Предновогодняя катастрофа

Говорят, раз в году есть то самое время, когда можно загадывать желания и искренне верить, что они сбудутся. Дилюк желаний не загадывал. Да и на чудо надеяться ему никогда не приходилось. Тем более не могло это зависеть от того, есть снег за окном или нет. Снег — это замерзшая вода, а не волшебная пыль.  Зимнее волшебство туда же. Просто выдумка хитрых маркетологов, что из года в год умудрялись продавать людям новые, «более энергоэффективные и яркие» гирлянды на ёлку. Простые истины Дилюк понял быстро и разложил по полочкам в сознании, как конспекты перед сессией. Мечты сбываются, когда ты сам работаешь над их исполнением. Экзамен сдаётся, когда ты выучил все билеты. Победа в турнире возможна, когда тренировался до последнего, чтобы её заслужить. Декабрь — обычный месяц, Новый Год — такой же день, только после полуночи больше цифр сменится на календаре. Логично, фактологично, неоспоримо.  В Санту Дилюк тоже не верил. Он прекрасно помнил тот рождественский день. Прыгающую от восторга маленькую Барбару и себя с Джинн, стоящих чуть сбоку. Дилюку тогда было всего семь. А он уже прекрасно видел — видел собственными глазами! — как из-за угла гостиной, пряча мешок с подарками, крался его отец с фальшивой синтетической бородой на резинке. Как вообще можно было принять его за настоящего Санту Клауса? Джинн верила. Барбара верила. А Дилюк с тех пор знал: магия — это хорошо поставленный спектакль.  От мыслей его отвлёк огонёк гирлянды на окне, ударивший прямо в зрачок. Он резко отвернулся, может быть, от внезапной вспышки, а может, от горького осознания, что сам стал заложником проклятых маркетологов. И всё потому, что отец настоял с непоколебимой родительской логикой: «Как это ты не будешь украшать комнату к праздникам? Это же традиция». Гирлянда мигала раздражающе-ритмично, как предупреждающий сигнал. План-случайность-бедствие.  Дилюк встряхнул головой, с усилием отгоняя странный поток сознания. Но с другой стороны, лучше уж думать о реинкарнации Санты в теле его отца, чем о собственной, абсолютно идиотской нервозности перед сегодняшним вечером. Эта нервозность была иррациональной, а значит станет для него слабостью. Он проверил список в голове: теплая одежда — надета, деньги и ключи — в кармане, подарок для обмена — упакован. Всё по плану. Вот только план не предусматривал этого ёкающего под ложечкой чувства, будто он собрался не на дружескую вечеринку, а на какое-то... романтическое свидание.  И именно в этот момент Дилюк осознал главную катастрофу дня. Он уже опаздывал.  Телефон на столе отчаянно завибрировал, подпрыгивая на деревянной поверхности. На всплывающем уведомлении появилось сообщение из общей беседы от Джинн. Её аватарка — она в дурацкой новогодней шапке с оленьими рогами — казалась сейчас символом неизбежного суда. Ребяятки, мы с Лизой подъезжаем к центру. Как у вас дела? Все живые?  Новый Год и Рождество были праздниками семейными. Мало кто из друзей имел возможность прийти на вечеринку в канун праздника. Самого Дилюка отец вряд ли бы отпустил куда-то в новогоднюю ночь. Поэтому идея собраться в нейтральный день двадцать седьмого декабря (сегодня), стала идеальным решением для всех.   Они договорились встретиться в пять на центральной площади. Мельком взглянув на часы, Дилюк с холодным ужасом понял, что абсолютно никак не успеет оказаться там в 17:00, только если прямо сейчас не изобрести мгновенный телепорт или не научиться материализовываться в нужной точке пространства силой воли. Часы упрямо и беспощадно показывали без десяти минут пять. Десять минут... на дорогу, которая в лучшем случае занимала двадцать пять.  Стиснув зубы, Дилюк разблокировал смартфон, нажимая на уведомление. На экране высветился оживившийся после сообщения Джинн чат под вызывающе-неопределённым названием «Типа новогодняя тусовка» на пятнадцать человек. Последние сообщения пестрели смайликами и вопросами о месте сбора.  Предельно честно, почти с вызовом, Дилюк написал:

Я еще дома. Опаздываю.

 Он представил, как где-то в городе Джинн схватилась за сердце с криком: «Рагнвиндр, предатель!», а Лиза невозмутимо пришлёт ему в ответ плачущий смайлик. Читать ответный шквал сообщений Дилюк уже не стал, зная о том, как яростно, почти религиозно, Джинн ненавидела опоздания. Но раньше он себе такого никогда не позволял. Был эталоном пунктуальности, тем человеком, на которого можно было ставить будильник. Сегодня же... сегодня с ним определенно что-то было не так. Что-то, что начиналось с легкого покалывания в груди при мысли о предстоящем вечере и заканчивалось полным крахом его железной дисциплины.  Бросив телефон на кровать, оставив экран незаблокированным и уязвимым для нарастающего потока негодования, Дилюк спешно поднялся. Его движение было резким, почти паническим. Он провел рукой по волосам, только что аккуратно высушенным и уложенным, и теперь снова взъерошил непослушную медь прядей. В зеркале на него смотрел не собранный отличник, а слегка растерянный парень с яркими, выдавленными тревогой глазами. Он поймал свое отражение и на секунду замер.  «Просто цифры, — сурово напомнил он себе. — Просто смена цифр на календаре».  Но почему-то сердце стучало так, словно отсчитывало последние секунды до чего-то гораздо более важного.  Ведь сегодня Дилюк планировал сделать кое-что выходящее из ряда вон. Абсолютно. То, о чём и думать было страшно, не то что планировать. Но по-другому он уже не мог. Эти мысли копошились в голове, навязчивые и назойливые, волновали до дрожи в кончиках пальцев, почти нервировали. Почему, спрашивается, это случилось с ним именно сейчас? На первом курсе! Когда нужно думать о сессии после каникул, обживаться в новой системе, а не о... об этом странном, нелогичном и совершенно идиотском чувстве, которое начинается на «л» и рифмуется со словом «кровь», стучащей сейчас в висках.  Телефон на кровати снова запиликал, разрывая хрупкую тишину комнаты. Дилюк кинул на него короткий, почти презрительный взгляд, но сразу зацепился за знакомый силуэт на всплывшем уведомлении. Кружок аватарки — стилизованная снежинка на темном фоне. я уже вышел. но тоже опоздаю. сорриии :)  Дилюк выдохнул. Выдохнул так, будто носил в легких этот воздух с самого утра. Стоило только подумать — и он тут как тут. Что за дурацкие, подозрительные совпадения, нарушающие все законы логики? В чате уже загудела оживлённая беседа. Уведомления сыпались одно за другим, особенно от Эмбер, обожавшей отправлять каждое слово отдельным сообщением: «Так!» «Где?» «Ждём!» «Холодно!» Дилюк и так был на взводе, а этот стукотня окончательно сбивала его и без того расшатанную концентрацию. Поэтому, не раздумывая, он ткнул в экран и поставил телефон в режим «Не беспокоить». Тишина — блаженная и звенящая, в которой остались только его собственные не в меру громкие мысли — облепила комнату.  Он уже направился к выходу, как вдруг вспомнил. Резинка для волос осталась в ванной. Без неё ветер моментально превратит его в рыжего дьявола из рекламы шампуня. Почти побежав, он рванул в сторону ванной. — Дилюк? — раздался спокойный голос из гостиной, где мерцал телевизор с какой-то новогодней передачей. Крепус, не отрываясь от экрана, краем глаза заметил пролетающую мимо тень. — Ты куда-то собираешься? — Да! Я ведь рассказывал, — буркнул Дилюк из-за приоткрытой двери, яростно сражаясь с непослушной прядью, которая так и норовила выбиться из задуманного низкого хвоста. Получалось криво и небрежно. Что ж, к чёрту. Всё равно шапка сведёт на нет любую, даже самую идеальную причёску. — А почему так поздно? Ночь на дворе, — продолжил Крепус, убавляя звук телевизора и поворачиваясь в кресле.  Дилюк только вздохнул, выходя из ванной и поправляя манжет рубашки. — Пап, пять вечера. Если ты не в курсе, то да, в декабре темнеет гораздо раньше, чем в июне. Это астрономический факт, а не признак маргинального образа жизни. — Шучу, — улыбнулся отец, но его выражение тут же сменилось на театрально-озабоченное. — И куда же ты, извини за допрос, направляешься? — Гулять, — сухо бросил Дилюк, делая шаг к своей комнате за рюкзаком. Но Крепус мягким жестом помахал рукой, подзывая к себе. Этот жест Дилюк знал с детства: предстоит «небольшая беседа», которая никогда не бывала небольшой. — Пап, я уже опаздываю. Катастрофически. — Только не говори, что я слишком заботлив, — начал Крепус, складывая руки на животе, — но, Дилюк, на улице, по прогнозу, почти минус пятнадцать. Не самое подходящее время для прогулок. — Мы встретимся с друзьями в центре и пойдём к Джинн домой. Всё цивилизованно и в тепле. Можно? — Дилюк попытался вложить в последние два слова всю возможную безропотность.  Крепус кивнул, отведя взгляд к потухшему теперь экрану, погружаясь в раздумья. О, Дилюк знал эту позу. Ничего хорошего она не сулила. Только новую порцию родительского «интереса». Он сам сложил руки на груди, и лишь через мгновение заметил, как его собственные пальцы нервно отстукивают дробь по рукаву. Прекрати. Сейчас выдашь себя с головой. — А родители Джинн не против такого вторжения? — наконец спросил Крепус, явно прощупывая почву.  Дилюк раскусил манёвр сразу. Юлить смысла не было: — Они уехали в горы на праздники. Кататься на лыжах. — Так вы остаётесь... без присмотра? — голос Крепуса приобрёл оттенок деловой заинтересованности, но в глазах читалась живая, неподдельная искорка. — Пап! — Дилюк не выдержал, и его голос прозвучал чуть выше обычного. — Все мои друзья, включая меня, старше восемнадцати. Мы совершеннолетние, ответственные люди. Зачем за нами присматривать? Мы же не собираемся жечь мебель в камине.  Крепус поднял брови, и эта молчаливая реакция была красноречивее любых слов. В воздухе повисла пауза, густая, как новогодний пудинг.  В разноцветном свете гирлянд, оплетавших огромную ёлку в углу гостиной, улыбка на лице Крепуса растянулась, обретая оттенок почти что издевательского торжества. Его глаза блеснули с неподдельным интересом. — Конечно, мне, старику, откуда знать, зачем молодые люди так спешат остаться в доме без присмотра взрослых? — он качнул головой, изображая наивность, которой в нем не было ни грамма. — Ладно, ладно. Алкоголь ты не пьёшь, я это знаю. Тогда только одно: обязательно предохраняйтесь! Шеймус, я уверен, настоит на том, чтобы признать и воспитывать ребенка. У него принципы.  Дилюк застыл на месте, будто его ударили обухом по голове. Рот открылся сам по себе, но звук не выходил. Шеймус. Отец Джинн. Сенешаль церкви, человек с взглядом, способным испепелить грешника на месте. И его отец сейчас… он что, всерьёз думает, что… что они с Джинн… планируют что?! — Какого ребенка?! Папа! — Дилюк едва не взвыл, в отчаянии закрывая лицо ладонью. Идеальный момент. Просто прекрасный. На пороге самого важного вечера в его жизни отец решает провести просветительскую беседу о контрацепции и планировании семьи. — Я очень рад, что ты решил завести разговор о взрослых вещах, отец. Искренне. Но, ты опоздал на несколько лет, это раз. А два — время для этого совершенно не подходящее. Вообще. — Да-да, понимаю, — Крепус махнул рукой, делая вид, что отступает. — Вы, современная молодёжь, и так всё прекрасно знаете из интернета. Но, знаешь…   Он снова сделал многозначительную паузу, и Дилюк почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.  — Если тебе нравится Джинн, то советую признаться скорее. Чтобы получить ответ, каким бы он ни был, и не мучать себя сомнениями. Неделями. Месяцами, — он сказал это с ненаигранной, проникновенной и понимающей интонацией.  — Что?! — голос Дилюка сорвался на фальцет. Он был на грани истерики. — Мы… мы с Джинн дружим почти с рождения! Ты сам прекрасно это знаешь! И она мне не нравится в… э-э… в романтическом плане. Совсем. Ни капли. Нисколечко. — Да? — брови Крепуса взметнулись к волосам, изображая крайнее удивление. — Хм… Странно. Тогда, выходит, нравится кто-то другой из этой компании? — Нет! — ответил Дилюк слишком быстро и слишком громко, сжимая губы в тонкую белую полоску. — С чего ты вообще это взял? Да! Да, нравится, нравится кто-то другой, и ты прекрасно это видишь, старый хитрец! — кричало изнутри его собственное предательское сознание, бешено колотясь в висках в такт этим словам. — Понятно, — Крепус кивнул, и его улыбка стала мягче, почти нежной, но от этого не менее невыносимой. — Тогда почему же ты нервничаешь так, будто собрался не на вечеринку, а на казнь? Руки дрожат, взгляд бегает… Читать тебя, сынок, проще, чем утреннюю газету.  Дилюк понял, что игра проиграна. Полностью и безоговорочно. Все его попытки сохранить достоинство разбились о каменную, покрытую лёгкой издёвкой родительскую проницательность. Он издал долгий, стонущий выдох — выдох полной капитуляции — и выставил вперёд раскрытые ладони, как бы отгораживаясь от всего этого безумия. — Так, всё. Хватит. Я пошел.  И, не дожидаясь новых словесных мин, он развернулся и почти побежал, скрываясь за дверью своей комнаты, оставив Крепуса одного в мерцающем свете гирлянд с самой довольной улыбкой на лице.  Уже своей комнате Дилюк сел на край кровати, складывая руки в замок. Щёки пылали. Каждый пункт разговора был хуже предыдущего. Но в этом хаосе был и странный, облегчающий момент: отец знал. Понимал, что что-то происходит. И, кажется, не осуждал. А это… это уже было что-то.  Осталось только пережить сам вечер. И пока не думать о советах отца насчёт признаний. Особенно когда объект этих несуществующих признаний недавно написал, что тоже опаздывает.  В тщетной попытке отогнать след этого разговора, граничащего с сумасшествием и родительским садизмом, Дилюк еще раз механически проверил рюкзак. Подарок на тайного санту — аккуратно упакованная книга (подарочное издание древней фантастической алхимии для Альбедо) — на месте. Пижама, зубная щётка, запасной одежда на случай, если кто-то прольёт на него напиток (он реалист) — есть. Зарядка для телефона, этот спасательный круг в социальном море, — тоже. Презервативы — нет.  Дилюк замер. Откуда в его мысленном списке взялась эта проклятая строчка?! Какие к чёрту презервативы?!  Это была не проверка, это — диверсия. Прямая атака подсознания, которое явно сбежало с катушек после разговора с отцом. Для чего? Он же не собирался... то есть, он, конечно, теоретически... но нет! Совершенно не планировал! И, что важнее, ему было не с кем! Есть, на самом деле есть с кем, и ты это знаешь! — настойчиво прошипело сознание, пуская по жилам раскалённую волну стыда и чего-то ещё, от чего стало душно. — Заткнись! — хрипло прошептал он, нанося ладонью удар по собственному лбу, в попытке выбить оттуда эти дурацкие мысли.   Хорошо, что отец не видел этого эпического сражения Дилюка с самим собой. Он бы точно решил, что сын не просто влюблён, а нуждается в срочной госпитализации в психиатрическую лечебницу.   Дилюк обернулся к зеркалу на шкафе. Он оглядел себя, намерено не обращая внимания на красный от удара лоб и ещё более яркие от стыда щеки. Отражение смотрело на него взглядом сбежавшего с устного экзамена по философии студента. Белая рубашка, строгий галстук, тёмный шерстяной жилет — его стандартная униформа, почти доспех. Она создавала дистанцию, придавала ему вид человека, который точно знает, где его конспекты по макроэкономике. Но сегодня эта броня казалась чужой и неудобной. Что, если… позволить себе слабость? Хотя бы расстегнуть верхнюю пуговицу и ослабить узел галстука? Он уже потянулся к воротнику, когда в дверь постучали. Легко и ненавязчиво.  И уже через секунду в проёме показался отец. Больше, в общем-то, было некому. — Кхм, прости, если сказал лишнего, сын, — осторожно начал Крепус, оглядывая комнату и останавливая взгляд на набитом вещами рюкзаке. В его голосе звучала искренняя, хоть и слегка наигранная, забота. — Всё в порядке, пап, — буркнул Дилюк, отводя глаза и скрывая пылающие щеки.  Он и правда не обижался. Почти. Крепус был замечательным отцом, особенно учитывая, что вот уже больше десяти лет он тянул всё один, после того как часть их семьи забрала болезнь. Но иногда его настойчивая, почти удушающая забота и эти вечные предостережения, высказанные с убийственной прямотой, действовали на нервы. Особенно когда сыну уже стукнуло восемнадцать, и он отчаянно нуждался не в контроле, а в иллюзии собственной самостоятельности. — Ты собрался на вечеринку или в трёхдневный поход? — шутливо уточнил Крепус, кивая на рюкзак размером с небольшой чемодан. — Наверное, останусь у Джинн с ночёвкой, — честно ответил Дилюк, пожимая плечами. — На всякий случай. — Ладно, — отец прислонился к косяку, приняв вид человека, готового к неспешной беседе. — Кто ещё будет в этой… экспедиции?  Дилюк почувствовал лёгкий укол тревоги. Вопрос был задан слишком невинно. — Много кто. — Например? — настаивал Крепус, и в его тоне зазвучали знакомые, бдительные нотки.  Дилюк начал перечислять, как по списку, стараясь говорить максимально бесстрастно:  — Ну… Лиза и Варка с третьего курса. Ещё Эмбер и Эола, — он сделал паузу, дожидаясь кивка. Этих ребят отец знал и в целом одобрял. — Тома приехал к родителям в Монд, тоже пойдёт с нами. Альбедо с Сахарозой.  Конечно, Дилюк назвал не всех. А ещё намеренно опустил одно имя, будто случайно забыв его в дальнем кармане памяти. Но пауза затянулась, и под изучающим взглядом отца он не выдержал, добавив словно бы вскользь: — Ещё Кэйа Альберих. Но ты его не знаешь. — Хм, знакомая фамилия, — вдруг задумался Крепус, потирая бородку. — Где я мог её слышать? Он твой одногруппник?  О, нет. Зачем, зачем он вообще произнёс это имя вслух? Он готов был обсуждать биографию каждого из перечисленных, только не этого конкретного человека. — Скорее однокурсник, — уточнил Дилюк, отчаянно стараясь держаться, чтобы голос не дрогнул. — Он хоккеист. И, насколько я знаю, его дядя тоже играет в хоккей в высшей лиге.  Лицо Крепуса озарилось интересом. Хоккей он любил, смотрел все важные матчи, болел за местную команду. — Альберих… Дайнслейф вроде? Да-да, точно! Сильный нападающий, — отец оживился и в его глазах мелькнула догадливая искорка. Он явно помнил, как Дилюк за последние месяцы пару раз «заскакивал» на матчи и даже повесил тематический постер в комнате. — Теперь понятно, почему ты так увлёкся хоккеем последнее время. Хотя бы взял своего старика с собой как-нибудь, раз уж интересуешься.   Дилюк ничего не сказал, намеренно пропустив мимо ушей последний упрёк. Пойти на матч с участием Кэйи в компании отца, станет для него изощрённой пыткой, высшей степенью социальной невыносимости. Но ответа Крепус будто и не ждал, только оценил сына долгим взглядом и добавил: — Так этот Кэйа, он твой новый друг? — Ага, — односложно ответил Дилюк. — Друг.  Да, друг. Конечно, просто друг.  Друг, который отпускает свои вечные, двусмысленные шуточки, от которых кровь приливает к щекам. Друг, который как-то обмолвился, что хочет проводить вместе больше времени, «потому что с тобой не скучно». Друг, который в прошлый раз в игре «правда или действие» спокойно и прямо признался, что ему нравятся парни, глядя при этом куда-то в сторону окна. Друг, который нравится Дилюку до дрожи в кончиках пальцев и мурашек по спине. Друг, в симпатии к которому Дилюк сегодня, под шум предновогоднего веселья, хочет наконец-то признаться, даже если это будет его последним вменяемым поступком. — Кхм, ладно, — Крепус прокашлялся, замечая, что сын ушёл в себя, уставившись в одну точку. Его взгляд смягчился. — Повеселись там. И, знаешь… — он оценивающе посмотрел на Дилюка с ног до головы, — может, всё-таки наденешь что-то менее официальное? Выглядишь так, будто собираешься не на вечеринку, а на защиту диплома. — Папа! — Дилюк застонал, чувствуя, как снова начинает гореть лицо. — Всё, всё, понял, ретируюсь! — Крепус поднял руки в жесте сдачи, но улыбка не сходила с его лица. — И… удачи.  Дверь за отцом мягко закрылась, оставив в комнате тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и собственным учащённым сердцебиением Дилюка. Он снова бросил взгляд на себя в зеркало. Человек в отражении был напряжён, собран, одет с иголочки, но в его глазах читалась паника авантюриста, в последний момент усомнившегося в своём плане. «Друг», — беззвучно повторил он про себя, глядя на своё отражение. Пора было перестать врать хотя бы самому себе.  Уже через минуту Дилюк выбежал с набитым рюкзаком в прихожую, торопясь и на ходу натягивая шарф, шапку и пуховик. Крепус, стоявший в дверях гостиной, лишь усмехнулся в усы, заметив, что сын всё-таки переоделся в обычный тёмно-синий свитер вместо жилета и галстука. Маленькая победа родительской интуиции. — Всё, пока! Я ушёл! — кинул Дилюк через плечо, уже проворачивая ключ в замочной скважине. — Пока! И не забудь перчатки! — донёсся из глубины квартиры привычный, заботливый окрик. — Ох, пап, сколько можно? Не забыл! — крикнул Дилюк, уже закрывая дверь, и мысленно поблагодарил себя за то, что перчатки всегда были в кармане.  Дверь захлопнулась, оставив его в оглушающей, бетонной тишине подъезда. На мгновение он замер, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности. И тут, как лавина, на него обрушились все те животрепещущие мысли, которые он пытался задавить суетой сборов. Признание. Оно должно было случиться сегодня. Но… как?  Он медленно повернулся и побрёл к лифту, тяжёлые ботинки глухо стучали по кафелю.  Как это следует сделать? Просто сказать? Без преамбулы?  Кнопка вызова лифта загорелась жёлтым светом под его пальцем. «Ты мне нравишься, Кэйа».  Глупо. Слишком просто, сухо, как констатация факта на семинаре. Дилюк почувствовал, как брови сами собой ползут вниз в гримасе недовольства. Он нервно поправил надвинувшуюся на лоб шапку. Что, если Кэйа поймёт это неправильно? Подумает, что Дилюк имеет в виду «нравишься» как хороший друг или как перспективный спортсмен, за которым интересно наблюдать. Нет, определённо не подходит.  Двери лифта с лёгким шипением разъехались. Дилюк зашёл внутрь на автомате, и его тут же окружило собственное отражение в зеркальных стенах. «Знаешь, Кэйа, мне, оказывается, тоже нравятся парни. Особенно такие, как ты». И подмигнуть в конце. Для уверенности.  Дилюк скривился, глядя на своё отражение. Лицо в зеркале выражало такую степень идиотизма, что он поспешно отвёл взгляд. Не подходит. Абсолютно. Это звучало как плохая реплика из подросткового ромкома, который он бы никогда не досмотрел.  Под монотонный гул механизма, уносящего его вниз, Дилюк оценил себя долгим, почти осуждающим взглядом. Поправил шарф, оттянул его чуть ниже, освобождая рот для будущих, пока ещё не найденных слов. — Кэйа, — начал он вслух, обращаясь к своему зеркальному двойнику, который смотрел на него с напряжённым выражением лица, — помнишь, ты как-то сказал, что хочешь проводить со мной больше времени?.. Я чувствую то же самое.  На секунду Дилюк застыл, вглядываясь в собственные широко открытые глаза. А потом резко отвернулся, уставившись в пол. Нет. Во-первых, это звучало ужасно. Во-вторых, он просто не мог больше видеть своё лицо в этот момент. Лицо человека, который явно не спит ночами, выдумывая эти дурацкие фразы. Архонт-помилуй, а ведь Кэйе в момент признания придётся видеть именно это выражение! Мысль была леденящей.  Ему страстно захотелось приложиться лбом о холодную металлическую дверцу, но лифт в этот момент мягко дёрнулся и остановился. Раздался щелчок, и двери открылись, выпуская его в пустой, ярко освещённый холл первого этажа.  Дилюк осторожно выглянул — парадная была пустой, если не считать одинокой брошюры на подоконнике. — Кэйа, я хочу быть с тобой… ну, в романтическом плане, — снова проговорил он вслух, тут же поморщившись от собственной неуклюжести. — Нет-нет. Полный идиотизм.  Почему это оказалось невероятно сложно? Сформулировать точную теорему было проще! Дилюк выдохнул белое облачко пара, приближаясь к тяжелой входной двери. Ладно, не всё потеряно. У него ещё будет как минимум двадцать минут в метро, чтобы придумать идеальную фразу. Может, даже сделать несколько вариантов в заметках на телефоне. Или найти цитату из классики. Хемингуэй? Нет, слишком пафосно.  А может, не стоит так усложнять? Просто сказать правду? Ту самую, сырую и необработанную, которая сидит где-то глубоко в груди?  Он нажал на железную ручку. Тяжёлая дверь поддалась с глухим скрипом, открываясь. В лицо сразу ударил колючий, декабрьский мороз, обжигающий кожу, и в этот момент, под аккомпанемент скрипа петель и завывания ветра, слова сорвались с его губ сами. Легко, непринуждённо и на удивление твёрдо, как будто он репетировал их всю жизнь, а не последний день и три минуты в лифте: — Кэйа, я тебя люблю.  Ответом была тишина. Только ветер гонял снег в углу двора. Слова повисли в морозном воздухе, чистые и ясные, как льдинки. Дилюк не ощутил ни страха, ни привычного стыдного смущения — только обжигающий холод на щеках и странную, растерянную улыбку на собственном лице. Так вот оно. Просто и правдиво. Почему он не подумал об этом сразу?  А потом он повернул голову налево, под небольшую крышу, где обычно прятались от дождя соседи. И замер.  Прямо там, прислонившись к стене стоял Кэйа Альберих. В его тёплой зимней куртке, с наушником, болтающимся из-под ворота, и с тем самым, навеки врезавшимся в память Дилюка, выражением лёгкой, вечной усмешки на лице. Усмешки, которая сейчас медленно таяла, сменяясь чистым, ничем не прикрытым изумлением. Дилюк, кажется, забыл, как функционируют лёгкие. Воздух застрял где-то в районе горла. Кэйа. Стоял. Здесь. И он, со стопроцентной, математически выверенной вероятностью, всё слышал. Человек, которому он только что, громко и чётко, признался в любви, стоял в двух метрах от него, дожидаясь у подъезда на лютом морозе. Как всегда без шапки (ну что за безнадёжный идиот!), со щеками, раскрасневшимися от ветра, и с этой своей глупой, невероятно красивой, чуть сбитой с толку улыбкой. — Привет, Дилюк, — наконец сказал Кэйа, делая шаг ближе. Голос его звучал ровно, но в уголках глаз танцевали весёлые чертики. — Привет, — автоматически кивнул Дилюк, всё ещё не вспомнив, как сделать вдох. Мозг, отчаянно ища хоть какое-то приемлемое продолжение, выдал единственную доступную в панике мысль. — Я… Я забыл перчатки!  И, не дав Кэйе возможности отреагировать, Дилюк позорно рванул назад, втиснувшись в щель приоткрытой двери и захлопнув её за собой с глухим стуком. Он оказался в холле, в полумраке, и тут же на него обрушилась горячая волна. Паника, перемешанная с невообразимым, всесжигающим стыдом, захлестнула с такой силой, что колени подкосились. Он опустился на корточки, прижимая раскалённые от смущения ладони к лицу и бессильно уперевшись лбом в холодную стену.  Ужас. Абсолютный, космический ужас! Все вычислительные процессы в голове загудели и отключились от перегрева, как древний компьютер. Выхода не было. Нужной теоремы, алгоритма действий на этот случай не существовало в природе. Всё было провалено с оглушительным, позорным треском. Он только что выпалил главную тайну своей жизни тому самому человеку, которому она предназначалась, а потом сбежал, бормоча о перчатках. О перчатках!  Дилюк сунул руки в карманы пуховика и с новой порцией отчаяния понял, что действительно забыл перчатки. Отец был прав. Нет, не так. Крепус явно преуменьшал в своих оценках, насколько его сын непроходимый, безнадёжный, патологический кретин.  Что оставалось? Подниматься наверх, рыдать в подушку и отменить для себя вечеринку? Невозможно. В таком случае стратегия была только одна — опуститься на ступень ниже. Притвориться полнейшим, беспросветным идиотом, который не понимает, что только что натворил. Хуже уже точно не будет. Или будет, но это уже не имеет значения.  Сделав несколько глубоких, судорожных вдохов-выдохов (воздух наконец-то пошёл!), Дилюк встал, отряхнулся, как будто только что вышел из боя, и с театральным спокойствием снова нажал на ручку. Дверь открылась.  Кэйа не растворился в воздухе как призрак, выдуманный сознанием Дилюка. Он всё ещё стоял там, прислонившись к стене, с той же глупой, но теперь откровенно довольной улыбкой и выражением полнейшего, блаженного недоумения на лице. — О, привет, Кэйа! — начал Дилюк с фальшивой, бронебойной уверенностью, как актёр, забывший все реплики, кроме первой. — Что ты здесь делаешь?  Спросив это, он заметил, как брови Кэйи медленно поползли вверх, но тот лишь шире улыбнулся, явно принимая предложенные правила игры. Более того, он, кажется, был этим искренне позабавлен. — Привет. Да вот… пришёл тебя встретить, — ответил Кэйа, пожимая плечами, будто это было самой естественной вещью на свете. — Ты написал, что опаздываешь. А я как раз проходил мимо.  Нельзя было сказать, что Дилюк не удивился. Он знал наверняка: Кэйа никак не мог просто «проходить мимо». Он жил в районе ледовой арены, в пяти станциях метро или добрых сорока минутах езды на автобусе. Но ладно. Пусть у всех остаются свои маленькие секреты. Хотя один свой, самый большой, Дилюк сегодня уже раскрыл. Совершенно случайно. С громким заявлением на всю улицу. — Почему не зашёл? Холодно же, — тут же спросил Дилюк, пытаясь перевести разговор в практическое русло. — Ну, я не знаю номера твоей квартиры, — Кэйа развёл руками, и в его глазах мелькнула игривая искорка. — Тогда написал бы мне. — Я писал. И даже позвонил, — улыбка Кэйа стала ещё лукавее, — но ты не ответил.  И тут Дилюка осенило. Он же лично, в приступе паники и от бесконечных сообщений Эмбер, поставил телефон в режим «Не беспокоить»! Полнейший, беспросветный, клинический кретин. Дилюк был готов вырыть себе могилу прямо тут, в ближайшем сугробе. — Прости, я… Сильно замёрз? — печально уточнил Дилюк, отчаянно борясь с непреодолимым, диким желанием прикоснуться к его раскрасневшимся щекам своими всё ещё тёплыми ладонями. Конечно, только чтобы согреть. Исключительно из гуманных соображений. — Мне не привыкать к холоду, — с лёгким смешком ответил Кэйа, и его дыхание превратилось в маленькое облачко пара.  И правда. Но Дилюк сильно сомневался, что температура на ледовой арене, где тот проводил полжизни, когда-либо опускалась до минус пятнадцати по Цельсию. — Шапку всё равно лучше носить, — буркнул он. — Простудишься. — Звучишь почти как мой дядя. Но спасибо, — отозвался Кэйа, и его голос смягчился. — Твоя забота… греет мне душу.  И, к изумлению Дилюка, он послушно натянул шарф повыше, прикрывая им уши и часть темных волос. Этот простой, покорный жест отозвался в груди Дилюка тёплым, болезненным ударом. — Пойдём? — Кэйа кивнул в сторону улицы. — Мы и так сильно опаздываем. Джинн, я думаю, уже готова нас растерзать. — Пошли, — выдохнул Дилюк, чувствуя, как земля под ногами снова становится более-менее устойчивой. Они шагнули в сторону метро. Дилюк, машинально соблюдая выверенную дистанцию в полтора метра (как того требуют правила приличия и его разгромленная психика), шёл, уставившись перед собой. Тишина была густой, наэлектризованной и полной невысказанного. «Я тебя люблю» всё ещё висело в морозном воздухе между ними, как невидимая гирлянда. И Кэйа, кажется, совсем не торопился её снимать.