Выброшенный на свалку

Человек, выброшенный на свалку.

      Небо не просто затянуло тучами. Оно сшилось. Словно какие-то неведомые, великанские руки взяли все клочки свинцовой ваты, все обрывки грязного хлопка, все пепельные лохмотья облаков и сшили их в единое, сплошное, непробиваемое полотно. Оно было натянуто от самого края горизонта, где обычно таился рассвет или догорал закат, до острых макушек каменных башен Хокаге, до кончиков самых высоких сосен в окрестных лесах. Без единого зазора. Без малейшего просвета. Без намёка на те самые дымчатые, серебристые прорывы, которые иногда дают надежду, что где-то там, выше, всё ещё есть солнце. Ничего. Только монолитная, давящая серая масса, плотностью напоминающая не воздух, а воду на большой глубине, где свет уже не рождается, а лишь тихо угасает.       Это была не та облачность, что предвещает обычный дождь, обещая впоследствии чистоту и свежесть. Это было нечто иное. Гнетущая, низкая, почти осязаемая крышка гроба для всего мира. Она придавила собой дома, деревья, людей, мысли. Вогнала всё сущее в себя, заставила замереть в тяжёлом, влажном, безнадёжном ожидании. Воздух перестал быть воздухом. Он загустел, превратился в вязкий, тягучий сироп, в котором было трудно дышать. И пах этот воздух не просто предгрозовым озоном- чистым, резким, живительным. Нет. Его запах был сложным, гнетущим коктейлем. Озон смешался с пылью, поднятой ветром с ещё не заросших ран земли. С пеплом, который, казалось, никогда полностью не выветрится из лёгких города. С кисловатым запахом мокрой, давно не стиравшейся шерсти- запахом нищеты, заброшенности, постепенного увядания. Это был запах города, который отсыревает изнутри, вместе со стенами своих домов, вместе с душами своих обитателей, вместе с самой памятью о том, каким он был когда-то.       Потом пришёл ветер. Но не как предвестник очищения. Сначала он был тихим, ползучим, почти крадущимся. Он шевелил лишь самые кончики пожухлой, побуревшей травы на заброшенных газонах, заставляя её беспомошно кланяться в одну сторону, будто в немом поклоне невидимому господину. Потом он набрал силу. Стал порывистым, нервным, резким. Он загудел в натянутых телеграфных проводах, заставив их выть тонкой, высокой, тоскливой нотой. Он принялся скрипеть деревянными вывесками над лавками, которые уже не открывались так часто. Он швырял в стены домов целые охапки облетевших, мёртвых листьев- они шуршали по камню, как кости, как последние шёпоты ушедшего лета. И этот ветер нёс в себе не свежесть, не предвкушение грозы. Он нёс холод. Сырой, пронизывающий насквозь, цепкий. Тот холод, что не просто щиплет кожу, а впивается в самые кости, просачивается в суставы, в мозг, и остаётся там, как постоянный, ноющий резидент, напоминающий о себе при каждом движении, при каждой мысли.       И только потом, когда мир уже был полностью подготовлен, размягчён, подавлен- полилось.       Сначала- редкие, неспешные, невероятно тяжёлые капли. Каждая- размером с дробинку, с мелкую монету. Они падали с неба с глухим, отчётливым, почти металлическим стуком, шлёпаясь о серые камни мостовой, о ржавые железные крыши сараев, о пожухлую листву, ещё державшуюся на ветках. Каждая такая капля оставляла после себя тёмное, быстро расплывающееся, как чернильная клякса, пятно. Потом капель стало больше. Они зачастили, застучали, забарабанили. И вот уже это были не отдельные капли, а целые струи, потоки, сплетающиеся, переплетающиеся, сливающиеся в сплошную, густую, почти непрозрачную, серую, движущуюся пелену.       Это был не дождь. Это был ливень. Настоящий, неистовый, беспощадный, всесокрушающий. Вода лилась не просто сверху вниз, по законам физики. Она лилась будто со всех сторон сразу, гонимая обезумевшим ветром, который теперь выл по-настоящему, по-волчьи, завывал в водосточных трубах и тёмных подворотнях, гнул до хруста тонкие деревца, срывал с крючков и петель всё, что плохо держалось- вывески, горшки с увядшими цветами, забытые тряпки.       Шум был оглушительным. Абсолютным. Это был не просто звук. Это была звуковая стена, физическое явление, давящее на барабанные перепонки, на череп, на сознание. Рев ветра, похожий на гул гигантского, разгневанного зверя. Дробный, бешеный, хаотичный стук миллиардов капель по всему, что только есть на свете- по крышам, по асфальту, по листьям, по коже, по гробам на кладбище. Грохот воды, льющейся в переполненные, не справляющиеся сточные канавы- звук, похожий на далёкие, непрекращающиеся обвалы. Это был белый шум конца света. За этой звуковой стеной не было слышно ничего человеческого. Ни криков детей, ни смеха из таверны, ни даже отдалённого гула голосов с площади. Не было слышно даже собственных мыслей. Их приходилось выкрикивать внутри себя, надрывая внутренний голос, чтобы хоть как-то различить их в этом всепоглощающем хаосе.       Спустя неизвестное количество времени- дни? Недели? Месяцы? Время перестало иметь линейную форму, оно стало вязкой, бесформенной массой, похожей на эту грязь под ногами- Какаши снова пришёл.       Он не шёл целенаправленно. У него не было цели, намерения, желания. Его ноги, казалось, знали дорогу сами, без малейшего участия сознания, по какому-то древнему, животному инстинкту. Как старая, слепая лошадь, которая через метель, через буран, через полную темноту находит дорогу в родную, тёплую конюшню, потому что её кости помнят каждый камень, каждый поворот. Они принесли его сюда. На кладбище. На этот невысокий, продуваемый всеми ветрами холм, где земля на трёх отдельных участках была ещё свежей, рыхлой, неестественно чёрной на фоне пожухлой травы. Теперь, под этим ледяным, яростным ливнем, она превращалась в месиво. В жидкую, бурую, воняющую сыростью и гниением кашу, в которой тонули и размывались увядшие цветы, оставленные когда-то давно- вчера? позавчера?- безутешными руками.       Он стоял под дождём. Прямо под ним. Не искал укрытия под раскидистыми ветвями сосен, не прижимался к каменной стене ограды. Его длинный, чёрный, некогда презентабельный плащ намок насквозь за считанные секунды. Тяжёлые, мокрые складки прилипли к телу, обрисовав худые, почти бескостные плечи, впалую грудь, обвисли вокруг ног, мешая движению. Вода стекала с его мокрых, потерявших всякий блеск серебряных волос по лицу, по лбу, заливаясь в глаза, по щекам, по шее, за шиворот, под броник, ледяными ручейками пробегая по позвоночнику. Холод был пронизывающим, абсолютным, жестоким. Но он его не чувствовал. Вернее, чувствовал, но это ощущение было далёким, отстранённым, как бы не своим. Будто холодно было не ему, а какому-то другому человеку, за которым он наблюдал со стороны через толстое, мутное стекло. Его собственные нервы, похоже, умерли или отключились, передавая в мозг лишь смутные, искажённые сигналы о внешнем мире.       Он долго, неотрывно смотрел на землю. Не на небо, не на дождь. На землю. На три аккуратных, геометрически правильных, ещё не успевших обрости травой холмика, которые теперь под ударами струй превращались в три бесформенные, расползающиеся лужицы грязи. На три одинаковых, бездушных, выточенных из тёмного, полированного гранита памятника. Они были просты до безобразия. Никаких излишеств, никаких портретов, никаких аллегорических статуй. Просто вертикальные плиты. На них были высечены имена. Простые, лаконичные, чёрствые буквы, врезанные в камень навеки. Даты. Слишком короткий промежуток между ними. И под ними- короткие, ничего не значащие, штампованные, как на могилах всех павших солдат, фразы: "Герой Конохи". Они стояли холодные, мокрые, безжизненные, как и то, что лежало под ними. Камни. Только камни. Даже не люди. Даже не память. Просто указатели на пустоту.       И он думал. Или это думалось в нём само по себе, без его воли, под аккомпанемент этого водяного шума, в самом сердце хаоса стихии. Мысли были редкими, тягучими, как эта грязь, они не складывались в логические цепочки, а просто возникали и тонули, всплывали обрывками.       Вот бы отмотать время назад.       Мысль была не новой. Она приходила каждую бессонную ночь, каждый пустой час, каждую секунду молчаливого прозябания. Но сейчас, под этим ледяным, всесокрушающим душем, она обрела новую, почти физическую форму. Она стала навязчивой, как бред, как лихорадочная горячка. Она пульсировала в такт ударам капель по его телу.       Вернуться. Не просто вспомнить, не просто помечтать. А вернуться. Назад. В прошлое. Во плоти, в сознании, во всём. Не в какое-то великое, эпическое, судьбоносное событие, где можно было бы всё изменить одним махом. Нет. Эти мысли уже приходили и оказались бесплодными- слишком много переменных, слишком всё сложно, слишком велика машина войны.       В тот самый день. Ничем не примечательный. Дурацкий. Глупый. Совершенно живой день. Тот самый, когда всё было ещё.. не "хорошо". Слово "хорошо" предполагает оценку, осознание счастья. Нет. Всё просто было. Существовало. Дышало. Они все были живы. Это был факт, такой же естественный, как то, что трава зелёная, а небо- голубое. Шёл дождь. Но не такой, не этот леденящий ливень. Обычный, летний, тёплый дождь. Послевкусие только что закончившейся изматывающей, но по-своему приятной тренировки. Они были грязные, потные, уставшие, но довольные- чувствовали, как растут, как крепнут мышцы, как оттачивается мастерство. И Наруто, с его вечным, неистребимым, почти священным идиотизмом, вдруг остановился посреди большой лужи, брызги от его сапог разлетелись веером. Он раскинул руки, будто хотел обнять всё небо, запрокинул голову, подставив лицо тёплым струям, и заорал- не крикнул, а именно заорал, чтобы перекричать шум воды: -Эй, Какаши-сенсей! А давайте потанцуем! Прям тут! Под дождём! Сакура, Саске, присоединяйтесь! Давайте!       Сакура тут же фыркнула, покраснела до корней своих розовых волос, смущённо отшатнулась. -Наруто, ты совсем с ума сошёл! Мы же все мокрые и грязные!       Саске, стоявший чуть поодаль, брезгливо поморщился, как будто ему предложили пожевать тухлятину, и отвернулся, демонстративно скрестив руки на груди. Но Какаши, с его острым, подмечающим всё взглядом, уловил, как в самом уголке его строгих губ дрогнула тень чего-то- лёгкой усмешки, недоумения, может, даже крошечной, тайной искорки интереса. А сам Какаши.. Какаши тогда просто медленно, с преувеличенной усталостью покачал головой, лениво, сквозь зубы буркнул что-то вроде: -Не ребячься, Наруто. Иди уже, простудишься.       И продолжил идти, не оглядываясь, пряча под тканью маски ту самую, непроизвольную, тёплую улыбку, которую вызывала эта бессмысленная, живая, дурацкая энергия.       Вот бы вернуться.       И, вернувшись... Он бы не покачал головой. Он бы замер. Остановился как вкопанный. Повернулся бы к ним. И посмотрел. По-настоящему посмотрел на них. На мокрого, сияющего, как мокрая собака, но при этом излучающего такую мощную, почти осязаемую волну энтузиазма дурака Наруто. На смущённую, отводящую взгляд, но в глубине зелёных глаз тайно любопытствующую- "а что, если?"- Сакуру. На отстранённого, делающего вид, что его это не касается, но краем чёрного, проницательного глаза всё равно наблюдающего за происходящим Саске.       И он бы.. он бы сделал.       Он бы медленно, не торопясь, поднял руку к лицу. Ухватил бы за край тканевой маски. И снял её. Прямо там, под этим тёплым, живым летним дождём. Не в уединении, не в моменты смертельной опасности, а вот так, просто. Отбросил бы её в сторону, в лужу, не глядя. И тогда, глядя им прямо в глаза- в синие, бездонные, полные неукротимого огня и наивной веры глаза Наруто, в зелёные, ясные, внимательные и такие беззащитно-добрые глаза Сакуры, в тёмные, глубокие, как ночное небо, хранящие океан боли и силы глаза Саске- он бы сказал. Не лениво, не снисходительно, не с усмешкой. А весело. С тем самым тоном, тем самым голосом, которым он почти никогда не пользовался, потому что считал его слишком уязвимым, слишком "не своим": -А что, знаешь, Наруто... Идея, в общем-то, неплохая. Только ты, смотри, за ритмом следи, а то как всегда- начнёшь вразнобой, всех собьёшь.       И он бы станцевал. Не как шиноби, владеющий телом в совершенстве. А наивно. Неуклюже. Сбиваясь с такта. Без всякого стиля, грации или плана. Просто подбрасывая брызги ногами, шлёпая ладонями по лужам, кружась на месте под этими тёплыми, живительными струями, которые смывали бы с него не только грязь, но и годы одиночества, слои защиты, всю эту тяжёлую броню отстранённости. И он бы увидел. Увидел бы, как сначала на всех трёх лицах отразится полное, абсолютное, ошеломляющее недоумение. А потом... Потом как это недоумение на лице Наруто взорвётся диким, безудержным, заразительным до слёз смехом. Как Сакура, перестав смущаться, с хохотом, в котором будет и радость, и облегчение, присоединится, подхватив его за руку, и попытается повторить его нелепые движения. Как Саске, в конце концов, не выдержав, резко отвернётся, но его плечи будут предательски дёргаться от того смеха, который он отчаянно, но безуспешно пытается подавить, сдержать внутри, и от этого будет ещё смешнее.       И он бы танцевал. Пока у них не перехватит дыхание от смеха. Пока дождь не станет стихать, превращаясь в редкие, крупные капли. Пока они все трое, смеясь, толкаясь, обливая друг друга водой, не побегут, спотыкаясь, в сторону дома- сушиться, греться, продолжать этот день, эту жизнь. А он.. он бы остался. Остался бы до самого конца. Стоял бы один посреди опустевшей, залитой водой и солнечным светом, пробивающимся сквозь тучи, площадки. Под затихающим, шепчущим дождём. И смотрел бы на их удаляющиеся, прыгающие через лужи, обнимающие друг друга за плечи спины. И знал бы. Знанием, пронизывающим каждую клетку. Что они есть. Что они живы. Что они мокрые, грязные, смешные, безумные, счастливые и- самое главное- здесь. В том же мире, что и он. В том же настоящем. В той же реальности.       Пусть этот дождь- этот сегодняшний, холодный, пронизывающий до костей, бесконечный ливень- станцует вместе с ними за него. Там, в том прошлом, куда он не может вернуться. Пусть эти ледяные струи обнимут их тёплые, живые плечи вместо его окостеневших рук. Пусть прижмёт их к невидимой груди, к которой они никогда больше не прижмутся. Пусть поцелует в мокрые, смеющиеся макушки- Наруто в его жёлтую, Сакуру в её розовую, Саске в его чёрную. Пусть скажет за него то, что он никогда не говорил, потому что был глуп, слеп, закован в собственный страх: "Я вами горжусь. Вы- лучшее, что когда-либо случалось со мной за всю эту долгую, путаную, несчастную жизнь. Оставайтесь. Пожалуйста, оставайтесь всегда. Живите".       За него. Потому что он, здесь и сейчас, в этом промозглом, вымершем настоящем, уже не может. Он- пустая оболочка. Склеп. Колокол без языка. А дождь.. дождь ещё может. Он живой. Он- сила природы, стихия, которая льётся на весь мир без разбора, на живых и мёртвых, на прошлое и настоящее, на память и забвение. Пусть он сделает это. Пусть станет проводником, мостом, эхом того тепла, той нежности, той любви, которых больше нет в Какаши. Которых, возможно, и не было никогда в том количестве, в каком должно было быть, но которые теперь, в ретроспективе, кажутся единственно возможным смыслом всего.       Ведь он, Какаши, в воде не видит их лиц. Он смотрит в лужу у своих ног, в потоки, стекающие с памятника, в мокрые, тёмные камни- и отражения там нет. Ни его, ни их. Только рябь. Беспорядочная, нервная рябь, которая всё искажает, размывает, уничтожает. Их черты- очертания носа Наруто, разрез глаз Сакуры, линия брови Саске- расплываются в этой ряби, тают, исчезают, как будто их и не было никогда. Как будто они были лишь сном, миражом, игрой света и тени, которую теперь навсегда смывает этот всепоглощающий ливень. Дождь смывает не только грязь с гранитных плит. Он смывает саму возможность увидеть их. Даже как иллюзию. Даже как обман уставшего, жаждущего сознания. Он оставляет после себя только чистую, холодную, неумолимую пустоту.       Теперь он может только представлять. С закрытыми глазами, в кромешной тьме своей опустевшей комнаты, сквозь однообразный, усыпляющий шум ливня за окном. Вызывать из небытия, как жалкого фокусника, картинки, звуки, запахи. Запах мокрой земли после того летнего дождя. Звук их смеха, такого разного- громкого у Наруто, звонкого у Сакуры, тихого, сдавленного у Саске. Ощущение тёплых брызг на коже. Но даже эти воспоминания выцветают. Становятся плоскими, двухмерными, как старые, потёртые фотографии, с которых давно сошли краски. Они теряют объём, теряют запах, теряют жизнь. Они превращаются в схему, в голый сюжет, лишённый души.       Или он может смотреть на них на той самой, единственной, настоящей фотке. Неловкой, снятой наспех, дрожащей рукой. Они только что прошли какое-то испытание, все в царапинах и синяках, но довольные. Наруто стоит в центре, широко улыбаясь, показывая "V" двумя пальцами. Сакура приобнимает его за плечо, смеётся, закрыв глаза. Саске стоит сбоку, чуть отстранённо, руки в карманах, но в его глазах, прищуренных от солнца, нет обычной мрачности- есть лишь усталость и.. покой? А он, Какаши, стоит с самого краю. Не в кадре, а почти за его границей. Он смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, в пол-оборота, будто его уже тянет уйти, будто он здесь случайно, мимоходом. Эта фотка стоит у него дома. На пыльном комоде, в самой тёмной комнате. Рядом с другой. Совсем старой, потёртой по краям, чёрно-белой, времён его ученичества. Там он- маленький, щуплый, с большими, слишком серьёзными для ребёнка глазами, полными непонятной тоски. А вокруг него, обступив- Минато-сенсей с его вечной, солнечной улыбкой, Кушина-сан с её пламенными волосами, Обито, корчащий дурацкую рожу, Рин, смотрящая на них с нежным укором. Он в роли ученика.       Две фотографии. Два мира. Две потери, настолько всеобъемлющие, что между ними ничего не осталось. И между этими двумя снимками, этими двумя застывшими мгновениями- вся его жизнь. Которая теперь, при взгляде назад, выглядит не как путь, не как история, а как длинный, унылый, пыльный коридор между двумя наглухо запертыми, тяжёлыми дверьми. За одной дверью- свет, смех, тепло его детской команды. За другой- свет, смех, тепло его команды взрослой. А он всю жизнь провёл в этом коридоре, в полутьме, думая, что движется вперёд, а на самом деле просто метался между этими дверями, боясь то одну открыть до конца, то другую. И теперь обе двери захлопнулись навеки. И он остался в коридоре. В полной темноте. Навсегда.       Какаши побрёл. Ноги, тяжёлые, как из чугуна, сами понесли его с кладбища, спотыкаясь о размокшую, предательскую землю, потащили вниз по скользкой тропинке, потом по знакомым, но до неузнаваемости изменившимся, ставшим абсолютно чужими улицам Конохи. Ливень не утихал. Он не думал утихать. Он заливал всё, сметал всё на своём пути, превращал город в подобие гигантского, затопленного, заброшенного аквариума. Дома были как декорации, люди- как блёклые, медленные, равнодушные рыбы, плывущие куда-то по своим неведомым, никому не интересным делам, не замечая ни друг друга, ни его, этого странного, промокшего до нитки призрака, бредущего против течения.       И он вспоминал. Не целенаправленно. Воспоминания накатывали сами, как волны этого ливня, едва он проходил мимо определённых мест. Каждое такое место било в его память, в его душу, вернее, в то, что от неё осталось, как молоток по наковальне, высекая искры острой, пронзительной боли. Но боль была мгновенной. Искры тут же гасли, тонули в ледяной воде, которая лилась с неба и, казалось, лилась теперь из него самого.       Вот та самая, знакомая до боли тренировочная площадка номер семь. Теперь она пустая, заброшенная, залитая водой по самые уши. Лужи стояли точно на тех местах, где когда-то были выбоины от его ранних, неуклюжих, но таких отчаянных техник Чидори. Здесь когда-то... Нет, не "когда-то", это слишком абстрактно. Здесь он, Какаши Хатаке, будучи ещё ребёнком, почти таким же, каким потом станут его ученики, гулял с друзьями. С Обито и Рин. Они не "тренировались" в том смысле, в каком тренируются шиноби. Они играли. Весело, беспечно, по-детски глупо прыгали через эти самые кочки и ямы, смеялись до слёз, спорили до хрипоты, кто дальше кинет камушек в нарисованный на дереве круг. Здесь пахло не потом и кровью, а пылью, хвоей, нагретой солнцем смолой и детством. Здесь, на этой самой земле, он впервые, преодолевая свой врождённый, болезненный скепсис, почувствовал, что быть не одному- не так уж и страшно. Что рядом могут быть люди, на которых можно положиться, которым можно доверять спину. Теперь здесь пахло только мокрой, холодной глиной, гниющими листьями и всепоглощающим, абсолютным одиночеством.       Вот та самая тихая аллея, ведущая к зданию академии. Здесь он, уже взрослый, уже сенсей, уже носивший на себе груз множества смертей, ходил на задания со своими учениками. Самые первые, смехотворно глупые миссии ранга D. Поиск сбежавшей кошки. Уборка мусора. Он шёл сзади, уткнувшись в свою книжку, лишь вполуха слушая их бесконечные, ничем не примечательные, но такие живые препирательства: "Это ты виноват, дебил!"- "Сам дебил!"- "Заткнитесь оба, надоели". А они- шли впереди. Трое. Живые, громкие, настоящие, загораживающие ему весь горизонт. Он их тренировал прямо здесь, на этих самых, теперь голых и мокрых, деревьях. Показывал приёмы лазания без рук, ругал за невнимательность к деталям, за недооценку противника. Иногда- очень редко, скупясь, как скряга на золото- хвалил. Видел, как от одной его сдержанной "неплохо" у Наруто загораются глаза, как Сакура распрямляет плечи, как Саске чуть кивает, но в его взгляде читается удовлетворение. Он придавал им сил. Не физических, а тех, что внутри. Искал слова мотивации, которые не звучали бы фальшиво из его, такого циничного, уставшего от всего рта. Говорил банальности: "Настоящая сила- в защите того, кто тебе дорог". "Чтобы стать сильным, надо прежде всего захотеть защитить кого-то". Какая пошлость. Какая непроходимая, идиотская, дешёвая пошлость. И он, чертовски зная это, всё равно в неё верил. Потому что видел, как они в неё верят. Как эти слова зажигают в них тот самый огонь, который когда-то горел в Обито, в Рин, в самом Минато-сенсее. И теперь здесь... Теперь здесь только воет ветер в голых, чёрных ветвях, и дождь без устали, методично смывает последние, невидимые глазу следы их босых ног на этой самой пешеходной дорожке. Следы, которые, он знает, уже стёрлись навсегда.       Но время проходит. Оно неумолимо, как этот ливень. Оно не просто идёт- оно смывает. Следы. Запахи. Звуки. Лица. Оно уносит всё в какую-то чёрную, бездонную дыру, из которой нет возврата. И он, Какаши, снова бродит. Как тогда, в тот вечер после похорон. Но теперь он не бродит в ожидании, пока "это" кончится. "Это"- этот ливень, эта пустота, это небытие- уже никогда не кончится. Оно стало его постоянным состоянием, средой обитания. Он бродит, потому что бродить- это единственное, что ещё осталось из двигательных функций. Инстинкт. Бесцельное движение, имитирующее жизнь. Бродить и пассивно, сквозь водяную пелену, наблюдать, как мир, некогда полный для него смысла, цвета, привязанностей, голосов, превращается в набор пустых, безжизненных декораций. В чёрно-белый, беззвучный, залитый водой до самого края плёнки фильм, где у него нет ни роли, ни реплик, ни даже имени в титрах. Он- случайно попавший в кадр статист, которого режиссёр забыл выгнать.       Он остановился на каком-то маленьком, каменном мосту через узкий, теперь вздувшийся от дождя ручей. Опёрся мокрыми, закоченевшими руками о холодные, мокрые, скользкие перила. Посмотрел на горизонт. Туда, где в обычный, не дождливый день садилось бы солнце, окрашивая небо и воду в багрянец, золото и пурпур, устраивая ежевечернее, величественное представление. Сейчас там была только сплошная стена дождя и беспросветная, однородная серая мгла, в которой тонули очертания дальних холмов и лесов. Он смотрел на небеса, которые видел всё реже и реже. Потому что постепенно, неуклонно, почти полностью перестал выходить из дома. А зачем? Мир снаружи, как он с ужасающей ясностью понял- это просто увеличенная, более шумная, но оттого не менее пустая копия мира внутри его четырёх стен. Та же пустота. Те же немые тени. Тот же леденящий холод, исходящий не от предметов, а из самого пространства. Только здесь, на улице, ещё и этот оглушительный, бессмысленный шум, и эти люди, которые смотрят сквозь него, как сквозь прозрачное, но грязное стекло, не видя, не замечая, не узнавая.       Кажется, он пропустил что-то важное. Не в тот роковой, последний день войны. Не в моменты, когда мог что-то изменить на поле боя. Нет. Раньше. Гораздо раньше. В самой гуще той самой, обыденной, жизни, которую он так не умел ценить. Какую-то мелочь. Может, тот самый день, когда Наруто, сияя, как ёлочная игрушка, пытался рассказать ему о каком-то своём, пустяковом, но для него невероятно важном достижении- поймал больше всех рыбы, нарисовал менее криво иероглиф- а он, Какаши, отмахнулся, не отрываясь от книги, бросив через плечо: "Потом, Наруто. Сейчас не до этого". Может, когда Сакура, смущённо теребя кончик косы, спрашивала совета о чём-то личном, не связанном с делами шиноби- о подарке для родителей, о том, какое платье надеть на праздник- а он ушёл в сторону, отшутился чем-то плоским, оставив её одну со своим смущением. Может, когда Саске, уже после возвращения в деревню, молча, без слов, просто смотрел на него долгим, тяжёлым, вопросительным взглядом, ожидая какого-то слова, какого-то признания его выстраданного, окровавленного пути, его искупления- а Какаши так и не нашёл, что сказать. Промолчал. Кивнул. Отвернулся.       Он что-то забыл. Кого-то расстроил. Не со зла. Не из-за плохого отношения. Просто.. был собой. Тем, кем его сделала жизнь: закрытым, отстранённым, вечно прячущимся за тканевой маской на лице и за более прочной, невидимой маской на душе. Вечно с книгой в руках- не потому что так любил читать, а потому что книга была идеальной стеной между ним и миром. Он думал, что так безопаснее. Для них. Меньше привязанностей- меньше боли, если что. Для себя. Меньше открытости- меньше шансов, что увидят ту пустоту, тот хаос, что клокочет внутри. А оказалось, что эта "безопасность" была величайшей иллюзией. Настоящая опасность пришла с совершенно другой стороны, извне, в виде войны, и против неё все его барьеры, все его отстранённости оказались жалкими, беспомощными, абсолютно бесполезными. Он не уберёг их не потому что был слишком открыт, а потому что, возможно, был недостаточно открыт в тот самый момент, когда нужно было не техникой, а чем-то другим, более важным.       Но важно ли это теперь? Этот вопрос, беззвучный, повис в сыром, дрожащем от дождя воздухе, смешался с гулом воды, стал его частью. И ответ пришёл сам собой, холодный и безжалостный, как капли, стекающие за воротник: Нет. Не важно. Абсолютно не важно.       Потому что когда от заката и до рассвета- каждый день, каждый час, каждую секунду- миллионы сердец по всему огромному, безразличному миру, в других, чужих деревнях, в далёких, неведомых странах, бьются в последней агонии или просто тихо, незаметно для всех останавливаются... Когда миллионы пустынных лиц сгорают в прахе забвения, стираются из памяти живых, как надписи мелом на мокром асфальте... Какая, в самом деле, разница, расстроил ли он когда-то давно кого-то нечаянным словом или невнимательным взглядом? Какая разница, что он там пропустил, не додал, не досказал? Конец один и тот же. Всеобщее, великое, равнодушное ничто. Его личная, сокрушительная, казалось бы, вселенская трагедия- лишь микроскопическая, ничтожная пылинка в гигантской, безостановочной мясорубке мироздания, которая без устали, без перерыва, без смысла и цели перемалывает в фарш жизни, надежды, мечты, любовь, ненависть- всё, что делает человека человеком. Его боль не уникальна. Она шаблонна. Его горе- один из миллионов одинаковых экземпляров. И от этого осознания становилось не больно, а стыдно. Стыдно за свою эгоцентричную боль. И в то же время- ещё пустее.       Теперь Какаши не понимал, что творится внутри него. А может, и никогда не понимал. Он всегда, с самого детства, был сконцентрирован на внешнем. На выполнении миссии. На оттачивании техники. На холодном, расчётливом анализе ситуации. На простом, животном выживании. На том, чтобы быть достаточно сильным, быстрым, умным, чтобы не подводить тех, кто от него зависит. А внутри... Внутри всегда был тёмный, непроходимый, опасный лес. Лабиринт из не пережитых до конца потерь, не выплаканных слёз, не высказанных слов, не проявленных чувств. Лес, куда он боялся заходить, предпочитая обходить его по краю, делать вид, что его нет. Теперь этот лес выгорел. В один момент. От одной единственной, но чудовищной искры. Осталась только выжженная, чёрная, мёртвая равнина. Голая земля, покрытая пеплом и битым стеклом от разбитых иллюзий. И теперь эту равнину заливает этот вечный, холодный, безутешный ливень. И он стоит посреди неё. И не понимает: это состояние- спокойствие? Та самая, желанная отрешённость нирваны? Или это безумие, тихое, смиренное, не бьющееся в истерике, а замершее в полном ступоре? Или просто окончательная, тотальная апатия, паралич души? Или, может, это и есть та самая, окончательная смерть души, которая предшествует и предопределяет смерть тела? Когда тело ещё ходит, дышит, но в нём уже никто не живёт.       Он- как шаткая конструкция. Старый, покосившийся дом, из которого вынули, выдернули, выпилили все несущие балки, все опоры, всё, что держало крышу над головой и стены в вертикальном положении. Он ещё держится. По привычке. По инерции. По памяти камней о том, как им положено лежать. Но достаточно одного сильного, непредсказуемого порыва ветра- не этого, физического, а внутреннего, душевного. Одного неловкого, случайного прикосновения- не к телу, а к той единственной, оставшейся хрупкой струне в глубине. Одного неправильно заданного вопроса. И всё- вся эта бутафорская конструкция, вся эта имитация человека- рассыплется. Не с грохотом, а с тихим, жалким шелестом. Рассыплется в мелкую, беспомощную пыль. В ту самую жидкую, холодную грязь, что сейчас хлюпает у него под сапогами. И смоется в сточную канаву, как всё ненужное, чтобы никто и никогда не смог собрать эти обломки обратно.       И вот, словно сама судьба решила проверить эту теорию, кто-то прошёл мимо. Чей-то неясный, расплывчатый силуэт мелькнул сквозь густую, колышущуюся пелену дождя. Остановился в паре шагов. Присмотрелся. Это был человек в длинном, непромокаемом плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. Знакомый? Коллега? Бывший подчинённый? Просто прохожий, узнавший его по силуэту? Неважно. В этой пустоте все лица сливались в одно безликое пятно.       Голос, глухой, приглушённый всепоглощающим шумом ливня, пробился сквозь воду: -Какаши? Боже, что ты тут стоишь... Как ты? Как дела?       Вопрос. Самый обычный, житейский, ритуальный, бессмысленный в своей повседневности вопрос, который люди бросают друг другу, даже не ожидая честного ответа. "Как дела?" Какаши медленно, будто с огромным усилием, повернул к нему голову. Вода с мокрых прядей волос стекала по его щеке, с подбородка, капала на уже промокшую насквозь куртку. Его глаза, пустые, мутные, лишённые всякого выражения, встретились с парой глаз под капюшоном- наверное, в них читалось ожидание, вежливое участие, а может, даже искренняя, но быстро гаснущая тревога.       И Какаши открыл рот. Губы, побелевшие от холода и онемевшие, едва шевельнулись. Горло скрипнуло, будто давно не смазанный механизм. И он сказал. Негромко, но отчётливо, с какой-то совершенно плоской, монотонной, лишённой всяких эмоциональных модуляций интонацией, будто голос синтезатора: -Заебись...       Слово, грубое, неприкрытое, вырвалось наружу и повисло в воздухе между ними, смешалось с мириадами падающих капель и упало к их ногам, чтобы быть тут же затоптанным в грязь. Чужак наклонился, приставил ладонь к уху, переспрашивая, не расслышав сквозь оглушительный грохот стихии: -Чего? Что ты сказал?       И Какаши, не меняя выражения своего лица, повторил. Чуть громче, но с той же самой, мёртвой интонацией, будто зачитывал давно заученную, ничего не значащую строку из скучного, бесконечного административного отчёта: -Всё нормально, говорю.       Человек в плаще, кажется, хотел что-то ещё сказать. Спросить, не заболел ли он, не нужно ли помощи, не зайти ли куда обсохнуть. Но его взгляд уловил, встретил, упёрся в этот пустой, стеклянный, ничего не выражающий и в то же время говорящий обо всём взгляд Какаши. Взгляд, в котором не было ни призыва, ни отчаяния, ни даже усталости- была только пустота. И этот взгляд был красноречивее любых слов. Он говорил: "Отстань. Уйди. Здесь никого нет. Некого спасать". Чужак замялся. Неуверенно, почти виновато кивнул. Поправил капюшон, будто прячась от этого взгляда. Пробормотал что-то невнятное вроде "Ладно... Береги себя"- и пошёл дальше, быстро ускоряя шаг, почти бегом растворяясь в серой, движущейся завесе дождя, как будто убегая от призрака.       Какаши снова остался один. С этими двумя фразами, которые он только что произнёс. "Всё нормально". Ложь. Самая обыкновенная, бытовая, социально приемлемая, никому не нужная ложь. Та, что поддерживает иллюзию, что мир в порядке, что люди справляются, что жизнь идёт. Но и правду сказать он не мог. Потому что правды, в общепринятом понимании, не было. Не было истории "мне плохо". Не было сюжета "я страдаю". Была пустота. А пустоту нельзя описать словами. Слова "плохо", "ужасно", "невыносимо", "я умираю", "я сломлен"- все они ещё предполагают чувство. Наличие субъекта, который оценивает своё состояние, который страдает. В пустоте же нет ни субъекта, ни оценки, ни страдания. Там ничего нет. Поэтому единственное точное, честное описание- "нормально". Состояние "нормы". Нулевая отметка. Нейтральная точка. Не жив и не мёртв. Не счастлив и не несчастен. Просто.. есть. Как камень. Как этот мокрый гранит памятника. Как эта лужа.       Просто теперь он- человек, который больше не спит по ночам. Не потому что мучается кошмарами, в которых снова и снова видит их мёртвые лица, слышит их последние крики. Кошмары были бы милостью. Они бы означали, что в нём ещё что-то чувствует, боится, страдает, цепляется за жизнь, пусть даже через боль. Нет. Он не спит, потому что сон- это уход от реальности. Погружение в иное состояние сознания. А какая, в сущности, разница между его нынешней, явичной реальностью и самым чёрным, самым страшным сном? Никакой. И там, и там- одна и та же пустота. Одно и то же отсутствие света, звука, смысла. Так зачем тратить силы, энергию, ресурсы организма на переход из одной идентичной пустоты в другую? Это бессмысленно. Поэтому он просто сидит. В своей тёмной, холодной, немой комнате. Сидит у окна, в кресле, которое давно приняло форму его тела. И смотрит, как дождь- тот же самый, вечный- стекает по стеклу, рисуя такие же бессмысленные, постоянно меняющиеся, но никуда не ведущие узоры, как и его собственные, застывшие мысли. И ждёт утра. Не потому что утро принесёт облегчение, надежду, изменение. Нет. А потому что утро- это просто смена декораций. Серое, светлеющее небо на смену чёрной, глухой ночи. Ливень, возможно, ослабнет до моросящей, противной измороси. И тогда он, по инерции, встанет. Наденет тот же мокрый плащ. Выйдет. И снова будет бродить. И снова будет приходить сюда, на кладбище. И снова будет смотреть на могилы, на пустые, залитые водой места их былой жизни, на своё собственное, безликое, искажённое рябью отражение в лужах, в которых никто не отражается.       Он- призрак. Самый что ни на есть настоящий. Призрак, застрявший в мире живых, который больше не нуждается в нём, не замечает его, проходит сквозь него. И дождь, этот бесконечный, холодный, однообразный ливень- единственное, что ещё может его по-настоящему коснуться. Единственная стихия, которая ещё признаёт его существование, общается с ним на своём, непонятном языке ударов и струй. Единственное, что ещё имеет с ним какую-то связь. Он льёт на него, смывая соль высохших, так и не пролитых, окаменевших внутри слёз. Смывая дорожную пыль и пепел с его плаща. Смывая память, саму возможность вспомнить о том, что когда-то, в другом времени, под другим дождём, мог быть танец. Беззаботный, глупый, живой.       Но танца не будет. Никогда. Остался только ливень. И человек под ним. И тихий, беззвучный, навсегда застрявший в горле ответ на вопрос, которого, по большому счёту, уже никто и не задаёт, да и не задаст никогда:       "Заебись. Всё нормально. Я просто человек, который больше не спит по ночам".