум отключился, уступив место сердцу и телу, которые месяцами знали только холод, боль и напряжение. Ее губы были мягкими, но в поцелуе чувствовалась сила. Он ответил ей, приоткрыв рот, распробывая опьяняющий вкус. От созревшей эйфории притянул Лэйн за поясницу, сжимая кожу и срывая с ее губ протяжный стон. Ни грамма нежности, лишь чистый голод. Голод двух одиноких душ, отчаянно желавших доказать, что они еще живы. Сквозь пьянящую влагу поцелуя Лэйн почувствовала его. Крепкое, напряженное возбуждение под тканью армейских брюк. — Вчера вечером, — прошептала, слизывая с его нижней губы каплю проступившей крови, — у того озера… я оценила тебя. Когда ты плавал. Ты очень красивый. Сильный. Ее губы снова скользнули по его. — И я безмерно соскучилась. По мужчине. По тебе. Она поймала его руку. Неспешно повела его ладонь вниз. Дмитрий замер, когда пальцы коснулись мягких, от возбуждения набухших складок. Он перевел дух, в глазах потемнело. Лэйн потянулась к его уху, обжигая дыханием мочку. — Что насчет тебя, человек? — не шепот, а соблазнительный яд. — Соскучился по женскому телу? По этой влаге? По этому теплу? Дмитрий приложил ладонь плотнее, ощутив, как ее тело вздрогнуло. Неспешно погрузил два пальца глубже, вновь захватывая ее губы в поцелуй — жесткий, властный, собственнический. — Мой голод, — процедил, чуть раздвигая пальцами ее пульсирующую тесноту, — не уступает твоему, моя кошка. Вновь набросился на ее губы. Жестко, влажно, с требовательным языком, который она тут же встретила с такой же яростной отдачей. Его руки скользнули под ее бедра, чтобы с пересадить с колен на край руля. Старый пластик жалобно скрипнул, но клаксон, к счастью, был давно мертв. Ллойд припал к ее шее, и его губы, зубы, язык обрушились на тонкую кожу. Он не целовал — он помечал, вылизывал, впивался в соленый вкус кожи, чувствуя, как под ней бешено стучит пульс. Он провел влажную дорожку от ключицы вниз, между ее грудей, ощущая, как податливое тело выгибается навстречу, как соски еще сильней затвердевают. Он обхватил левую грудь ладонью, сжал, ощущая соблазнительную полноту, а губы нашли упругий сосок, жадно вобрали его — с оттяжкой, сильным, ритмичным всасыванием, заставляя девушку вскрикнуть и вцепиться пальцами ему в волосы. Его свободная рука теребила второй сосок, щипала, крутила, доводя до исступления. — Твой аромат, — хрипло выдохнул, отрываясь от ее груди. Дыхание обжигало мокрую кожу. — Я почувствовал его в первую же ночь. Цветы… и что-то дикое… Исключительное. Лэйн в ответ только закинула голову, приоткрыв губы в беззвучном стоне. Она гибко прогнулась в пояснице, прижалась лобком к его животу, и шире расставила ноги. Ее рука опустилась между ними, и Дмитрий почувствовал, как ловкие пальцы находят его ширинку и расстегивают ее. Холодный воздух салона коснулся его кожи, а затем и горячая ладонь обхватила его — пульсирующего, обвитого жесткой сетью напряженных вен. Ллойд на миг замер, пойманный между адским желанием и последним островком ответственности. Он оторвался от ее кожи, встретил взгляд — мутный от страсти, но все еще осознанный. — Лэйн… Ты… ты точно хочешь этого? Она лишь шире улыбнулась. В голубых глазах вспыхнул тот самый хищный, самоуверенный огонек. Не говоря ни слова, она уперлась коленями в сиденье, приподнимаясь на ним и размещая ладони ему на плечи для баланса. — Я показываю тебе, чего хочу. — Я думал, мы подождем до десятой банки тушенки, — Дмитрий ласково усмехнулся, очерчивая дугу ее подбородка.— Нам ведь надо узнать друг друга. — Я тебя знаю, Дмитрий Ллойд, — Лэйн едва ощутимо задела чувствительную головку, спровоцировав у обоих ток нетерпения.— И если бы не холодная земля, то предложила бы тебе большее еще на третьей банке… Плавное движение бедер. Не спешно принимая его внутрь себя, сантиметр за сантиметром, она сдавленно выдохнула. Он был внушительным, а она — тесной. Сладкая боль с непривычки, смешанная с наслаждением, исказила ее черты лица. Точка плотного и абсолютного соприкосновения тел. Оба издали глухой, истошный стон. Наступил хаос. Хаос движения, звуков, запахов. Отчаянно, животно. Лэйн, держась за его плечи, начала двигаться — сперва медленно, привыкая, а затем все быстрее и требовательнее. Дмитрий охотно отвечал, подхватывая и задавая ритм. Его руки впились в ее бедра, помогая, направляя, вгоняя себя с силой, от которой пикап жалобно поскрипывал. Они усыпали друг друга укусами и засосами, она царапала ему спину, когда волны наслаждения становились невыносимыми, а он в ответ погружался в нее еще яростнее. Они не заметили, как оказались снаружи. Свежий, холодный ночной воздух обжег их разгоряченную кожу, но не охладил пыла. Лэйн оказалась на капоте, ее смоляные волосы раскинулись по ржавому металлу, как воронье крыло. Длинные ноги обхватили его бедра, притягивая глубже, пятки уперлись ему в ягодицы. Дмитрий наклонился, поймал ее губы в поцелуй, полный соли, пота и ее собственного вкуса, а его большой палец нашел ее клитор — набухший и чувствительный. Лэйн завыла в его рот, тело затряслось в мощной, продолжительной судороге, сжимая его внутри так, что у него потемнело в глазах. Продлив насколько возможно ее оргазм, он на грани контроля, сознания испытал собственную разрядку — глубокий, хриплый рык, несколько судорожных толчков, и он излился на ее живот, захлестываемый волной такого интенсивного, почти болезненного наслаждения, что границы тела и мира на секунду стерлись. Они лежали так какое-то время — он, тяжело дыша, она — обнимая его дрожащими руками. Пар от их тел поднимался в холодный ночной воздух. Безумие отступило. Дмитрий нашел в рюкзаке пачку дезинфицирующих салфеток. Осторожно обтер ее кожу. Затем натянул на нее свою футболку и закутал в куртку. В салоне было тесно, но он нашел решение. Откинул спинку водительского кресла. Лег сам и притянул ее к себе, устроив на себе. Его ладонь легла на ее округлую ягодицу. Они лежали в тишине. Дмитрий бормотал что-то бессвязное, уже на грани сна. — Завтра дойдем до базы … Отыщу тебе теплую одежду. Лэйн довольно промычала. Почувствовав, как она засыпает, Ллойд инстинктивно притянулся к ней, зарылся носом в ее макушку. Запах был странным, смешанным, но до боли родным. И стало хорошо. Непросто, небезопасно, но — уютно. Тепло ее тела прогоняло внутренний холод, а приятная тяжесть на груди оказалась столь нужным якорем для его сердца. Возникло смутное чувство, словно он, наконец, дома. Дома.

***

Его разбудил не свет, а звук. Пронзительный, скрежещущий крик, похожий на трение металла о стекло. Дмитрий вздрогнул и подскочил на сиденье, рука уже лезла к ножу. Салон был пуст. Холодный, серый свет зари проникал сквозь трещины. На его груди, где всю ночь лежала Лэйн, была лишь остывающая пустота. — Лэйн? Тишина. Он потянул к лицу куртку, все еще хранящую отзвуки полевых цветов. Футболка, в которую он ее закутывал, лежала скомканной на полу. Это не был сон. Острота воспоминаний — ее кожа под его пальцами, ее стон у него на губах, ее вес на нем — ударила с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. — Лэйн! — крикнул, выскакивая из пикапа. — Где ты?! Нам пора уходить! Из утреннего тумана, словно из ниоткуда, метнулись тени. Трое отродьев. — Дерьмо! Дмитрий отскочил к пикапу, одной рукой хватая винтовку, висевшую на дверце, другой выдергивая нож. Мысли лихорадочно метались. Где она? Превратилась обратно? Испугалась? Убежала? — Лэйн! Он взревел, ударяя первую тварь прикладом в морду и тут же всаживая нож в шею второй, которая пыталась вцепиться ему в бок. Третья нечисть прыгнула со стороны. Он выстрелил не целясь, чувствуя, как горячая смрадная кровь брызнула ему на руку. И в этот момент, когда в ушах еще звенел выстрел, с другой стороны леса грянул другой. Чистый, точный выстрел снайперской винтовки. Последнее отродье, собиравшееся прыгнуть на Дмитрия, дернулось и рухнуло с дырой между глаз. Из чащи, раздвигая стволом автомата кусты, вышел Павел. Обросший, с перевязанной головой, но с той же самой дикой, лихой ухмылкой на лице. — Ядерное дерьмо! Босс! Черт возьми, выжил! Я ж говорил! Ян, он жив! Следом, бесшумно как тень, появился Хилл — с исцарапанным лицом и усталым взглядом. Он лишь кивнул, но в его глазах вспыхнуло такое облегчение, что слов не требовалось. Дмитрий хотел броситься к ним, но мир вокруг снова ожил. Свист, вой, хруст веток. Их окружили. Голоса отродьев наполняли воздух, сходясь со всех сторон. — Тут… тут кошка, — его глаза лихорадочно оценивали кусты, ища знакомый силуэт. — Черная. Ее нужно найти! Ян мгновенно оценил обстановку: сходящееся кольцо, открытое поле сзади. — Нет времени. Их слишком много. Надо отходить к броневику. Сейчас! Разум Дмитрия сражался с желанием уберечь. Ее одну … Но он видел, как Ян перезаряжает винтовку, как Павел, хромая, отстреливается короткими очередями. Они живы. Они здесь. И они все умрут, если он сейчас не примет решение. Мысль ударила, как молния. Она кошка. Маленькая, тихая. Ее не заметят в этой суматохе. А они — идеальная приманка. — Отступаем! Двигаем к базе. Ян, Павел, ведите! Я прикрою! И прежде чем они успели возразить, Дмитрий развернулся и бросился навстречу самому густому скоплению тварей, стреляя на ходу, крича, привлекая к себе все внимание. Она спряталась. Она жива. Жива! Это сработало. Стая, ошалев от такой наглости, ринулась за ним. Парни, поняв маневр, рванули в противоположную сторону, к лесной тропе. Дорога до превратилась в бешеную гонку со смертью. Они отбивались, прятались, бросали гранаты, чтобы замедлить погоню. В секунду передышки, втолкнутый в разбитый люк броневика, Павел, задыхаясь, выкрикивал обрывки: — После засады…мы оттянули их от города… Мы хотели прорваться к тебе… Но их было слишком много, босс… Думали, тебя… — Не болтай! — Ян стрелял из люка, каждым выстрелом находя цель. — Фак, босс, ты бы знал, как этот зануда меня бесил! Спустя час с небольшим их встретила полуразрушенная база. Сорванные ворота, одна полобрушенная стена и смотровая башня… Однако, даже так, укрепленный бункер внутри штольни еще держался. Они ввалились внутрь, завалили вход, и наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Тогда, среди разгрома, они обнялись. По-мужски, грубо, хлопая друг друга по спинам, не говоря ни слова. Все, что нужно было сказать, висело в воздухе. Они выжили. Когда первая волна облегчения схлынула, Ллойд выпрямился. — Вы — дозачистите периметр и ступайте отдыхать. А я …я должен кое-что проверить. Ян посмотрел на него, все понимая без слов. Павел хотел что-то сказать, но сдержался. И Дмитрий вернулся. К пикапу, к полю, к лесу. Он искал весь день. Обходил каждую нору, звал ее шепотом и криком. Нашел и обезвредил несколько старых, ржавых капканов на животных. Сердце сжималось при мысли, что она могла угодить в один из них. Ее нигде не было. Ни черной кошки, ни девушки с голубыми глазами. Только следы схватки да смятая трава у машины. К вечеру, когда солнце садилось в багровую дымку, он побрел обратно. Он вел безнадежную войну, и только что одержал в ней самую горькую победу — обрел своих, чтобы потерять ее. На базу полковник зашел подавленным и опустошенным. Минуя узкую кишку коридора и зайдя в скромную переговорную, он сразу почувствовал на себе тяжелые взгляды друзей, которые не знали, как заполнить эту новую, зияющую тишину в своем командире. Начались будни без нее. Будни, наполненные шумом восстановления базы, скрежетом металла и запахом солярки. Ян с Павлом стали его тенью, стараясь вместе с ним занимать каждую свободную минуту работой — чинить генератор, укреплять стены, разбирать оружие. Связь с соседней базой удалось наладить через неделю. Сухой голос Донован в эфире искрометно обнадежил: — Держитесь. Подкрепление и снабжение прибудет через две недели. Две недели. Четырнадцать дней. Для Дмитрия они растянулись в бесконечную череду часов. Каждое утро на рассвете и каждый вечер перед закатом он брал рюкзак с консервами, сухарями, миской для воды и уходил в чащу. Он нашел старые, заброшенные охотничьи ящики на деревьях, расчистил их, сделал в них укрытия от дождя. В каждый положил еду и воду. Это был его долг. Его надежда. Его безумие. — Павел снова пытался пожарить тушенку на паяльной лампе. Чуть не спалил склад. Ян еле оттащил его. Ты бы посмеялась, — тихий монолог сумасшедшего. — Сегодня опять снилась та ночь в пикапе. Прости, что оставил тебя. Предал. Я вправду ничтожный человек. Ты во всем была права. Он скучал. Это уже была не та острая, режущая боль потери, что истязала его первые дни. Теперь это стало фоновым состоянием, тихим гулом в душе. Он скучал по ее весу на плечах во время переходов, по нахальному взгляду, полному немых комментариев, по глупым играм в высокой траве. По ее мурлыканью в полной темноте, которое было единственным звуком, способным усыпить его внутреннюю тревогу. А еще по ее ласковым пальцам, ее голосу и присутствию в его жизни. Во время редких, но яростных налетов отродьев на периметр, когда воздух рвался от выстрелов и криков тварей, Дмитрий ловил себя на мысли, что он ожидал увидеть, как из-под кустов выскочит черная молния, как она с диким шипением бросится на ближайшую тварь, отвлекая ее. Он мысленно представлял ее рядом, будто она просто затаилась где-то в тени, наблюдая, готовая помочь. И тогда сражался с удвоенной яростью, защищая не только базу, но и этот призрачный образ. Ночи были хуже всего. В своей каморке в бункере, на узкой койке, он лежал на спине и ждал. Когда край одеяла приподнимется, и к нему под бок осторожно протиснется теплый, гибкий комок шерсти. Или когда в лунном свете, просачивающемся сквозь вентиляционную решетку, проступит силуэт девушки. Он засыпал, положив руку на холодную простыню рядом, и просыпался от того, что искал ее плечо или макушку во сне. Они были так мало знакомы. Горсть дней. Несколько ночей. Но ее отсутствие выжгло в нем пустоту странной формы, которую не могли заполнить ни возвращение друзей, ни привычная тяжесть командирской ответственности. Однажды вечером, когда он вернулся с очередного безуспешного обхода своих лесных угодий, Павел, чистивший у костра автомат, не глядя на него, бросил: — Босс, может, хватит? Ее нет. Или ушла, или… — он не договорил. Ян, сидевший рядом, лишь поднял на Дмитрия взгляд, но ничего не сказал. В его молчании не было осуждения, только усталое понимание. Дмитрий многозначительно поставил пустой рюкзак у входа и прошел внутрь. Ответа не было. Но и сдаваться он не собирался. Пока база стояла, пока он дышал, он будет класть консервы в старые ящики и шептать в тишину леса рассказы о прошедшем дне. Потому что мир, в котором нет даже надежды ее снова увидеть, был миром, в котором не стоило выживать. А выживать — было его единственным умением. Четыре месяца превратили базу в неприступную крепость, а бесконечные волны отродьев — в тлеющие угли. С разрешения командования, с благодарностью от генерала Донован и крепким рукопожатием от Яна и Павла, Дмитрий вернулся домой. Прямиком на окраину леса, вдалеке от шума зарождающегося нового поселения. Его хижина — пустая, холодная и пропитанная терпким забвением. Первым делом Дмитрий растопил камин. Живой огонь стал лекарством от тоски, разгоняя тени в углах. Затем он устроил генеральную уборку: вымел прошлое, вытер пыль с воспоминаний, проветрил комнаты, застоявшиеся без жизни. Физический труд заглушал шум в голове. Потом контрастный душ с ледяными струями, чтобы почувствовать, что он еще живой. Облачившись в мягкий халат, он вышел на крыльцо с бокалом выдержанного виски, добытого по большому блату. Так он сидел в тишине, слушал, как шелестит лес. Он потерял родителей, сестру... а теперь и ее. Потерял, даже не успев толком обрести. К полуночи он лег в свою большую… нет, огромную кровать. Мысль о том, как бы ей тут понравилось — растянуться, занять пол-пространства, — заставила его сдавленно выругаться: — Идиот. Сон был чутким. Он проснулся посреди ночи от жажды. Спускаясь в темноте на первый этаж, он машинально бросил взгляд в окно, выходящее на веранду. На деревянных досках, освещенный бледным светом луны, сидел кошачий силуэт. Черный, изящный, неподвижный. Сердце в груди сперва замерло, а потом заколотилось, как сумасшедшее. Он сорвался с места, на бегу схватив с дивана мягкий клетчатый плед. У двери на мгновение замер, рука дрогнула на ручке. Вдох. Выдох. Легкий скрип петель. Она сидела на верхней ступеньке, спиной к нему. Тонкая, хрупкая в лунном свете, но невероятно живая. Ветер играл кончиками ее волос. — Красивый у тебя дом, — тихо, не оборачиваясь. Голос был тем же, хрипловатым и бархатным. — Но на веранде не хватает лавки-качелей. Дмитрий закрыл за собой дверь. — Это не проблема. Куплю какие захочешь. Или сам смастерю. Лэйн согласно кивнула. Он подошел, осторожно, как к дикому зверю, и накинул ей на плечи плед. Потом сел рядом, и, не спрашивая, мягко, но уверенно подхватил ее на руки и переместил к себе на колени, обняв. — Привет, мой человек. — Привет, моя кошка. Вжимая ее в себя, он зарылся лицом в ее шею, вдыхая тот самый, сводящий с ума запах полевых цветов, дикой мяты и теперь еще — домашнего пледа и ночной прохлады. Она прижималась к нему щекой, согревая дыханием обнаженную кожу груди. — Прости. Я испугалась. Снова наступила на те же грабли. Снова земной мужчина... и снова я начала привязываться. А я боюсь. Боюсь снова быть раненой. Потому сбежала. Как трусиха. — Я скучал, — просто и искренне. — Сперва я блуждала, пряталась в лесу, — голос Лэйн вибрировал у него под подбородком. — Потом набрела на вашу базу. Наблюдала. Как ты заботился о своих солдатах, как командовал... и как искал меня. Она слабо усмехнулась. — Тот кусок буженины в ящике был неплох. Хотя я могу приготовить и лучше. Для тебя. Ллойд отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. В ее глазах светилась луна и что-то неуловимо хрупкое. — Останься... Останься со мной. — Ты меня не знаешь, — Лэйн возразила, но уже без прежней убежденности. — Это не проблема, — горячая ладонь на ее щеке. — У нас уйма времени, чтобы узнать друг друга. Но я уже кое-что знаю. Знаю, что ты строптивая и своевольная. Что не любишь сквозняки, но кошкой обожаешь, когда чешут за ушком. Что терпеть не можешь мокрые лапы, но готова залезть в лужу, если там интересно. Что предпочитаешь спать на правом боку и ворчишь во сне. Что обожаешь жареную картошку с луком и вздыхаешь, если она недостаточно хрустящая. По ее щеке скатилась единственная слеза. — Мне страшно, Дмитрий. Вдруг я не оправдаю твоих ожиданий? Он покачал головой, прижимая губы к соленой влаге на скуле. — Не надо оправдывать ничьих ожидания. Достаточно просто жить. Делиться. И ни о чем не жалеть. Ты можешь бить посуду, если одолевает злость. Можешь шипеть и кусаться, когда злишься. Но, пожалуйста, — его голос дрогнул, — не уходи. Мы можем говорить. Учиться друг у друга… Я совершенно точно не идеальный. Но есть нечто важное… Он замолчал, давая словам нужный вес. — Ты — моя кошка. А кошек... кошек любят просто так. Лэйн смотрела на него, и ее лицо постепенно озарила улыбка. Не хитрая, не гордая, а светлая, настоящая, немного растерянная. Она потянулась и поцеловала его. Нежно, благодарно, обещая. — Я хочу буженины, — тихо, отрываясь от его губ. — И еще принять ванну. С тобой. Дмитрий рассмеялся, коротко и счастливо. Легко удерживая ее на руках, он поднялся. — Организую в лучшем виде, мэм. Прошептал и переступил через порог в теплый свет дома, где наконец-то кончилось одиночество и началось что-то новое, пугающее и бесконечно прекрасное. Их история.