Me and Michael

      Холод пронизывал до костей. Это не была просто низкая температура — так ощущалась сама сущность этого места. Изнанка дышала густой, вязкой тьмой, которая казалась почти осязаемой, липнущей к коже. Воздух был тяжелым, застойным, пропитанным запахом сырой земли, прелых растений и чего-то тошнотворно-сладкого — так пахнет вечная, застывшая скорбь. Каждое движение здесь казалось преодолением сопротивления, будто само пространство не хотело, чтобы в нем кто-то находился.       Уилл и Майк замерли на металлической площадке вышки, которая, точно ржавая игла, вонзалась в пульсирующее, багровое нёбо этого вывернутого наизнанку мира. Под ногами с противным скрежетом прогибались решётчатые плиты — скользкие от влаги и налета гнили.       Со всех сторон конструкцию обвивали угольно-чёрные лозы, напоминавшие вздувшиеся, окаменевшие вены. Они медленно, почти лениво извивались, издавая глухой, утробный звук — ритмичное, тяжёлое сердцебиение самой Изнанки. Каждый удар этого чудовищного пульса отдавался в висках Уилла знакомым покалыванием в затылке, нагнетая липкую, парализующую тревогу.       План был безумным. Самоубийственным. Последней отчаянной ставкой в игре, где правила диктовала сама смерть. Но чтобы добраться до вершины, им была жизненно необходима передышка. Ноги гудели от бесконечного подъёма, мышцы налились свинцом, а лёгкие горели, словно в них плеснули кислоты — местный воздух, густой и ядовитый, не давал кислорода, он лишь царапал горло при каждом вдохе.       Майк прислонился к холодной металлической опоре, тяжело уронив голову на грудь. Он закрыл глаза, но темнота под веками не принесла облегчения — голова шла кругом. И дело было не в пугающей высоте и даже не в смертельной усталости, сковавшей тело. В ушах, перекрывая все остальные звуки, всё еще звенели слова.       Те самые слова, что Уилл произнёс всего несколько часов назад перед остальными. Они эхом отскакивали от черепной коробки, заставляя Майка снова и снова прокручивать ту сцену в памяти. В этом мёртвом, беззвучном мире признание Уилла казалось чересчур громким, почти осязаемым. Оно жгло сильнее, чем ледяной металл под руками, и Майк никак не мог решить, что пугает его больше: поджидающая их возможная смерть, или та пропасть, что разверзлась внутри него после услышанного.       Майк заставил себя открыть глаза и рискнул взглянуть на Уилла. Тот замер у самого края перил, не отрывая взгляда от раскинувшейся внизу бездны. Там, в непроглядной тени, угадывались размытые, изломанные силуэты зданий Хоукинса — словно прах давно забытой цивилизации.       В этом призрачном, багрово-сизом свете профиль Уилла казался пугающе хрупким, почти прозрачным, но в то же время — невероятно сильным. В его позе читалось странное, отрешённое спокойствие. Он стоял лицом к миру, который когда-то его сломал, и не отводил глаз. Это было то самое спокойствие, от которого Майку становилось не по себе: оно подчеркивало, насколько глубоко Изнанка проросла в Уилла, и насколько сам Майк сейчас был далёк от этого ледяного самообладания.       Майк нервно сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло саднит от едкого воздуха. Дрожащими пальцами он отстегнул флягу и сделал большой, жадный глоток. Но вода была тёплой, почти застоявшейся; она не принесла желанной прохлады, лишь на мгновение смыла тугой комок, застрявший в горле. Как только Майк опустил флягу, комок вернулся — тяжёлый, колючий, мешающий дышать. Он смотрел на Уилла, и вода в желудке казалась свинцовой тяжестью, тянущей его вниз, в ту самую бездну, от которой Уилл не отводил глаз.       Майк опустил флягу и, помедлив мгновение, протянул её Уиллу. Тот обернулся — медленно, словно выходя из транса. Его взгляд на секунду замер на лице Майка, изучая его с какой-то странной, отстранённой нежностью, прежде чем он принял флягу. Уилл сделал несколько глотков, и Майк невольно засмотрелся на то, как двигается его кадык. Даже в этом простом действии была та же пугающая сосредоточенность.       Уилл вытер губы тыльной стороной ладони и отдал флягу обратно. Их пальцы соприкоснулись — всего на долю секунды, — но для Майка этот контакт ощущался как электрический разряд, прошивший его насквозь в этой мёртвой, холодной тишине. Металл фляги, сохранивший тепло их рук, теперь казался единственной реальной вещью во всём этом призрачном мире.       Тишина между ними стала густой, почти такой же плотной, как удушливая атмосфера вокруг. Но это больше не было то уютное молчание двух друзей, понимающих друг друга без слов. Теперь это была тишина пропасти, которую Майк вырыл собственными руками — слой за слоем, день за днём. Огромный ров между «до» и «после» его долгой, эгоистичной слепоты.       — Мне жаль.       Слова сорвались с губ сами собой — хриплые, обрывистые, почти неразличимые на фоне Изнанки. Майк не узнал собственный голос; в этом безжизненном месте он прозвучал как сухой треск ломающегося льда.       Уилл медленно повернул голову. Его тёмные глаза, всегда бывшие для Майка открытой книгой, смотрели на него без тени упрека. В них не было ни капли той горечи или обиды, которую Майк ожидал встретить. Лишь мягкость. Та самая бесконечная, тихая и всепрощающая мягкость, от которой в груди Майка что-то болезненно сжалось. Он физически ощутил, насколько не заслуживает этого взгляда сейчас — не после всего, что было сказано и, что ещё хуже, не было сказано вовремя. Это прощение ощущалось тяжелее любого наказания.       — Слушай… То, что ты сказал сегодня, на радиостанции… — Майк замялся, пальцы судорожно сжимали флягу, словно пытаясь раздавить металл. — Мне жаль.       Он увидел, как в глазах Уилла промелькнуло что-то неуловимое — горькое понимание? Печаль? Этот мимолетный взгляд полоснул Майка по сердцу, и он поспешил исправиться, окончательно запутываясь в собственных мыслях.       — То есть… Мне не жаль, что ты открылся! Совсем нет. Это было… Правильно. Мужественно. Чертовски смело, Уилл. — Майк шумно выдохнул, и его голос предательски задрожал, срываясь почти на шепот. — Просто плохо, что я… Боже, я всё испортил. Я всё превратил в какую-то катастрофу. Всё.       Уилл слегка улыбнулся. Это была странная улыбка — грустная, едва уловимая, но при этом невероятно тёплая. Она не была похожа на маску; скорее на свет далёкого маяка в тумане.       — Всё нормально, Майк. — произнес он тихо.       Его голос, ровный и спокойный, стал настоящим якорем в бушующем море самоедства Майка. В этом безжизненном мире, где всё пульсировало тревогой, слова Уилла были единственным, что удерживало Майка на плаву, не давая окончательно захлебнуться в собственной вине. Уилл не просто прощал его — он словно заново выстраивал мост над той самой пропастью, которую Майк так боялся.       — Нет, не нормально! — вырвалось у Майка гораздо резче и громче, чем он планировал.       Звук его голоса, казалось, на мгновение заглушил даже Изнанку. Майк резко оттолкнулся от опоры и сделал шаг назад.       — Нет! Я должен был быть рядом! Должен был заметить всё сам! Я же твой… — он на секунду запнулся, словно захлебнувшись словами. — Я был твоим лучшим другом, а вёл себя как законченный эгоист. Весь этот год, все эти пустые разговоры… я был так поглощён собой, своими дурацкими проблемами, что в упор не видел, как ты страдаешь. Я сам заставлял тебя чувствовать себя невидимкой. Ненужным. Идиотом. Это я был идиотом, Уилл!       Майк тяжело дышал, глядя на него с какой-то отчаянной мольбой в глазах.       — Прости меня. Пожалуйста. Просто… прости.       Слова лились непрерывным, лихорадочным потоком — горячие, неловкие, они обжигали горло, обнажая всю ту едкую горечь, что Майк копил по отношению к самому себе. Он буквально вываливал на Уилла свою вину, задыхаясь от собственной честности.       Майк во все глаза смотрел на него, почти мазохистски ожидая увидеть в ответном взгляде подтверждение своих худших опасений. Он искал там тень обиды, холодное разочарование или хотя бы искру гнева — что угодно, что соответствовало бы его внутреннему приговору. Ему казалось правильным, чтобы Уилл сейчас его возненавидел, потому что только ненависть могла бы уравновесить те ошибки, которые Майк совершил.       Но Уилл лишь медленно, почти едва заметно, покачал головой. Он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до пары футов — так близко, что Майк будто мог уловить тепло, исходящее от него, единственное живое тепло в этом царстве холода и тлена.       — Тебе не за что просить прощения. — сказал Уилл с такой искренней, непоколебимой убежденностью, что у Майка буквально перехватило дыхание, словно из лёгких выбили остатки воздуха. — И ты не идиот. Правда, Майк.       Голос Уилла звучал чисто и твёрдо, без единой нотки сомнения. Он смотрел прямо в глаза Майку, и в этом взгляде не было места для тех обвинений, которые Майк выстраивал в своей голове неделями. Для Уилла всё было просто: он не держал зла. И эта простая истина сильно ударила по Майку. Он почувствовал, как невидимый панцирь, в который он заковал себя из-за стыда, даёт трещину, не выдерживая напора этой невозможной доброты.       Уилл замолчал, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, уплывая куда-то далеко — в те долгие, выжженные солнцем месяцы калифорнийского одиночества. В то время, когда он часами сидел перед пустым холстом, в бесконечных и отчаянных попытках нарисовать хоть что-то, что не было бы связано с Хоукинсом. С его прошлым. С его лучшим другом, который стал его первой — и, как ему казалось, самой безнадёжной — любовью.       — Просто… Я и сам долгое время не мог понять себя. Боялся. Думал, что это что-то неправильное, что-то сломанное во мне. — голос Уилла звучал тихо, но удивительно четко; чувствовалось, что каждое слово было выстрадано и пропущено через себя сотни раз. — Это был мой путь к… к принятию.       Он наконец снова посмотрел на Майка.       — Думаю, всё должно было случиться именно так. Мне нужно было пройти через это самому. Одному. Чтобы понять, кто я, и найти свой путь. Ты не виноват в том, что я должен был осознать сам, Майк. Ты не мог пройти это за меня.       Уилл говорил спокойно. Он звучал как человек, который нашёл в себе силы разжать пальцы и выпустить то, что причиняло боль. Он был искренне благодарен просто за то, что Майк стоит здесь, дышит, существует рядом. И от этой его готовности довольствоваться малым, от этого самоотверженного «отпускания» Майку стало почти физически больно.       — Главное, что ты до сих пор здесь, — добавил Уилл, и на мгновение его напускное спокойствие дало трещину. В самой глубине его зрачков вспыхнула робкая, незащищённая надежда. — И всё еще считаешь, что мы друзья.       Майк замер, глядя на него. Это «всё еще друзья» прозвучало для него как приговор и одновременно как спасательный круг, за который Уилл цеплялся из последних сил. Он вдруг осознал, насколько ничтожно мало Уилл просит у него после всего, что вынес. Просто дружбу. Просто право быть рядом.       Внутри Майка всё кричало о том, что слова «друзья» уже недостаточно. И глядя на эту незащищённость в глазах Уилла, он понял: если он сейчас скажет правду, он может либо окончательно спасти их обоих, либо разрушить ту хрупкую опору, которую Уилл так долго строил внутри себя.       И в этот момент внутри Майка что-то с оглушительным грохотом рухнуло и рассыпалось в пыль. Все пазлы последних лет, которые он так упорно пытался игнорировать, вдруг встали на свои места. Его глухое раздражение, когда Уилл казался слишком отстранённым; его подсознательные, бесконечные сравнения Оди с Уиллом — сравнения, в которых Оди всегда чего-то не хватало; та ярость, что закипала в нём при одной мысли, что кто-то может обидеть Уилла...       Всё это слилось в одну непоколебимую, ослепляющую истину. Он всегда верил, что в его жизни есть лишь одна неизменная константа, точка отсчета, без которой всё теряет смысл. Уилл Байерс. Его лучший друг. Человек, вокруг которого, сам того не осознавая, Майк выстроил всю свою вселенную.       Глядя на Уилла сейчас, Майк с ужасом и восторгом понял: он не просто боялся потерять друга. Он боялся потерять ту единственную силу, которая удерживала его самого от падения в бездну.       — Друзья? — выдохнул Майк, и его голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Нет уж… спасибо.       Уилл моргнул, его лицо мгновенно побледнело, и он инстинктивно сделал шаг назад, словно от физического удара. На его лице отразилось полное недоумение и та самая зарождающаяся, острая боль, которую Майк так боялся увидеть. Уилл, должно быть, решил, что Майк отвергает даже эту последнюю, жалкую кроху их связи. Что он окончательно ставит точку.       — Майк?.. — сорвалось с губ Уилла, и в этом единственном слове было столько надломленной мольбы, что Майк понял: он всё портит. Снова. Своей вечной неспособностью выразить то, что внутри.       Но Майк покачал головой, не отрывая от него взгляда. Он сделал шаг, затем ещё один, пока между ними не осталось около двадцати сантиметров.       — Я больше не смогу назвать это просто дружбой, Уилл. — прошептал Майк. — Я пытался. Честное слово, пытался. Втиснуть всё, что я к тебе чувствую, в этот маленький, удобный ящик с надписью «лучший друг». Но он всегда ломался. Он трещал по швам каждый раз, когда тебя не было рядом, когда я думал, что потерял тебя навсегда, когда слышал твой смех или видел, как ты сосредоточенно рисуешь.       Майк сглотнул, чувствуя, как от близости Уилла кружится голова, но не отступил ни на миллиметр.       — Когда ты сказал про «свой путь»… я понял. Мой путь… он всегда, с самого первого дня в садике, когда ты согласился со мной дружить, вёл только к тебе.       Он видел, как глаза Уилла расширились, наполняясь невероятным, болезненным изумлением. Уилл замер, боясь даже вздохнуть, словно любое движение могло разрушить этот момент, превратив его в галлюцинацию.       — Все те слова в фургоне… про то, что я — сердце группы, — голос Майка сорвался, превратившись в ломаный шепот. — Ты сказал, что Оди попросила тебя нарисовать это. Что она так чувствует. Но я говорил с ней, Уилл. Я всё знаю. Она ничего не просила.       Майк сжал кулаки, борясь с подступившими слезами.       — Это был ты. Каждое слово, которое ты тогда произнёс… это были твои слова. Это ты так чувствовал. Ты отдал мне своё сердце, спрятав его за её именем, чтобы мне было легче, чтобы я не испугался.       Он сделал ещё полшага, почти стирая те несчастные двадцать сантиметров между ними.       — Но правда в том, Уилл, что это ты — сердце. Не группы. Моё сердце. Ты всегда им был. И я был слишком слеп, слишком труслив, чтобы это увидеть. Чтобы признаться в этом даже самому себе.       Уилл стоял неподвижно, казалось, он перестал дышать. Его губы слегка приоткрылись, в глазах плескался целый океан эмоций — недоверие, надежда, страх, такая всепоглощающая жажда поверить, что на него больно было смотреть.       — Майк… — его имя на устах Уилла прозвучало как молитва, как вопрос, на который он не смел ждать ответа.       — Я люблю тебя. — выдохнул Майк, и эти три слова, такие простые и такие огромные, наконец сбросили с его души тяжесть. — Не так, как должен любить друга. А так, как… как любят дом. Любят ту единственную песню, которая всегда заставляет сердце биться чаще. Я люблю тебя, Уилл Байерс. И мне жаль только об одном — что я не понял этого годами раньше. Прости меня за всё это потерянное время.       Тишина, последовавшая за этим, больше не была тягостной. Майк видел, как по лицу Уилла скатилась одинокая слеза, прокладывая дорожку сквозь пыль Изнанки.       Он медленно, давая Уиллу время отпрянуть, если тот захочет, поднял руку. Пальцы его дрожали, когда он коснулся щеки Уилла. Майк провёл большим пальцем по скуле, бережно стирая солёную дорожку слезы, словно это было самое хрупкое сокровище в мире.       Уилл закрыл глаза, на секунду прижавшись щекой к его ладони, как будто хотел запомнить это ощущение на всю оставшуюся жизнь. По его лицу пробежала судорога — отголосок всей той боли, что он носил в себе в одиночку. А когда он снова открыл глаза, в них стояли настоящие, блестящие слёзы. Но это были слёзы облегчения. Впервые за долгое время взгляд Уилла не был затравленным или печальным; в нем светилось чистое, пронзительное облегчение.       — Правда? — прошептал он, и в этом коротком вопросе слышалось эхо всех тех лет, когда Уилл заставлял себя верить в обратное.       — Правда. — твёрдо сказал Майк. Больше не было места сомнениям. Ни в себе, ни в этом чувстве. Это было единственное, что имело значение в этом гибнущем, искажённом мире. Все страхи перед будущим, перед Векной, перед тем, что скажут другие, — всё это вдруг обесценилось перед лицом той истины, что сейчас пульсировала между ними.       Он наклонился. Медленно, позволяя Уиллу почувствовать его намерение, его решимость. Уилл не отстранился. Напротив, он замер в ожидании, его дыхание участилось, становясь прерывистым и горячим на фоне ледяного воздуха Изнанки.       Их губы встретились.       Это не было похоже на поцелуи с Оди — страстные, полные огня и трепета. Этот поцелуй был другим. В нём была горечь всех невысказанных слов, всех промелькнувших взглядов, всех моментов, когда они стояли рядом, но разделённые целой пропастью непонимания. В нём было отчаяние человека, который чуть не потерял самое главное из-за собственной слепоты, и огромное, всепоглощающее облегчение того, кто нашел это прямо на краю гибели.       Это был поцелуй подобно возвращению домой. Как глубокий вдох после долгого пребывания под водой. Мир вокруг — склизкие лозы, угрозы, смерть — всё это размылось, потеряло очертания и значение. Существовали только они двое на этой ржавой площадке. Теплота губ Уилла, его легкий, прерывистый вздох, его пальцы, которые медленно, неуверенно поднялись и вцепились в ткань жилетки Майка на его шее, будто боясь, что он сейчас исчезнет.       Майк почувствовал, как напряжение, сковывавшее Уилла годами, наконец начало таять. Он прижал его к себе еще крепче, стремясь передать через этот контакт всю ту нежность и любовь, которые он так долго держал в себе.       Когда они наконец отпрянули, чтобы перевести дыхание, их выдохи смешались. Изнанка снова ворвалась в сознание: вернулся низкий гул, та же давящая краснота и запах гнили, но теперь всё это казалось просто декорацией.       Уилл смотрел на него, и его глаза сияли, отражая не мертвенный свет Изнанки, а какой-то внутренний, собственный свет. На его губах играла улыбка — настоящая, широкая, пронзительно счастливая. Майк не видел его таким… Боже, казалось, целую вечность. С лица Уилла исчезла та вечная печать страдания и ожидания удара, которую он носил последний месяц. Сейчас перед Майком был тот самый Уилл, которого он знал и любил всегда — только теперь взрослый и цельный.       — Я тоже люблю тебя, — прошептал Уилл, и его голос больше не дрожал от страха. Он звучал как обещание. — Всегда. Только тебя.       Майк прижался своим лбом к его, прикрыв глаза. Ему казалось, что если они сейчас просто продолжат стоять так, держась друг за друга, то никакое зло в этом мире не сможет до них дотянуться. У них не было плана, у них не было гарантий, что они выберутся отсюда живыми, но впервые за всё время Майк чувствовал, что они уже победили.       Они стояли так — минуту или десять, потеряв счет времени в этом вакууме близости. Но сверху вышки, разнёсся резкий крик Нэнси, требующей, чтобы они поторопились. Реальность, жестокая и неумолимая, напомнила о неизбежности битвы.       Майк вздохнул, но не отпустил Уилла сразу. Он посмотрел на него, запечатлевая в памяти это новое, светлое выражение его лица.       — Нам нужно двигаться дальше, — сказал он тихо. Его голос снова стал твёрдым, но теперь в нём звучало что-то новое — спокойная, глубокая уверенность человека, которому есть за что сражаться. — У нас есть мир, который нужно спасти.       Уилл кивнул, и его пальцы сплелись с пальцами Майка.       — Теперь мы сделаем это вместе, — сказал Уилл. И в этих словах был не только план по спасению Хоукинса. Это было обещание на всё то «после», которое теперь, наконец, имело смысл.       Они обменялись последним быстрым взглядом — взглядом людей, которые нашли друг друга после долгого, изнурительного блуждания в темноте. По очереди они начали подниматься по лестнице, ведущей к вершине вышки. Но теперь, что бы ни ждало их впереди, они шли к этому не просто как друзья.       Они шли как одно целое. Как две половинки, которые после долгого блуждания в одиночестве нашли друг друга.