Выздоравливайте, бригадефюрер

      был поздний ноябрьский вечер, скорее уже ночь, за окном шёл мелкий дождь, смешанный со снегом. Шелленберг сидел за столом в своём номере стокгольмского отеля, подводил промежуточные итоги переговорам. Британцы переговоры затягивали, поэтому пришлось приступить к зондированию новых направлений. Впереди оставался всего один день в Швеции. Он далеко не в первый раз вёл переговоры, но сегодняшний день казался невыносимо сложным, сложно было даже сейчас, когда нужно было просто составить заметки о будущих перспективах и о том, что уже достигнуто.       Буквы перед глазами поплыли, Шелленберг откинулся на спинку кресла, растирая виски, все звуки, включая тихое тиканье часов отдавались болью в голове. «Всего лишь лёгкое недомогание - подумал он - нужно просто сосредоточиться на работе», Шелленберг взял сигарету, поджёг её, но после первой же затяжки закашлялся до боли в рёбрах. Бросило в жар, он почти рефлекторно дотронулся до своего лба - ожидаемо, температура оказалась высокой. Так как температура не освобождает от обязанностей, он вернулся к документам. Он не заметил, когда усталость окончательно взяла вверх, проснулся только утром от того, что тело бил озноб. Через 10 минут он сидя на кровати, смотрел на градусник - 39.5, он зажмурился, снова открыл глаза, температура не менялась. Он позвонил на вестибюль отеля, сказал принести жаропонижающие и воду. «Простудился... не вовремя, очень не вовремя, но сейчас это не важно, сейчас главное закончить переговоры, а потом я вернусь в Берлин и можно будет отлежаться пару дней... часов... если повезёт» - думал Шелленберг, пока собирался, пытаясь сдерживать кашель.       Переговоры прошли как в тумане. Кабинет плыл перед глазами, смысл слов то и дело ускользал, и тогда приходилось задавать уточняющие вопросы. В какой-то момент он заметил, что один из шведов странно на него смотрит. - Вы хорошо себя чувствуте? - спросил он Шелленберга - Благодарю за беспокойство, акклиматизация, можем продолжать. Переговоры закончились через полтора часа. Он вышел в коридор, убедившись, что рядом никого нет, опёрся рукой о стену, чтобы переждать головокружение.       В самолёте он писал отчёт о переговорах, рейс Стокгольм-Берлин давал ему несколько часов, которые можно использовать для работы. Температура, кажется только росла, в глазах темнело, сосредоточиться на чём либо было невозможно. Именно сейчас Шелленберг вспомнил: «Гиммлер запретил публиковать мои фотографии, а значит можно поспать в самолёте и не бояться, что кто-то узнает начальника разведки в уставшем пассажире». Он провалился в забытье как только закончил эту мысль. В соседнем кресле сидел его адъютант, но не вмешивался. Шелленберг проснулся минут через 20 от собственного кашля, влажного и мучительного. Он отвернулся к иллюминатору и прикрылся платком. Адъютант, до этого молчавший, беспокойно на него посмотрел - Бригадефюрер, вы в порядке? - Простудился Он пытался убедить и самого себя в том, что всего лишь простужен, и аргументы про то что сейчас все болеют, а вирус он мог подхватить где угодно, даже непосредственно в РСХА, были бы вполне убедительными, если бы в груди не сдавливало при каждом вдохе. Откашлявшись, он невольно заметил на платке зеленоватые следы мокроты с разводами какого-то ржавого оттенка.       Он вышел из самолёта под холодным ноябрьским дождём. В аэропорте его ждал служебный автомобиль. - Домой? - спросил Шелленберга шофёр - В РСХА. На дорогу туда и обратно он бы потратил по меньшей мере час, что ему казалось недопустимым.       Они приехали на Принц-Альбрехт-штрассе к четырём часам дня. Зайдя в здание, он рефлекторно зажмурился - яркий свет в приёмной РСХА бил в глаза и казалось, что голова буквально раскалывается. По той же причине в кабинете он обошёлся только настольной лампой. Доклад Гиммлеру о результатах переговоров был назначен на завтра в 8 утра. До этого момента нужно было закончить отчёт по Швеции и разобраться с накопившимися документами. Впереди был весь вечер и ночь, так что это представлялось возможным.       Шелленберг сидел над документами, параллельно вслушиваясь в своё хриплое дыхание, даже под действием жаропонижающего температура падала всего на час, в лучшем случает два, он понимал что это точно не простуда, но это сейчас не значило ничего. В конце 1940-го он вернулся из командировки больным, в результате слёг на несколько месяцев. Второй раз этого было нельзя допустить. Нет. Особенно сейчас. Кальтенбруннер, Мюллер, Риббентроп, они только и ждут его слабости... Хорошо, что Абвера уже нет, но отдел всё равно оставлять нельзя.       Он поймал себя на том, что уже 10 минут смотрит на документы, не понимая смысла слов. Он посмотрел на часы - одиннадцать часов (непростительно рано в его восприятии), но почему-то нещадно клонило в сон «Нужно просто сосредоточиться, это не сложно - сказал он себе - просто нужен ещё кофе, чтобы успеть всё закончить».       Через несколько минут в кабинет зашёл адъютант с кружкой кофе, поставил её на стол. Шелленберг вдохнул, чтобы что-то ответить, но тут же зашёлся кашлем, влажным и хриплым, который никак не прекращался, будто лёгкие пытались вытолкнуть весь кислород, который когда либо в них поступал. - Вам бы поберечь себя, бригадефюрер. - Вас это не должно касаться. На сегодня свободны. Адъютант отошёл от стола и направился к двери, перед выходом он развернулся на 180 градусов. - Хайль - Не кричите, и так голова болит. - прервал его Шелленберг.       Расчет оказался верным, кофе помог ровно на столько, чтобы дописать отчёт. Почерк становился мелким и неразборчивым, текст плыл перед глазами. Он поставил точку, за окном было совсем темно - третий час ночи, в глазах окончательно потемнело. Он очнулся утром, уткнувшимся головой в одну из папок на столе и чувствующим себя ещё более разбитым, чем вчера. В висках стучало, температура 39,8. Шелленберг встал и пошёл собираться, как бы плохо ему не было, нельзя, чтобы кто-либо это заметил, тем более Гиммлер, а значит на докладе необходимо выглядеть идеально.       До кабинета Гиммлера идти нужно было всего несколько минут, коридор плыл перед глазами, а в середине этого недолгого пути вовсе пришлось остановиться, чтобы отдышаться.       Он зашёл в кабинет Гиммлера, многое там имело оттенок мистицизма, который никогда не привлекал Шелленберга, для него это было формальностью, которую нужно исполнять. Он приступил к докладу, говорить длинными фразами было сложно - сбивалось дыхание, но перефразировать всё во время доклада не позволяла температура. Приходилось часто прерываться, в эти моменты он начинал считать свой пульс, чтобы оставаться в сознании. Гиммлер оторвался от бумаг и перевёл взгляд на Шелленберга, бледного с неровным лихорадочным румянцем на скулах, но ничего не сказал.       Дыхание окончательно сбилось, пришлось несколько раз откашляться. Дальше доклад шёл в целом нормально, за исключением того, что приходилось импровизировать, изменяя предложения так, чтобы они были максимально короткими.       Когда доклад закончился, Гиммлер, не поднимая глаз от бумаги сказал: «Вы болеете, Шелленберг» - Лёгкая простуда, рейхсфюрер, не влияет на работоспособность. Гиммлер перевёл взгляд на него, лихорадочно блестящие глаза сказали прямо противоположное. -Вы отправляетесь домой, к вам придёт мой личный врач, осмотрит вас.       Дорогу домой Шелленберг помнил смутно из-за температуры. Он зашёл в пустую квартиру. Первым делом принял аспирин и, когда температура поползла вниз, сел за работу - оставались неразобранные документы.       Через час пришёл Гебхардт. Шелленберг открыл дверь, когда был ещё в форме - не успел переодеться по возвращении. «Рейхсфюрер велел вам лечиться» - сказал Гебхард, проходя в квартиру. Шелленберг не ответил. Ему измерили температуру, послушали лёгкие, Гебхард отстранился: «Левосторонняя пневмония, крупозная. Будем лечить сульфидином, принимать каждые 4 часа, соблюдать постельный режим, не работать и категорически не курить. Через две недели должно стать легче.»       Шелленберг не выполнял предписания: как только Гебхард ушёл, он снова взял папки, только сел не за рабочий стол, а в глубокое мягкое кресло. Через 15 минут в висках начало стучать, а буквы поплыли перед глазами, пришлось принять ещё аспирин и перебраться с документами в кровать. Он сам не заметил, как заснул, проснулся близко к полудню, мокрый от пота - ночью температура поднялась ещё выше. Преодолевая головокружение, он встал и пошёл в душ, там пришлось стоять и не поддаваться желанию сползти по стене на пол. После он заварил кофе и снова взялся за документы.       Около двух часов пришёл Гебхард. - Вы не отдыхаете, бригадефюрер. - Я лежу. - Вы работаете, а вам нужен покой. Шелленберг вздохнул и отложил документы. Гебхард послушал лёгкие, измерил температуру, сделал какие-то записи о состоянии Вальтера и ушёл. Так продолжалось ещё несколько дней. На четвёртый день он почувствовал себя лучше: температура упала до 38.7, он снова начал работать в почти привычном темпе.       Он принял сульфидин и сел за работу. По приказу Гиммлера ему доставляли только некоторые документы: во-первых, самые срочные и важные, а во-вторых, предназначенные для аналитики, чтобы Шелленберг оставался в курсе событий. Сейчас был второй вариант, значит всё должно было быть просто, но через полчаса желудок так скрутило, что оставалось только согнуться, уткнувшись головой в стол и ждать, когда всё пройдёт - побочный эффект.       Так продолжалось несколько дней: шелленберг принимал лекарство и садился за работу, так продолжалось до вечера. Гебхард был недоволен: - Вы не лечитесь, бригадефюрер. - Мне уже лучше. Я выздоравливаю. - Вы не сможете вылечиться от пневмонии за неделю, а не прошло даже её. Шелленберг знал, что не сможет, но он не мог и игнорировать работу.       Он перестал принимать сульфидин, вернее он хотел его принимать,. но сначала курьёр привёз новые документы, потом поступил звонок из управления и так далее. Через несколько дней в таком темпе ему снова стало хуже, температура скакала: утром 38 и 5, к полудню поднималась выше тридцати девяти, а к вечеру была уже под 40. Боль в груди усилилась, хрипов стало больше, вернулась слабость и он снова работал в постели.       Гебхард доложил Гиммлеру о том, что Шелленберг не лечится. На следующий день в дверь постучали. Шелленберг пошёл открывать. На пороге стоял адъютант, он поднял глаза на своего начальника, бледного, в халате, приглаживающего рукой волосы. Адъютант сделал вид, что не видит ничего необычного.       - Рейхсфюрер приказал следить за вашим выздоровлением и докладывать ему обо всём. Адъютант протянул Шелленбергу приказ с подписью Гиммлера. Прочитав, Вальтер пошёл обратно вглубь квартиры, махнув рукой, чем дал понять адъютанту, что можно заходить. Шелленберг снова сидел за документами, адъютант подошёл к столу и поставил на него термос.       - Что это?       - Чай с мёдом. Я решил, что вам не помешает.       - Понял. К чаю он так и не притронулся: из-за температуры профессиональная паранойя стала только сильнее, хотя адъютант, судя по годам, проведённым рядом с Шелленбергом, не собирался его отравлять, да и не хотелось.       Адъютант стоял в углу комнаты, смотрел, как Шелленберг что-то пишет и кашляет в кулак. «Садитесь. раз вы здесь надолго» - сказал Шелленберг, не отрываясь от документов. Адъютант сел.       через три часа пришло время принимать сульфидин, который опять оказался забыт из-за срочного звонка из управления.       Адъютант приходил днём, Гебхард утром и вечером, проверял температуру, слушал лёгкие, записывал что-то. Ещё был курьер, он приносил и забирал документы и заодно привозил еду из столовой при РСХА.       К еде Вальтер не притрагивался: из-за интоксикации и сульфидина ужасно тошнило. Это была ещё одна причина недовольства Гебхарда: «Вы не даёте своему организму энергии, чтобы бороться с инфекцией»       Через 5 дней в таком режиме Шелленберг слёг окончательно. Сил не было ни на что, но он заставлял себя хотя бы читать документы, лёжа в постели. Температура росла, дышать становилось труднее. Он курил, чтобы отвлечься от этого и сосредоточиться на работе, от этого становилось хуже, кашель мучил ещё сильнее, а слабость и не думала отпускать.       На шестой день он обнаружил на своих руках мелкую красную сыпь. Гебхард сказал, что это нормально, аллергия на сульфидин бывает в 7% случаев, но легче переносить её от этого не становилось.       Он перестал мерить температуру, она всё равно упрямо ползла вверх, несмотря на все меры. Оставалось ждать, пока начнёт работать сульфидин, забывшись за работой.       В один день адъютант, придя к Шелленбергу, обнаружил своего начальника лежащим поверх одеяла, глаза были открыты но как казалось ничего не видели, он что-то говорил, кажется на немецком и на английском. Адъютант подбежал к кровати, на тумбочке он увидел градусник, сунул его подмышку Вальтера и ужаснулся: ртутный столбик почти моментально достиг отметки 41 и 2. Адъютант сразу же набрал номер Гебхарда: «приезжайте скорее, у него температура за 41, бредит» адъютант положил Шелленбергу на лоб полотенце, смоченное холодной водой. Взял своего начальника за руку и начал считать пульс - быстрый и слабый.       Гебхард приехал через 20 минут. сделал Шелленбергу укол, поставил капельницу. «Если через полчаса температура не упадёт, будем говорить о необратимых последствиях. Я буду настаивать на госпитализации» Адъютант с тревогой посмотрел на Вальтера, который всё ещё метался в бреду.       Через 15 минут температура начала падать. Медленно: сначала 40.7, потом 40, потом, наконец 39 и 5. Он в первые за день осмысленно окинул взглядом комнату. Слабость была такой, что сложно было даже немного приподняться на кровати. «Вы должны быть благодарны своему адъютанту. Можете считать, что он спас вам жизнь». Шелленберг кивнул, не зная, что ответить.       В этот раз Гебхард слушал лёгкие дольше, чем обычно. «Правое лёгкое тоже поражено. Теперь будем лечить двустороннюю пневмонию. Вы понимаете, что это значит?» - Что мне придётся лежать на неделю дольше. - Это значит, что ваш организм не справляется и не может локализовать инфекцию. - Гебхард отстранился и продолжил - вы не спали, забывали про сульфидин, курили, не ели. Вы ещё болели незадолго до пневмонии? Шелленберг вспомнил: недели четыре назад был небольшой насморк и слегка першило в горле, он даже не заметил когда всё прошло. - Значит организм уже потратил энергию на борьбу с предыдущей инфекцией и теперь ему сложнее. А ещё мог повредиться эпителий. Теперь понимаете, почему вы так тяжело болеете? - Понимаю.       Гебхард ушёл, а через два часа к дому подъехал служебный автомобиль. В комнату зашёл Гиммлер (адъютант открыл дверь и теперь стоял рядом) - Оставьте нас - сказал Гиммлер Адъютант вышел. Гиммлер подошёл к окну и открыл его, в комнату ворвался холодный воздух, но Гиммлер остался у окна, стоя так, чтобы воздух шёл от него к Шелленбергу, а не наоборот. - Вы понимаете, что то, что вы делали - это полный идиотизм, Шелленберг? - Так точно. - Гебхард мне обо всём докладывал. Так вот, если вы продолжите свои действия, я лично прикажу отправить вас в лазарет под конвоем. не говоря ничего Гиммлер забрал пачку сигарет, положил её в карман. Из него же он достал флакон с дезинфицирующим средством и чательно обработал руки (у Гиммлера была мизофобия). - Вы меня поняли? - Понял. - Хорошо. Выздоравливайте, бригадефюрер. Гиммлер ушёл так же быстро, как и появился.       Следующее две недели он лечился, как полагается. Спал сколько нужно, не работал, Гебхард перевёл его на капельницы с сульфидином. На 14 день Шелленберг связался с Гиммлером, последний разрешил вернуться, ему, всё же нужен был работающий начальник разведки.       Он стоял перед зеркалом и смотрел на себя: похудел килограммов на 5, китель висел мешком, под глазами залегла синева.       В тот же день он вернулся в РСХА, зашёл в свой кабинет и сел за документы. Он всё ещё кашлял, быстрее уставал, а температура держалась на отметке 37 и 5, Гебхард называл её субфебрильной, а Шелленберг терпимой. Всё же всё встало на свои места.