Поле где начинается война

.Оливер Вуд проснулся ещё до рассвета. Некоторое время он лежал неподвижно, уставившись в потолок спальни. Камень над головой был холодным, почти синим в предутренней темноте. За узким окном шумел ветер — он скользил по башням Хогвартса, гудел в бойницах, будто напоминая о себе о сегодняшним матче. Вуд сел на кровати и провёл ладонью по лицу. Сон будто и не приходил — в голове всё ещё крутились схемы, траектории, возможные ошибки он снова видел поле сверху, линии полёта, расстояния между игроками. «Ветра почти нет… если усилится к середине… ловцу будет сложнее…» Бубнел себе под нос Оливер завязывая мантию тонкая ткань выскользнула, и узел пришлось переделывать дважды. Утро в Большом зале было непривычно тихим. Нет — шум был, но он словно висел под потолком, не касаясь пола. Студенты говорили вполголоса, переглядывались, кто-то уже был в цветных шарфах факультетов. Алое и зелёное. Гриффиндорцы заняли почти весь длинный стол. Фред и Джордж оживлённо спорили, делая вид, что это обычный день, но их шутки звучали чуть громче, чем нужно. Алисия и Анжелина сидели рядом, склонившись друг к другу. Гарри ковырялся в тарелке с яичницей. — Ты ел вообще? — тихо спросила Анжелина. — Пытаюсь, — честно ответил он. Оливер сел во главе стола. Перед ним стояла тарелка с тостами и яйцами. Он смотрел на неё несколько секунд, потом отодвинул в сторону. Аппетита не было совсем. В животе ощущалось странное, тревожное движение — будто он действительно проглотил ящерицу, и та теперь беспокойно ворочалась внутри. Он поднял взгляд. Через весь зал, между свечами и золотыми тарелками, виднелся стол Слизерина. Маркус Флинт сидел, откинувшись на спинку скамьи. Он смеялся — громко, широко, с той самодовольной уверенностью, которая выводила Вуда из себя сильнее любых оскорблений. Зелёная мантия была расстёгнута, метла стояла рядом. Флинт поднял глаза взгляды столкнулись заставив Оливера сморщится от вида слизеренца который валяжно раселся на скамейке ухмыляясь во все тридцать-два не ровных зуба. Небо затянуло тяжёлыми серыми тучами. Воздух был холодным и влажным. Когда команда вышла на лужайку, ветер ударил в лицо, пробирая до костей. — Что ж… — начал Вуд, автоматически осматривая поле. — Ветра почти нет… солнце слишком яркое — может слепить… будьте внимательны… земля упругая — это хорошо. Взлетим быстрее. Он шагал по траве, а команда старалась не отставать. В этот момент распахнулись двери замка — и вся школа хлынула наружу. Шум поднялся мгновенно. — В раздевалку! — коротко бросил Вуд. Алые мантии легли на плечи. Кто-то молчал. Кто-то нервно смеялся. — Если я умру, — заявил Фред, — передайте мою коллекцию навозных бомб Джорджу. — Спасибо, братец, — хмыкнул тот. Оливер стоял у стены, сжимая в руках свисток. Он чувствовал, как напряжение натягивается между игроками, как струна. — Ну что ж… пора, — сказал Вуд. — Пошли. Они вышли под оглушительный рёв трибун. Три четверти зрителей были в алом: ленты, флаги с золотым львом, транспаранты: «ВПЕРЁД, ГРИФФИНДОР!» «КУБОК — ЛЬВАМ!» За воротами Слизерина сидели ученики в зелёном. Серебряная змея блестела на ткани флагов. В первом ряду — профессор Снейп, весь в чёрно-зелёном, с тонкой, неприятной улыбкой. — А вот и выходят гриффиндорцы! — взревел Ли Джордан. — Поттер, Белл, Джонсон, Спиннет, Уизли, Уизли и Вуд! Лучшая команда Хогвартса за последние годы! Слизерин ответил гулом Флинт уже был в воздухе. Он развернулся на метле — и снова посмотрел на Вуда надмено усмехаясь. Свисток мадам Хуч прорезал воздух. Мячи взмыли вверх. — И пошли! — закричал Ли. Первое столкновение произошло почти сразу. Бладжер пролетел в сантиметре от головы Алисии. Джордж отбил его обратно — слишком резко. — Осторожно! — выкрикнул Вуд. Слизерин играл грязно. Толчки. Удары по древку метлы. Подрезанные траектории. Флинт шёл напролом. И вдруг — резкий рывок. — Осторожно! — закричал Вуд слишком поздно. Флинт намеренно врезался в Фреда. Тот потерял равновесие. Мгновение — и он полетел вниз. — О нет… — выдохнул кто-то на трибунах. Фред успел выровнять метлу в последнюю секунду. Трибуны взорвались. — Это был фол! — кричал Ли. — Самый настоящий! Свисток. Пенальти. Алисия поднялась в воздух. — Давай, Алисия! — завопил Ли. Квоффл пролетел точно между колец. Очки матч продолжился. Небо окончательно потемнело. Серые тучи сползлись над полем, и солнце превратилось в мутное пятно, слепящее глаза. Ветер усилился, рвал мантии, раскачивал флаги на трибунах. — Темп растёт! — надрывался Ли Джордан. — И если вы думаете, что слизеринцы будут играть честно — ха! Вы плохо знаете Слизерин! Флинт резко развернулся в воздухе. Его глаза горели. Маркус выхватил биту двумя руками и с силой ударил по бладжеру, направляя его в сторону Кети Белл. Чёрный мяч взвыл, разрезая воздух, и понёсся к Кэти Белл. — КЭТИ! — заорал Джордж. Она попыталась уйти вверх, но бладжер задел древко метлы. Раздался треск — и Кэти закрутилась в воздухе, едва не сорвавшись вниз. — Это был умышленный удар! — взвился Ли. — Да его дисквалифицировать надо! Но свистка не последовало. Слизеринцы пошли в наступление всей командой. Пьюси и Уоррингтон сомкнулись над Алисией, прижимая её между собой, будто в тисках. Квоффл выскользнул у неё из рук и полетел вниз. — Квоффл у Слизерина! Трибуны взревели зелёным. — Вуд! — закричала Анжелина. Оливер рванулся к воротам, сердце грохотало так, будто пыталось вырваться из груди. Один бросок. Второй. Он отбил оба. — НЕ ПРОЙДЁТ! — заорал Ли. Флинт снова появился сбоку. Он не целился в кольца. Он целился в Вуда. Бладжер летел прямо в голову. Оливер резко нырнул вниз — мяч пролетел над самым виском, обдав лицо ледяным воздухом. — Ты псих! — выкрикнула Анжелина. Флинт лишь ухмыльнулся. Следующий момент превратился в хаос. Бладжеры носились крест-накрест. Метлы сталкивались. Крики смешивались с ревом трибун. Фред и Джордж работали на пределе — отбивали удары один за другим, иногда вслепую. — ДВА БЛАДЖЕРА СРАЗУ! — орал Ли. — Я ТАКОГО НЕ ВИДЕЛ С ТРЕТЬЕГО КУРСА! Один из мячей ударил по плечу Джорджа. Он вскрикнул, но удержался. — Всё нормально! — крикнул он брату. — Пока не отвалится — играем! Слизеринцы чувствовали, что время уходит. Маркус Флинт взревел. — ДАВИТЕ ИХ! А тем временем Гарри кружил высоко над полем. Ветер хлестал по лицу. Глаза слезились. Он почти ничего не видел — только размытые цвета внизу. И вдруг — золотая искра. — СНИТЧ! — сорвался на визг голос Ли Джордана. — ПОТТЕР ЕГО ВИДИТ! Драко Малфой заметил это одновременно. Они рванули. Стадион замер. Два тела — навстречу друг другу, вниз, к трибунам. — Они летят прямо к земле! — закричала кто-то из девочек. Флинт понял. И пошёл на последнее. Он ударил по бладжеру изо всех сил. Мяч понёсся вслед за Гарри. — ПОТТЕР, СЛЕВА! — закричал Вуд. Гарри резко крутанул метлу. Бладжер пролетел в сантиметре от его ноги и врезался в ограждение трибун, вызвав взрыв искр. Малфой отстал. Снитч метнулся к самой земле. Гарри вытянул руку. Пальцы сомкнулись. — ОН ПОЙМАЛ ЕГО!!! — взорвался Ли Джордан. — ГРИФФИНДОР ПОБЕЖДАЕТ!!! Стадион взорвался красным. Крики. Флаги. Объятия. Слизеринская трибуна погрузилась в гробовую тишину. Флинт завис в воздухе. Он смотрел, как Гарри поднимает кулак со снитчем. челюсть сжалась. Вуд медленно подлетел ближе их взгляды снова встретились на этот раз без усмешек. Гриффиндорцы кричали, смеялись, кто-то уже прыгал на скамьях, кто-то обнимал Гарри так, что тот едва не задохнулся. Алые мантии летели на пол, метлы с глухим стуком падали к стенам. Оливер стоял чуть в стороне. Адреналин всё ещё шумел в крови, сердце билось неровно. Победа была — но радость не доходила до него полностью. В голове всё ещё вспыхивали кадры матча: бладжер, летящий в лицо, падение Фреда, взгляд Флинта перед финальным рывком. Он резко выдохнул. — Я в душ, — коротко сказал Вуд и, не дожидаясь ответа, вышел. Коридоры под стадионом были пустыми и холодными. Каменные стены отдавали сыростью, шаги эхом отражались под потолком. Душевая находилась дальше — старая, общая, с потрескавшимися плитами и заколдованными трубами, из которых постоянно валил горячий пар. Оливер толкнул дверь. Внутри было тихо. Слишком тихо. Пар клубился плотной белой стеной, капли воды глухо били о каменный пол. Где-то капал кран. Вуд прошёл внутрь, стянул перчатки, бросил их на скамью и только тогда заметил — он здесь не один. В дальнем конце душевой, спиной к нему, под струями воды стоял Маркус Флинт. Зелёная форма валялась на полу, биту он прислонил к стене. Пар обволакивал его силуэт, делая очертания размытыми, но спутать Флинта с кем-то другим было невозможно — широкие плечи, тяжёлая осанка, привычное напряжение в каждом движении. Оливер застыл на месте удивленно пискнув что привлекло внимание слизеренца. —Просто привиделось... — подумал он и прикрыл глаза но тут же открыл потому чтр к нему приближается Маркус. — Ну надо же, — хрипло произнёс он. — кто ёто ко-мне пожаловал? Вуд старался смотреть Флинту в глаза не упуская взгляд куда-то ниже..но выходело ето у него так сказать слабо говоря. —Ну я же не знал что ты тут.. Промямлил Вуд наблюдая как по мышцам слизеренца стекает капля воды ему хотелось её облизать прикусить тонкую кожу на шеё... —Неа ты брешешь. Флинт наблюдал за взглядом Оливера и нагло усмехнулся заметив вхгляд на своих мышцах. —Нравится?—его пальцы медленно провели по собственному прессу,* — Можешь потрогать... если осмелишься. Он резко заржал видя как Вуд краснеет и не мог потешится его видимо. Оливер резко отвернулся. — Хватит нести чушь, Флинт, — пробормотал он, делая шаг в сторону душевых. Голос прозвучал хриплее, чем он рассчитывал. Он чувствовал, как пылают уши. Сердце колотилось слишком быстро, будто матч всё ещё продолжался. Вуд сдёрнул мантию, бросил её на скамью и на секунду замер — словно собирался с силами. Соберись. Это просто враг. Просто слизеринец. Он шагнул под свободный душ и резко повернул вентиль. Горячая вода обрушилась сверху плотной струёй, обжигая кожу. Пар мгновенно стал гуще, заполнил пространство между ними, но даже сквозь него Оливер чувствовал — Маркус всё ещё смотрит. — Значит, всё-таки решил остаться, — раздался насмешливый голос. Флинт медленно подошёл к соседнему душу. Оливер напрягся всем телом, уставившись в кафель перед собой. Вода стекала по волосам, по лицу, по плечам, но не помогала — жар был не снаружи. — Не думай, что я из-за тебя тут торчу, — буркнул он. — Конечно, — фыркнул Маркус. — Ты просто всегда моешься рядом со мной. Вода ударила по его плечам с глухим шумом. Теперь их разделяли всего какие-то полметра, две струи воды и клубы пара. Флинт провёл рукой по лицу, стряхивая влагу, и снова усмехнулся: — Знаешь… ты сегодня летал неплохо. Оливер нахмурился. — Это что, комплимент? — Не обольщайся, — хмыкнул Маркус. — Скорее раздражение. Наступила пауза. Только шум воды. Капли, падающие на каменный пол. Пар, липнущий к коже. — Ты видел, как ты смотришь, Вуд? — вдруг тихо сказал Флинт. Оливер дёрнулся. — Я не— — Видел, — перебил он. — Так смотрят не на врагов. Вуд резко повернул голову. — Ты много на себя берёшь. Маркус склонился чуть ближе, не касаясь — но ощущение его присутствия било сильнее любого прикосновения. — Тогда почему ты не выходишь? — негромко спросил он. Оливер открыл рот — и не нашёл ответа потому что запланиповал уходить но не тут то было опустив взгляд и заметил у себя стояк ну канешно! Как бы он встал если смотря на Флинта в голове уже была каша..Смуглая кожа под которой при малейшем движении перекатывались мышцы. Широкие плечи, поджарый живот и крупный, возбуждённый член, с блестящей от выделяющейся смазки головкой... Вуд гулко сглотнул ёще етого не хватало что бы дрочить на Маркуса Флинта который был в соседней кабинке и приставлять и придставлять страсный секс з слизеренцем под душем.. Он ведь собирался уйти. Правда собирался. Уже мысленно сделал шаг к выходу… но тело будто не слушалось. Мысли путались, сбивались в хаотичную кашу, и от этого становилось только хуже. Он резко опустил взгляд — и сердце ухнуло куда-то вниз. Мерлин… нет. Только не сейчас. Осознание ударило жаром в лицо. Щёки мгновенно вспыхнули, будто кто-то плеснул кипятком. Оливер резко отвернулся, вцепился пальцами в холодную плитку и зажмурился. Что со мной не так?.. В голове вспыхнули образы, которые он тут же попытался вытолкнуть прочь — злые, неправильные, совершенно недопустимые. Он мысленно выругался, чувствуя, как становится невыносимо неловко находиться в одной комнате с Флинтом. — Чёрт… — выдохнул он себе под нос. — Что-то сказал? — лениво поинтересовался Маркус. — Ничего! — слишком резко отозвался Вуд. Он выключил воду одним движением, даже не думая, что делает. Полотенце выскользнуло из рук и упало на мокрый пол, но Оливер уже не обращал внимания. Не вытираясь. Не оглядываясь. Он буквально вылетел из душевой.Он остановился только за поворотом, прислонился спиной к холодной стене и закрыл лицо руками. Сердце колотилось как бешеное. — Великолепно, Вуд… просто блестяще, — прошептал он. — Теперь ты ещё и с ума сходишь. Через пару минут он всё же вернулся — тихо, осторожно. Душевая была пуста. Только пар медленно рассеивался, а на полу всё ещё лежало его забытое полотенце. Большой зал был ещё полон триумфальной суеты. Красные ленты развевались, флаги с золотыми львами дрожали в руках студентов, а аплодисменты и крики Ли Джордана создавали такой гул, что казалось, будто стены вот-вот прогнутся. Оливер сел за стол Гриффиндора, глаза ещё немного горели после матча, а желудок требовал сладкого. Он даже не заметил, как Фред и Джордж протянули ему маленькую бутылку огневиски из «Кабаньей головы». — Просто попробуй, — подмигнул Фред. — Победа же! — Я… я не умею… — пробормотал Вуд, но близнецы уже налили ему. Одного глотка хватило, чтобы мир закружился. Стены качались, тарелки на столе словно плыли, а Оливер почувствовал, как голова внезапно тяжелеет, а желудок резко протестует. — Уф… — прошептал он, хватаясь за край стола. — Мерлин, зачем я это… Но было уже поздно. С горла вырвалось неожиданное рыгание, и в мгновение ока весь первый ряд столов оказался в хаосе: сладости, крошки, огневиски — всё полетело на пол. — Оливер! — заорал Перси Уизли, пятясь от разлитого огневиски. — Невилл! — Вуд даже не успел извиниться, как очередная волна «побочного эффекта» огневиски вылилась на голову бедняги, заливая мантию и волосы. — Ф-фу… — закашлялся он, пытаясь спастись. — Вуд, что с тобой?! — Простите! — выдохнул Оливер, и ещё раз попытался сдержаться, но желудок отказался слушаться. С третьей попытки он наконец отпустил всё на пол перед Перси, Невиллом и собственной тарелкой. Близнецы уже катались со смеху. — Отлично, Вуд! — хохотал Джордж. — У тебя талант разрушать порядок за секунды! — Я… — Оливер пытался сказать что-то в оправдание, но весь смысл потерялся среди хаоса и смеха. Он опустил голову на стол, чувствуя, как горячее пламя стыда расползается по щекам. Столовая превратилась в маленький эпицентр весёлой катастрофы. Красные и золотые цвета мантий были перемешаны с тёмными пятнами огневиски, Невилл отчаянно пытался оттереть волосы, Перси в панике вытирает стол, а Оливер лишь тихо дрожит, осознавая, что даже победа команды не оправдает такой… дикий финал. — Мерлин… — шепчет он себе под нос, — завтра точно никто не поверит… И в этот момент Оливер понял, что он слишком рано подумал о славе матча, потому что теперь единственное, что осталось — это хаос, смех и нескончаемая волна стыда. Смех, казалось, висел в воздухе гуще пара от горячих блюд. Оливер не поднимал головы со стола. Щека прилипла к прохладному дереву, усеянному крошками. Каждый взрыв хохота Фреда и Джорджа отзывался в его висках тупой болью. Он слышал, как Анжелина пытается приструнить близнецов, а Алисия что-то быстро и смущённо говорит Перси, чей голос дрожал от возмущения. — Это абсолютно неприемлемо! На глазах у всей школы! Капитан команды! Я… я должен доложить профессору Макгонагалл! — Перси, успокойся, — донёсся спокойный, ровный голос Гарри. — Он же не специально. 《Не спецеально》Слово, словно мантия, накрыло Оливера. Как Флинт подловил его в душе. Как он сам подловил сам себя, позволив увидеть то, что нельзя было видеть. — Вуд, ты жив? — Кто-то тронул его за плечо. Кэти. Голос её звучал с беспокойством, но и с лёгкой усмешкой. Оливер мотнул головой, не отрываясь от стола. — Оставьте его, — вздохнула Анжелина. — Пусть отходит. Фред, Джордж, это вышло за рамки. — Он же сам выпил! — возмущённо парировал Джордж, но смех в его голосе ещё не угас. — Ему налили под нос, когда он в полуобморочном состоянии сидел! — парировала Алисия. — Помогите-ка лучше Невиллу дойти до ванной, он весь липкий. Сквозь гул в ушах Оливер уловил шаркающие шаги и благодарный лепет Невилла. Постепенно шум вокруг стал стихать, смех сменился перешёптываниями и покачиванием голов. Праздник был безнадёжно испорчен, и виновником был он. Не Флинт с его грязной игрой, а он, Оливер Вуд, у которого сдали нервы в самый неподходящий момент. Он наконец поднял голову. Зрение затуманилось, мир плыл. Напротив, за Слизеринским столом, уже никого не было. Только пустые тарелки и смятые зелёные салфетки. Флинт ушёл. Конечно ушёл. Зачем ему смотреть на это жалкое зрелище? Хотя… Оливер смутно припомнил, как перед самым его позорным финалом мелькнуло в поле зрения грубое, заинтересованное лицо. Маркус смотрел. Не смеялся, как все. Смотрел пристально, будто изучал. И в его взгляде не было насмешки. Было что-то другое. Что-то тяжёлое и понимающее, от чего внутри у Оливера всё ёкнуло и похолодело одновременно. — Ну что, Вуд, — раздался над самым ухом голос Фреда. Он сел рядом, отодвинув грязную тарелку. — Живёхонек? А то мы уж думали, ты там и останешься. Джордж пристроился с другой стороны, отрезая путь к отступлению. Их весёлые лица стали серьёзнее. — Слушай, мы, конечно, погорячились, — начал Джордж, понизив голос. — Но, честно, мы не думали, что тебя так вынесет с одного глотка. Ты и правда похож на выжатый лимон. Матч что ли так вымотал? В голове пронеслись мысли..Матч,дешевая,Флинт,и стояк.. Оливер сглотнул. Горло было сухим и саднило. — Да… матч, — хрипло выдавил он. — И всё остальное. Фред переглянулся с братом. Между ними пробежало то самое понимание, которое всегда было у близнецов — без слов. — «Всё остальное» — это, случаем, не высоченный мокрый слизеринец в душе? — тихо спросил Фред, делая вид, что рассматривает свои ногти. Оливера бросило в жар. Он резко дёрнулся, чуть не опрокинув скамью. — О чём ты? — голос сорвался на фальцет. — Успокойся, успокойся, — Джордж положил руку ему на плечо, удерживая на месте. — Мы ничего не видели. Если только считать «ничего» то, как ты вылетел оттуда, будто тебя гонгарским гоном преследовали, красный, как наш галстук. И как следом вышел Флинт… ну, такой довольный. Словно не проиграл, а выиграл что-то поинтереснее Кубка. Оливер закрыл глаза. Всё. Теперь они знают. Или догадываются. Скоро узнает вся команда, весь Гриффиндор, вся школа… — Он ничего не сделал, — прошептал он, и это была правда. Не сделал ничего, кроме слов. Кроме взгляда. Кроме того, что просто был. — Мы и не говорим, что сделал, — парировал Фред. Его тон стал неожиданно мягким, почти отеческим. — Просто… будь осторожен, Оливер. С этой публикой. Они… другие. Играют без правил ну тым сам же знаеш. — Ладно, хватит на сегодня зрелищ, — объявила Анжелина, подходя к ним. Она посмотрела на Оливера, и в её глазах читалась не жалость, а твёрдая решимость. — Вуд, ты идёшь в башню. Сейчас же. И ложишься спать. Завтра будет новый день, и нам нужно готовиться к следующему матчу. Ты нам ещё нужен целым. В смысле — трезвым и вменяемым. Её слова, как всегда, были приказом. Оливер покорно кивнул. Поднялся на ватных ногах. Проходя мимо Перси, он пробормотал: «Извини». Тот лишь фыркнул, уткнувшись в какую-то папку, но макушки его ушей тоже были красными от смущения. Дорога до гриффиндорской башни превратилась в кошмар. Каждый взгляд, брошенный ему вслед, казался осуждающим. Каждый шёпот — обсуждением его провала. Но хуже всего было чувство пустоты в груди и навязчивая, порочная картинка: капли воды на смуглой коже, скользящие вниз по жёстким мышцам живота… Войдя в пустую общую гостиную, он почти побежал к спальне. Ему нужно было остаться одному. Выключить свет. Зарыться с головой в подушку и сделать вид, что сегодняшнего дня не было. Но судьба, казалось, решила иначе. На кровати рядом с его лежала небольшая, смятая записка. Без подписи. Бумага была грубой, не гриффиндорской. Оливер развернул её дрожащими пальцами. На ней было выведено крупным, неаккуратным почерком, явно торопливо: «Неплохо летаешь. Жалко, рвёшь хуже, чем играешь. Разбередил нервы — разбери и сам. Хранилище мячей. Завтра. Восемь утра. Не проспи, приходи один. М.Ф.» Оливер сжал записку так, что костяшки пальцев побелели. Сердце заколотилось с новой силой — не от стыда, а от прилива чего-то острого, колючего, похожего на ярость и на предвкушение одновременно. «Разбери и сам». Это была ловушка. Очевидная, грубая ловушка. И он, как дурак, уже знал, что пойдёт. Оливер не помнил, как уснул. Один момент — он лежал, уставившись в балдахин кровати, сжимая в руке тот грубый клочок бумаги, а следующий — его сознание провалилось в густой, горячий мрак, из которого не было выхода. И снилось. Снилось не поле для квиддича, а то самое хранилище мячей. Но в сне оно было бесконечно большим, уходящим в темноту горой ящиков, тюков и одиноких, парящих в воздухе бладжеров. Воздух пах пылью, старым деревом и… кожей. Запах пота, крепкий и мужской. Он стоял спиной к холодной каменной стене, а перед ним, перекрывая весь свет от единственного фонаря, был Маркус Флинт. Не в мантии. Даже не в форме для квиддича. Просто в низко сидящих тренировочных штанах, оставляющих открытым весь рельеф гибкого, мощного живота. Капли пота стекали по впадине между грудных мышц. — Думал, не придёшь, — сказал Флинт, и его голос был не насмешкой, а низким гулом, от которого заныли где-то глубоко внутри. Он не улыбался. Его тёмные глаза были прищурены, взвешивающие, изучающие. — Я… — начал Оливер, но слова застряли. Флинт сделал шаг вперёд. Не было ни биты, ни мяча, ни трибун. Только они двое в этом огромном, душном пространстве. Расстояние между ними сократилось до ничего. Оливер почувствовал исходящее от него тепло, как от раскалённой печки. — Молчи, — прошептал Маркус, и это не было приказом. Это было обещанием. Его большая, шершавая ладонь поднялась и прижалась к груди Оливера, прямо над бешено колотящимся сердцем. Через тонкую ткань ночной рубашки жар прожигал кожу. Во сне не было стыда. Не было мыслей. Были только чувства. Грубая шершавость пальцев, скользящих по ключице. Резкий, влажный запах мужского тела, смешанный с пылью. Собственное предательское тело, отвечающее немым, ясным согласием на каждый прикосновение. Флинт наклонился. Его губы обожгли кожу на шее Оливера, не поцелуй, а укус, жаждущий и властный. Оливер вскрикнул, но звук застрял в горле, превратившись в стон. Он откинул голову, подставляя шею ещё больше, руки сами собой впились в широкие плечи Маркуса, чувствуя, как под ладонями играют живые, напряжённые мускулы. — Вот так, — хрипло прошептал Флинт прямо в его ухо, и дыхание было горячим и влажным. — Вот какой ты на самом деле, капитан. Не тот, что орет на тренировках. А этот. Его другая рука опустилась ниже, ладонь легла на живот Оливера, прижимая его к стене всем весом. Язык Маркуса провёл по краю уха, заставив всё тело содрогнуться в немой, животной судороге. Всё внутри сжалось и застыло в мучительном, сладком ожидании. Оливер чувствовал каждую деталь: шероховатость щетины на щеке Флинта, биение собственного пульса в висках, тяжёлое, прерывистое дыхание Маркуса у своей шеи… И тогда Флинт отстранился. Всего на дюйм. Его глаза, тёмные и нечитаемые, снова впились в Оливеровы. — Проснись, — сказал он тихо, но с такой силой, будто это был крик. Оливер рванулся с кровати так резко, что простыни с шелестом сползли на пол. Сердце колотилось, как пойманная птица о клетку. Грудь вздымалась, втягивая холодный ночной воздух спальни. На лбу и на спине выступил липкий, холодный пот. Он сидел, дрожа, и несколько секунд не мог понять, где он. Балдахин. Красные покрывала. Тихий храп Перси в соседней кровати. Сон. Это был сон. Но ощущения были настолько реальными, что он машинально потрогал шею, ища следы. Кожа была гладкой, но горела, будто и правда обожжённая. Нижняя часть живота была напряжена, а между ног — влажно и стыдно от последствий сна. Но ощущения были настолько реальными, что он машинально потрогал шею, ища следы. Кожа была гладкой, но горела, будто и правда обожжённая. Нижняя часть живота была напряжена, а между ног — влажно и стыдно от последствий сна. «Мерлин… — мысль была тупой и тяжёлой. — Нет. Нет, нет, нет». Он закрыл лицо руками, стараясь дышать глубже. Запах пыли и пота всё ещё стоял в ноздрях, призрачный, но навязчивый. Он снова почувствовал вес той ладони на своей груди, жар тела… С яростью, больше направленной на себя, чем на кого-либо, Оливер сорвал с себя промокшую рубашку и швырнул её в темноту. Он снова повалился на подушку, но сон бежал от него, как от огня. Перед глазами, будто выжженные, стояли два образа: насмешливая усмешка Флинта в душевой и его же тёмный, серьёзный взгляд из сна. Они сливались в одно, создавая невыносимую, порочную путаницу. Он лежал и смотрел в потолок до самого рассвета, пока серые полосы света не начали пробиваться сквозь щели в готическом окне. Записка, смятая, лежала на тумбочке. «Восемь утра». Стыд, гнев, страх и то жгучее, постыдное ожидание, которое он не мог вытравить, смешались в нём в один тяжёлый ком. Он знал, что пойдёт. Не потому, что Флинт приказал. А потому, что после этого сна у него не оставалось выбора. Ему нужно было увидеть его снова. Наяву. Чтобы стереть этот навязчивый призрак или… чтобы убедиться, что он реален. Он лежал и смотрел в потолок до самого рассвета, пока серые полосы света не начали пробиваться сквозь щели в готическом окне. Записка, смятая, лежала на тумбочке. «Восемь утра». Стыд, гнев, страх и то жгучее, постыдное ожидание, которое он не мог вытравить, смешались в нём в один тяжёлый ком. Он знал, что пойдёт. Не потому, что Флинт приказал. А потому, что после этого сна у него не оставалось выбора. Ему нужно было увидеть его снова. Наяву. Чтобы стереть этот навязчивый призрак или… чтобы убедиться, что он реален. Но прежде, чем встретиться с этой реальностью, ему предстояло пережить предрассветные часы. А они стали пыткой. Тело отказывалось забывать. Каждый раз, когда Оливер закрывал глаза, под веками вспыхивали картины: не смутные и размытые, как обычно бывает во сне, а кристально-чёткие, будто запечатлённые в памяти намеренно. Шероховатость камня за спиной. Давление ладони, настолько весомое, что он чувствовал его даже сейчас, лежа на спине. Горячее дыхание на шее, от которого по спине бежали мурашки. И главное — плотное, неумолимое тепло внизу живота, которое не стихало, а только разгоралось, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Он попытался перевернуться на бок, лицом к стене, сжавшись в комок. Не помогло. Ткань простыней казалась грубой, а каждое случайное движение лишь усиливало это навязчивое, постыдное напряжение. «Прекрати. Это просто реакция. Адреналин. Стресс», — бормотал он себе под нос, сжимая кулаки. Но рациональные доводы разбивались о физиологию. Его тело помнило то, чего не было, с такой яркостью, что это пугало. Оно требовало разрядки, завершения сцены, которую мозг прокрутил, но не довёл до логического, животного конца. Он уставился в полумрак, пытаясь думать о чём-то другом. О тактике. О новом маневре противников Хаффлпаффа. О трещине на потолке над кроватью Дина. Но мысли, будто намагниченные, возвращались к одному. К широким плечам, от которых катились капли. К прищуренным тёмным глазам, наблюдающим за его замешательством. К низкому, хриплому голосу, который произносил: «Нравится? Можешь потрогать...». Стона, который он подавил, хватило, чтобы Дин крякнул во сне и перевернулся. Оливер замер, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. Он не мог так больше. Это было невыносимо. С отчаянием, граничащим со злостью на самого себя, он наконец сдался. Рука, холодная от ночного воздуха, скользнула под одеяло. Прикосновение собственных пальцев к перегретой коже живота заставило его вздрогнуть. Он зажмурился, пытаясь сохранить в голове пустоту, не думать ни о чём, но это было невозможно. Образы наваливались с новой силой, уже не из сна, а из памяти о вчерашнем дне: мокрые тёмные волосы, прилипшие ко лбу Флинта, капли, скользящие по напряжённым грудным мышцам вниз, к тому тёмному желобку, куда так нагло смотрел он сам… Дыхание Оливера участилось, стало прерывистым. Он стиснул зубы, пытаясь заглушить звуки, и его движения под одеялом стали быстрее, отчаяннее. Это не приносило удовольствия — лишь острое, мучительное облегчение и растущее чувство унижения. Он делал это, чтобы избавиться от призрака, но с каждой секундой призрак становился только реальнее. Ему казалось, он даже чувствует тот самый смешанный запах — мыла, пота, влажного камня и чего-то тёплого, чисто мужского, что был у Флинта. Кульминация настигла его резко и безмятежно. Волна жара прокатилась по всему телу, выжав из горла тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон отчаяния, чем на наслаждение. На мгновение в голове воцарилась пустота, благословенная тишина. А потом, как холодная вода, накатило отвращение. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя липкость на животе и леденящую пустоту внутри. Что он только что сделал? И, что хуже всего, на кого? Это был новый, беспрецедентный уровень падения. После этого смотреть Флинту в глаза казалось немыслимым.Он не мог оставаться в этой кровати. Не мог лежать в липких простынях и дышать этим спёртым, греховным воздухом. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, он поднялся. Сорвал простыню, скомкал её и сунул в самый низ своего сундука, под стопки аккуратно сложенных свитеров — разберётся позже. Быстро, почти воровскими движениями, нашёл чистую одежду. Мысль о душевой под трибунами, где всё случилось, вызывала панический ужас. Но в Хогвартсе были и другие места. Вспомнились предрассветные тренировки, когда он приходил в бассейн для трескоров — огромное, пустынное помещение с чёрной водой, освещённое лишь голубоватым магическим светом из глубины. Там почти никогда никого не было так рано. Босиком, накинув мантию на плечи, он поспешил по спящим коридорам. Каменные плиты леденили ступни. Встретившийся по пути призрак Просто Ник почтительно поклонился, но, увидев бледное, искажённое внутренней бурей лицо Оливера, промолчал и растворился в стене. Бассейн встретил его гулкой, влажной тишиной. Воздух пах сыростью, водорослями и озоном от магических барьеров, сдерживающих трескоров. Голубоватый свет мягко освещал гладь чёрной, неподвижной воды. Было холодно и абсолютно безлюдно. Он сбросил одежду, не глядя на своё тело, и шагнул в воду. Она оказалась неожиданно тёплой — чары поддерживали температуру для капризных обитателей. Оливер нырнул с головой, позволив воде сомкнуться над ним, заглушив на секунду все звуки и мысли. Он плыл под водой, открыв глаза, наблюдая, как пузырьки воздуха устремляются вверх, к дрожащей поверхности. Физическая усталость начинала брать своё, вытесняя душевную. Он всплыл, откинул мокрые волосы со лба и поплыл широкими, мощными гребками от одного края бассейна к другому, как делал это на тренировках, чтобы очистить голову. Вода смывала липкость, но не смывала чувство. Стыд притупился, уступив место глухой, тяжелой решимости. Он украдкой посмотрел на свои руки в голубоватой воде. Этими руками он сегодня… Нет. Он не будет об этом думать. Этими руками он сегодня разберёт ящики с мячами. Выполнит наказание. Встретится с Флинтом. «Разбери и сам», — вспомнились слова записки. Двусмысленные. Грубые. Может быть, Флинт имел в виду именно это? Догадывался, какой эффект произведёт? Эта мысль была одновременно невыносимой и завораживающей. Он вышел из воды, дрожа уже не от нервов, а от контраста тёплой воды и прохладного воздуха. Полотенцем из грубой ткани вытерся насухо, оделся. Чувство брезгливости к самому себе всё ещё было там, но теперь оно ушло глубже, придавлено усталостью и принятым решением. Когда он бесшумно вернулся в спальню, часы показывали без двадцати семь. Товарищи по спальне ещё спали. Оливер сел на край кровати, уже не пытаясь заснуть. Он взял в руки записку, осторожно разгладил её смятые края о колено. «М.Ф.» Инициалы выглядели как печать. Вызов. Ловушка. Или спасительная ниточка из того кошмара, в который он сам себя загнал. Он поднял голову и посмотрел в окно, где небо постепенно меняло цвет с пепельного на холодный, свинцово-серый. Скоро восемь. Скоро он узнает, что ждёт его в хранилище мячей — продолжение унизительного сна или что-то совсем иное. Одно он знал точно: пути назад нет. После этого утра он уже не сможет быть прежним Оливером Вудом, для которого Маркус Флинт был лишь отвратительным слизеринским троллем на метле. Бой часов где-то в башне пробил половину восьмого. Тишина в спальне была звенящей, нарушаемая только ровным, слегка присвистывающим храпом Перси Уизли с соседней кровати. Перси спал на спине, аккуратно подобрав одеяло под подбородок, а на тумбочке рядом в идеальном порядке лежали сложенные очки и толстая папка с пометкой «Правила». Вид этой упорядоченности вызывал в Оливере новый виток стыда. Перси, который даже во сне следовал регламенту, и он, который за одну ночь умудрился опозориться на весь факультет и довести себя до… до этого. Оливер встал, стараясь не скрипеть половицами. Он быстро оделся в простую, удобную одежду — старые тренировочные штаны и растянутый свитер, сверху накинул мантию. Взгляд упал на смятую записку, лежавшую на одеяле. Он сунул её в карман, ощущая, как бумага будто жжёт ткань. На минуту он задержался, глядя на спящего Перси. Часть отчаянно хотела разбудить его, выложить всё — и про огневиску, и про душевую, и про сон, и про эту дурацкую записку. Попросить совета у того, кто всегда знает, что правильно. Но он представил себе лицо Перси — сначала растерянное, а затем полное ледяного, уничтожающего осуждения — и передумал. Нет. Этот беспорядок он должен разгребать сам. В общей гостиной было пусто и прибрано — эльфы-домовики уже поработали. Только в камине потрескивали догорающие угольки. Он вышел из портрета Толстой Дамы, которая, к счастью, дремала в своей раме, не задавая вопросов. Большой зал. Воздух здесь был густ от запахов жареного бекона, свежего хлеба и шоколада. Зал бурлил утренней суетой, но уже без вчерашней триумфальной истерики. Победа Гриффиндора была приятным фактом, но сейчас всех больше занимали собственные тарелки и планы на выходной. Оливер остановился у входа, почувствовав, как его сканируют десятки взглядов. Некоторые с любопытством, некоторые с усмешкой, а кое-кто из младшекурсников Гриффиндора смотрел с неловким сочувствием. Он заставил себя идти к столу Гриффиндора, держа голову прямо, но чувствуя, как горит затылок. Фред и Джордж, уже сидевшие за столом и что-то оживлённо строящие из сосисок и яиц, замолчали, увидев его. Они переглянулись. Джордж поднял бровь, а Фред едва заметно кивнул в сторону пустого места рядом с собой. Молчаливое приглашение. «Мы на твоей стороне». Оливер кивнул в ответ, но сел чуть поодаль, не готовый к разговорам. Он налил себе крепкого чаю. Рука дрожала, и ложка звякнула о край кружки. Есть не хотелось, но пустой желудок сводило нервной дрожью. Он машинально взял два ломтя поджаренного хлеба — гренки — и намазал их густым апельсиновым мармеладом. Съел, почти не различая вкуса. Еда казалась безвкусной, словно пепел, но тело благодарно приняло глюкозу. Тошнота и дрожь в коленях немного отступили. За соседним местом шумно уселась Анжелина с Алисией. — О, смотри-ка, наше светило наконец-то снизошло к смертным, — с лёгкой иронией сказала Анжелина, но в её глазах читалась тревога. — Как самочувствие, капитан? — Жив, — коротко бросил Оливер, отпивая чай. — Мы думали сходить позже на поле, просто потренировать передачи, — вступила Алисия. — Если хочешь, присоединяйся. Без фанатизма. — Не смогу. Наказание, — выдохнул Оливер, отводя взгляд. — Макгонагалл. Хранилище мячей. Весь день. Он почувствовал, как их взгляды стали тяжелее. — Одиночное? — уточнила Анжелина. Оливер покачал головой, не поднимая глаз с чашки. — Со Флинтом, — пробормотал он так тихо, что они едва расслышали. Наступило короткое молчание. — Ох, — только и сказала Алисия, обменявшись красноречивым взглядом с Анжелиной. — Ну… удачи. Кричи, если что. «Если что». Он сам не знал, чего ждать. В этот момент из-за спины донёсся холодный, знакомый голос: — Вуд. Оливер вздрогнул, обернувшись. Профессор Макгонагалл стояла за его спиной, её лицо было непроницаемым, но в уголках рта читалось неодобрение. — Мисс Белл права. Восемь утра. Хранилище мячей. Не заставляйте меня искать вас или мистера Флинта. Надеюсь, сегодня вы оба проявите больше зрелости, чем вчера. — Да, профессор, — автоматически ответил Оливер, чувствуя, как в желудке снова всё сжимается. Она кивнула и удалилась в сторону учительского стола. Оливер допил чай до дна, встал. Время пришло. Он вышел из Большого зала, не оглядываясь. В кармане мантии записка шелестела при каждом шаге, словно живая. Дорога к хранилищу, расположенному в одном из дальних подвалов рядом с полями для квиддича, казалась бесконечной. Каменные коридоры были почти пусты — в выходной субботний день немногие студенты выбирались из постелей так рано. Только эхо его собственных шагов преследовало его, как упрёк. Он спустился по винтовой лестнице, ведущей в подвал. Воздух стал холоднее, запахло сыростью, пылью и… лаком для дерева. Он подошёл к массивной, непрезентабельной двери с табличкой «Хранилище спортивного инвентаря. Вход по разрешению». Дверь была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет и доносился звук — скрежет дерева по полу, глухой стук, словно кто-то с силой ставил ящик. Сердце Оливера ёкнуло и заколотилось с новой, лихорадочной силой. Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с духом. Вспомнил ледяную воду бассейна, чистоту утра после ночного кошмара. Он толкнул дверь и вошёл. Пространство оказалось обширнее, чем он представлял. Высокий потолок терялся в полумраке, подпираемый массивными деревянными балками. Стены были заставлены стеллажами до самого верха, забитыми ящиками, тюками, корзинами для мячей и разобранными макетами квидичных ворот. В воздухе висела плотная взвесь пыли, подсвеченная скупыми лучами, падавшими из небольших зарешеченных окон под самым потолком. Пахло старым деревом, воском, кожей и замшей. И в центре этого царства хаоса, спиной к двери, стоял Маркус Флинт. Он уже работал. На нём были простые, запачканные пылью штаны и тёмная футболка с закатанными рукавами, обнажавшими предплечья, покрытые тёмными волосами и выступающими венами. Он с силой двигал огромный ящик с надписью «Бладжеры. Осторожно». Мускулы на спине и плечах играли под тонкой тканью при каждом усилии. Рядом стояла уже приоткрытая корзина с квоффлами, из которой валялось несколько потрёпанных мячей. Флинт не обернулся, услышав шаги. Только прекратил движение, упёрся руками в бока и, слегка запыхавшись, произнёс, глядя куда-то вглубь хранилища: — Опоздал на семь минут, Вуд уже думал, ты опять струсил и сбежишь. Голос был привычно хриплым, но без злой насмешки. В нём сквозила усталость и что-то вроде… деловитости. Оливер замер на пороге, не зная, что сказать. Сцена была настолько обыденной, настолько далёкой от вчерашнего безумия и ночных кошмаров, что его на мгновение выбило из колеи. — Я… — он сглотнул. — Я не опоздал. Сейчас без восьми. Флинт наконец повернулся. Его лицо было серьёзным, в тёмных глазах не было привычной ухмылки. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу на коже. — Для меня это опоздание, — парировал он, но без злобы. Его взгляд скользнул по Оливеру с ног до головы, оценивающе, почти как на поле перед матчем. — Выглядишь получше, чем вчера вечером. Хотя это было нетрудно. Оливер почувствовал, как кровь ударяет в щёки, но не от стыда, а от раздражения. Эта обыденность была хуже любой провокации. — Что мы тут должны делать? — резко спросил он, делая шаг вперёд, чтобы не чувствовать себя застывшим у входа. Флинт кивнул на беспорядок вокруг. — Что думаешь? Разбирать. Каталогизировать. Чинить то, что можно. Профессор Хиггс оставила список. — Он указал большим пальцем на лист пергамента, приколотый к ближайшей колонне. — Всё, что на складе старше пяти лет и не использовалось — списать и утилизировать. Остальное — проверить заклинания сдерживания, накачать воздухом, отсортировать по факультетам. Оливер подошёл к списку. Задания были расписаны чётким почерком. Работы — на весь день, и для двоих это был адский объём. — Она что, нас возненавидела? — не удержался он, пробегая глазами пункты. — Она думает, что тяжёлый труд облагораживает, — процедил Флинт, снова берясь за край ящика. — А ещё, вероятно, надеется, что мы тут друг друга прибьём и избавят её от головной боли. Помогай, что ли, стоять будешь? Последняя фраза прозвучала как команда. Старое, знакомое раздражение кольнуло Оливера. Он сбросил мантию, повесил её на торчащий гвоздь и подошёл к противоположному краю ящика. — Куда двигать? — Вон к той стене, под табличку «Утиль». Они взялись. Ящик оказался чудовищно тяжёлым. Дерево скрипело, пыль столбом поднялась из-под него. — Тащи! — с напряжением выдохнул Флинт. Они замерли на полпути, перевести дух. Расстояние между ними сократилось до минимума. Оливер чувствовал исходящее от Флинта тепло, слышал его тяжёлое дыхание. Запах. Не тот, из сна — мыла и пота. А другой. Пыли, мужского тела, простого мыла и чего-то древесного, может, от ящиков. Более земной. Более реальный. — Почему ты вчера смотрел? — вопрос вырвался у Оливера сам собой, тихо, прежде чем он успел обдумать его. Флинт повернул голову. Их взгляды встретились через груду старого дерева. — Смотрел на что? На твой цирк с огневисками? — в его глазах мелькнула знакомая усмешка, но тут же погасла. — Смотреть было смешно. Оливер стиснул зубы, ощущая, как старый стыд возвращается. — Но ты смеялся не так, как все, — пробормотал он, отводя глаза. Наступила пауза. Флинт что-то обдумывал. — Потому что все видели дурака, — наконец сказал он, и его голос стал тише, грубее. — А я видел… что тебе не до смеха. Что у тебя внутри всё перевёрнуто. И знал, почему. Он толкнул ящик с новой силой, заставив Оливера поспешить за ним. — А в душевой? — не унимался Оливер, чувствуя, как нарастает странная смесь отчаяния и решимости. — Зачем ты всё это говорил? «Нравится? Можешь потрогать»? Это что, игра была? Ящик с глухим стуком встал на место у стены. Флинт выпрямился, положил руки на пояс и медленно повернулся к Оливеру. Его лицо было невозмутимым. — Нет. Не игра. Я просто констатировал факт. Ты смотрел на меня так, будто хотел либо ударить, либо… ну. Ты сам знаешь. Я просто дал тебе выбор. А ты выбрал сбежать. Как обычно. «Как обычно». Эти слова ударили больнее, чем прямая насмешка. — Я не трус! — выпалил Оливер, сжимая кулаки. — Я и не сказал, что трус, — парировал Флинт, не отрывая от него тяжёлого взгляда. — Я сказал — сбежал. Это разные вещи. Трус боится заранее. А ты испугался уже потом. Когда понял, что хочешь того, чего не должен хотеть. Он сделал шаг навстречу. Пыль тихо кружилась в луче света между ними. — А теперь, — продолжил Флинт, и в его голосе снова появились металлические нотки, — мы тут заперты на бог знает сколько. И ты можешь или делать вид, что ничего не было, копаться в этих пыльных мячах и злиться на меня и на себя. Или… — Или что? — голос Оливера прозвучал хрипло. — Или перестать притворяться. Хотя бы здесь. Хотя бы на сегодня. Оливер стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь гнев, весь стыд, все ночные терзания столкнулись в нём с этой шокирующей, грубой прямотой. Флинт не играл в слова. Он ставил всё на стол. И ждал ответа. Хранилище было тихим. Слышалось только их дыхание и далёкое журчание воды в трубах где-то в стенах. И в этой тишине Оливеру внезапно стало ясно: сбежать сейчас — значит сбежать навсегда. И продолжать этот кошмар с самим собой. Он поднял подбородок. Взгляд его, обычно такой сосредоточенный на тактике и победе, стал твёрдым и ясным. — Покажи мне список, — сказал он, не отвечая прямо на предложение. — С чего начинаем? С бладжеров или с квоффлов? Уголок рта Флинта дрогнул — не в усмешку, а в чём-то похожем на уважение или понимание. Он кивнул к столу, где лежали инструменты и пергаменты. — С квоффлов. Менее опасная часть. Иди, разбирай ту корзину. Я закончу с этим ящиком. Это было не «да». Но это было и не «нет». Это было временное перемирие на новой, зыбкой почве. Оливер повернулся и направился к указанной корзине, чувствуя на своей спине тяжёлый, пристальный взгляд, который, казалось, прожигал ткань футболки. Но теперь он не хотел от этого взгляда убегать тперь он хотел понять, что будет дальше. Напряжение между ними не исчезло. Оно сгустилось, как воздух перед грозой, стало осязаемым, тяжёлым. Каждый случайный взгляд, каждое мимолётное прикосновение при передаче инструмента отзывалось молнией по коже. Оливер старался концентрироваться на работе: ощупывал потрёпанную кожу квоффлов, проверяя швы, тихо бормотал заклинание накачивания. Но его мысли были там, у стены с утилем, где Маркус одним движением плеча сдвигал очередной ящик, демонстрируя почти животную силу. Полдень прошёл незаметно. Свет из окон под потолком сменился на более косой и золотистый. Они добрались до самого дальнего угла, где в полумраке пылились старые макеты миниатюрных квидичных колец, явно оставшиеся с каких-то забытых соревнований. — Эти тоже на выброс, — констатировал Флинт, пиная ногой деревянное основание. — Или тут есть что цепляться? Оливер подошёл ближе, чтобы осмотреть. Пространство было тесным, заставленным. Он наклонился, и в этот момент Флинт сделал шаг назад, чтобы развернуться. Они столкнулись плечами в узком проходе. Это было не как на поле — жёсткое, со всей силой. Это было плотно, тепло, почти интимно. Оливер почувствовал всей спиной твёрдую грудную клетку Маркуса, его горячее дыхание у себя над ухом. Он замер. Флинт не отстранился. Тишина натянулась, как струна. — Ну что, Вуд, — тихо, беззлобно прошептал Маркус прямо ему в ухо. — Разобрался уже? С собой? Оливер закрыл глаза. Внутри всё оборвалось и рухнуло вниз. Все барьеры, все запреты, весь стыд — всё это рассыпалось в прах под грузом этой простой близости, под тяжестью того голода, который он так отчаянно пытался подавить. — Нет, — выдохнул он, и это было правдой. Он не разобрался. И не хотел больше пытаться. Он резко развернулся в тесном пространстве, так что они оказались лицом к лицу, грудь к груди. Темнота в углу скрывала их от воображаемых глаз, пыль висела в воздухе, как занавес. Оливер увидел в скупом свете близко-близко лицо Маркуса — не насмешку, не злость, а что-то напряжённое, ожидающее, почти удивлённое. И тогда Оливер перестал думать. Он действовал на чистом, отчаянном инстинкте. Его руки сами поднялись и вцепились в мятый материал футболки на груди Флинта. Он потянул его на себя и вниз, в полумрак, за груду старых макетов. Маркус не сопротивлялся. Наоборот, низкий, одобрительный звук вырвался из его горла, когда спина Оливера с глухим стуком ударилась о каменную стену. Их рты встретились не в поцелуе — это было столкновение. Грубое, жадное, с привкусом пыли и пота. Зубы стукнулись, губы были разбиты, но Оливеру было всё равно. Это было реально. Это была ярость, выпущенная наружу, это была вся его подавленная ярость, превратившаяся в действие. Руки Маркуса схватили его за бёдра, прижали к стене всем весом. Оливер отвечал тем же, его пальцы впились в мощные плечи, скользнули под футболку, нащупывая горячую, влажную кожу, жёсткие мышцы живота. Дыхание спёрло. Мир сузился до этого угла, до запаха Маркуса — пыль, пот, мужчина, — до звука их тяжёлого дыхания и глухих стонов. Флинт рванул его футболку вверх, обнажив живот и грудь. Холод камня сквозь ткань смешался с жаром его рук. Оливер выгнулся, когда губы Маркуса, грубые и требовательные, обожгли его ключицу, потом сосок. Больно, влажно, безжалостно. И невыносимо правильно. — Так, так… Вот ты какой… — хрипел Флинт между укусами и поцелуями, его руки уже расстёгивали пояс на тренировочных штанах Оливера. Оливер чувствовал, как всё внутри него плавится, как контроль уходит. Он хотел больше. Хотел остановить этот вихрь, но и погрузиться в него с головой. И когда рука Маркуса грубо проникла под ткань, обхватив его, уже твёрдого и готового, Оливер вскрикнул, запрокинув голову. Но вместо того чтобы позволить этому продолжаться, позволить Маркусу вести его, как в том сне, Оливер собрал последние остатки воли. Он рванулся вперёд, заставив Маркуса на шаг отступить от стены. В его движениях не было изящества, только дикая, необузданная решимость. Он толкнул Флинта к низкому деревянному ящику, служившему импровизированной скамьёй. — Сиди, — выдохнул Оливер, и голос его звучал хрипло, незнакомо даже для него самого. Маркус, сбитый с толку этим внезапным напором, почти упал на ящик. Его глаза, расширенные от возбуждения и удивления, следили за каждым движением Оливера. Оливер не стал медлить, не стал ждать разрешения или насмешки. Он опустился перед ним на колени на пыльный каменный пол. Взгляд снизу вверх был сокрушающим. Маркус Флинт, разгорячённый, с тёмными, дикими глазами, с растрёпанными волосами и полуоткрытым ртом. Оливер дрожащими, но твёрдыми руками расстегнул его штаны. Он не смотрел Маркусу в глаза. Его взгляд был прикован к тому, что он обнажил: к крупному, напряжённому члену, выступающему из тёмных волос. Не было нежности. Не было навыка. Была только яростная, всепоглощающая потребность сделать это, стереть границы, доказать что-то себе и ему. Оливер наклонился и взял его в рот. Флинт резко вскрикнул — не слово, а сдавленный, животный звук. Его руки впились в волосы Оливера, не отталкивая, а прижимая сильнее. Оливер давился, у него слезились глаза, но он не останавливался. Он двигался, подчиняясь грубому ритму, который задавали руки Маркуса, чувствуя солоноватый вкус кожи, слыша над собой его прерывистое, хриплое дыхание, переходящее в рычание. — Да… вот так… чёрт, Вуд… — слова срывались с губ Маркуса, бессвязные, хриплые. Это было не про удовольствие. Это было про власть, про капитуляцию, про то, чтобы опуститься на самое дно и найти там какую-то новую, шокирующую свободу. Оливер позволял ему двигаться, направлять себя, чувствуя, как напряжение внизу его собственного живота становится невыносимым. Его руки впились в бёдра Маркуса, оставляя белые отпечатки пальцев на смуглой коже. Он чувствовал, как тело Флинта напрягается, слышал, как его дыхание срывается, и тогда ладони в его волосах стали почти болезненно жёсткими. Горловой, сдавленный стон, и Оливер почувствовал тепло и солёный привкус, заполнившие его рот. Он попытался отстраниться, подавился, но сильные руки удерживали его на месте, пока Маркус не закончил, дрожа всем телом. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, хриплым дыханием. Пыль медленно оседала. Оливер откашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони. Он поднял глаза. Маркус смотрел на него сверху вниз. Его лицо было размытым от наслаждения, но в глазах не было насмешки. Было что-то тяжёлое, оценивающее, почти потрясённое. Они молчали. Звук шагов где-то в дальнем конце коридора за дверью заставил их обоих вздрогнуть и очнуться. Реальность, жестокая и неизбежная, ворвалась в их пыльный укромный уголок. Оливер поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Он поправил одежду, не глядя на Маркуса. Его губы горели, во рту стоял чужой, солёный привкус. Стыд начал медленно подниматься, как чёрная вода, но он отчаянно отталкивал его. Слишком поздно для стыда. Маркус медленно, с видом человека, пришедшего в себя после удара, застёгивал штаны. Он всё ещё сидел на ящике, его взгляд был прикован к Оливеру. — Ну что ж… — наконец прохрипел он. Голос был глухим, беззвучным. — Не ожидал. Оливер лишь покачал головой. Он не мог говорить. Всё, что он хотел сказать, он уже сделал. Теперь они были связаны этим. Не враги. Не соперники. Нечто новое, чудовищное и невероятно реальное. И им обоим предстояло понять, что с этим делать дальше.