Trifluvium

      Она обещала, что когда-нибудь он поймет ее, когда-нибудь примет ее выбор. Заверяла, что он единственный, кто всегда видел ее настоящую. И оказалась права.       Однажды Майк, словно клочки разорванного письма, смог собрать в памяти все детали того дня. Каждую мельчайшую подробность вытянул из закоулков сознания. И действительно увидел настоящую Одиннадцать.       Ее выбор — не смерть, а полноценная мирная жизнь, только без него. Без близких, без врагов, без имени и прошлого. Там, где ни одна ниточка не сможет соединить ее с тем ужасом, который ей приходилось переживать здесь и пришлось бы терпеть до конца дней. Где-то, где на чистом листе она сможет написать свою историю сама — такой, какой ей захочется ее видеть.       И Майк действительно смог понять и принять. Несмотря на боль и тоску, в глубине души он понимал, что это единственный правильный исход. Иначе просто не могло быть. Этот ужас никогда бы не закончился, если бы они бежали все вместе. Тени прошлого преследовали бы их на каждом шагу. Даже в его взгляде Оди видела бы лишь отражение маленькой напуганной девочки, вынужденной сражаться с монстрами, которых сама и пустила в их мир. Не получилось бы просто отвлечься и забыть. Он знал, что не смог бы помочь ей справиться с этим. Никакими речами о любви и фантазиями о прекрасном тихом месте не сгладил бы острые углы пережитых травм.       Она должна была пройти этот путь одна. Найти свою дорогу, свою мечту и свое место под солнцем. Она ведь сильная. Одиннадцать справится, ей все нипочем. Настоящая супергероиня — разве было в этом мире хоть что-нибудь, что ей неподвластно? Оди оставалась героем, даже лишившись своих сил, была самой храброй и крепкой. Майк не сомневался в ней.       Следуя ее примеру, и ему стоило бы построить свою собственную жизнь. Рядом были близкие друзья и семья, любимое дело удалось преобразить в дело всей жизни. Он просто не мог позволить себе печаль — не после всего, через что им пришлось пройти. Запретил себе траур, ведь Оди была жива — где-то там, под другим небом. И он должен был жить, радоваться, продолжать идти только вперед даже с огромной дырой в сердце. Но однажды внутри что-то сломалось.       Пальцы Майка зависли над клавишами печатной машинки, так и не прикоснувшись к потертым буквам. Взгляд застрял на белом листе, торчавшем перед ним, а из головы будто мощным ударом кто-то вытряхнул все мысли до единой. Осталась лишь пустота. Тишина зазвенела в ушах, перед глазами перестали появляться разнообразные пейзажи и вымышленные герои. Словно по щелчку пальцев кто-то отключил важную часть его мозга, отвечающую за воображение. Когда-нибудь это должно было случиться. Уилер слишком много лет выжимал из себя эти громкие строки, вынужденный хранить в тайне те, которыми хотелось поделиться больше всего. Он хотел писать о ней и только о ней.       Раз за разом, начиная новую историю, мысленно он возвращался к одной-единственной, которую в последнее время и вовсе перестали обсуждать, чтобы не бередить старые раны. У Майка плохо получалось делать вид, что всего этого не было. Он хотел не просто рассказать о ней, хотел закричать на весь мир о том, как судьба оказалась несправедлива по отношению к Одиннадцать, заслужившей счастье больше, чем кто-либо другой. Всю свою жизнь она только жертвовала — собой и всем, что ей дорого. А взамен получила лишь два варианта на выбор: снова лишиться всего и бежать либо покончить с собой. И что бы она ни выбрала, исход все равно был один — Оди и ее история оказались бы забыты, замяты и приукрашены для понимания большинством горожан. Никто из них никогда не узнает, какой по-настоящему огромный вклад она сделала для спасения мира. Оди спасла всех, но никто не спас ее.       Сколько бы ни пытался, Майк больше не мог врать всем вокруг и себе в частности. Не получалось придумать новую сказку и заставить кого-нибудь в нее поверить. Сухие несвязные слова оказывались смятыми и выброшенными в мусорное ведро, как только вырисовывались на листах. А каждая неудачная попытка собрать мысли воедино лишь злила Майка. Он не знал точно, сколько кругов намотал, бродя по комнате из угла в угол. Дело не в привычном замыленном взгляде: это чувство не проходило ни на следующий день, ни через неделю.       Друзья советовали сменить обстановку. Вдохновение должно было к нему вернуться, как только Майк своими глазами увидит детали мира, который собирался описать. Леса, моря, пустыни, что-нибудь должно было вернуть ему страсть к письму. И хотя идея сперва казалась ему сомнительной, в голову все же пришло одно место — точка на карте, из которой открывался бы вид сразу на три водопада. Таких, должно быть, существовало огромное множество, но Майк был готов объездить их все. Разум подсказывал, что все это глупо. Он когда-то вообразил себе это чудо, совсем не подумав, озвучил лишь потому, что не нашел других слов. А теперь сам грезил тем миром, который ей пообещал.       Так или иначе, это было всего лишь предлогом. Он отправлялся на ее поиски, хоть и убеждал себя не делать этого. Понял, отпустил, но забыть не мог. Сколько бы времени ни прошло, Майк все еще был согласен отдать все за возможность хотя бы взглянуть на Оди еще раз. Это было ужасно эгоистично, ведь она сама могла не захотеть встречи. Своим появлением он, вероятно, только напомнил бы ей о мраке пережитых в Хоукинсе дней. Она выбрала новую жизнь и наверняка уже нашла свое счастье… Но он продолжал укладывать в большой рюкзак смятые футболки, проталкивать их потрепанными блокнотами и зачитанными до дыр книгами. Движимый лишь одной целью — снова оказаться рядом. Найти свою музу.       Теперь не казалась утомительной долгая дорога, а страх так больше и не написать ни одного рассказа уже считался пустяком. Все это теряло смысл, как только Майк позволил сердцу выбирать. Все доводы рассудка заглушил шум голосов в пути. Самолеты, поезда, автостоп — как по наитию, он преодолевал километр за километром. Без сожалений растрачивал гонорар за свою первую и последнюю по-настоящему успешную книгу. Вымышленные миры всегда помогали ему отвлечься от суровой реальности, но теперь все мысли были заняты настоящим — его миром. Больше он не сможет от этого бежать, не будет даже пытаться.       Волнение сбивало с толку. Необъяснимое, оно просто не позволяло свободно вздохнуть. Точно на плечи повесили огромный валун, ноги дрожали, а язык заплетался при любой попытке с кем-нибудь заговорить. Майк потерял счет всем неловким ситуациям, в которые успел впутаться на пути только к первой локации. Виной тому был простой страх. Он боялся взглянуть ей в глаза ровно так же сильно, как боялся не найти Оди вовсе. Она имела полное право отвергнуть его. Он терял ее так много раз, и в каждый лишь беспомощно ждал возвращения. Она заслуживала кого-нибудь, кто просто не позволит ей исчезнуть. Майк решил — пора ему научиться быть тем самым человеком для нее, если только удастся отыскать.       Холодный ветер мощным потоком ударил в лицо, когда Уилер остановился на краю большого обрыва. Ноги болели от усталости, крупные камни под ботинками так и норовили осыпаться. Каждая клеточка тела загудела, заныла, моля о передышке. А сердце, впоперек общему изнурению, заколотилось быстрее, вынуждая втянуть побольше кислорода одним крупным глотком.       Линия горизонта формировалась просторными зелеными лугами; вдалеке пышные облака, казалось, лежали прямо на свежей траве. Небесная синева так резко контрастировала с растительностью, раскинувшейся сразу под ней. Почти неразличимыми были крошечные домики на другой стороне, обрамленные с двух сторон горами. Отсюда эти горы выглядели такими маленькими, будто Майк мог бы просто перешагнуть каждую из них без усилий. Но настоящее чудо было прямо перед ним — три реки обрушивались в обрыв мощными потоками, образуя самые настоящие водопады. Шум воды так естественно смешивался с ветром, эти звуки были похожи на симфонию, созданную лишь природой.       Глаза защипало от непролитых слез. Именно так он себе представлял это место, именно его хотел показать Одиннадцать. Здесь хотел оказаться с ней, взяться за руки, и долго молчать, любуясь видом на их общую мечту. Или только его… Должно быть, теперь у нее совсем другие цели. Майку хотелось увидеть каждую из них. По очереди воплотить одну за другой, чего бы ей не захотелось. Идти по этой дороге рука об руку, видеть в ее карих глазах столько счастья, сколько она никогда не испытывала прежде. Даже если выберет самое отвратительное место на Земле, где-нибудь в холоде, без связи и удобств, Уилер хотел просто быть с ней.       Но, возможно, на этот раз он все-таки потерял ее навсегда. Объезжая самые живописные горы, реки и луга, Майк все глубже погружался лишь в собственные страхи. Его мысли ведь были заняты совсем не поиском новых идей для книг. Радость от увиденной красоты оказалась тусклой и угасала слишком быстро, сменяемая гнетом тревоги и тоски. Слишком наивно было даже мечтать о случайной встрече с Оди в огромном мире с миллиардами людей. Зря фантазировал, что, взобравшись на первую же гору, увидит ее силуэт на фоне прозрачного неба. Конечно, Майк не настолько глуп, чтобы поверить во что-то совсем уж волшебное. Но когда-нибудь ведь должно было получиться?       А если все это с самого начала было лишь его опрометчивой фантазией? Помощь Кали, побег, свободная жизнь… Если Майк просто ошибся, потому что не мог смириться с ее смертью? Ошибся в ней. Нет. Такие мысли он гнал из головы силой. До дрожи сжимал кулаки, крепко зажмуривал глаза и, будто одержимый, повторял себе под нос, что все это не напрасно. Он должен был верить, иначе ради чего тогда жить?       Оди, казалось, в самом деле никогда не нуждалась в нем. Даже тогда в лесу, когда они нашли ее совсем одну, промокшую до ниточки. Она в любом случае нашла бы способ выжить. И когда считала себя монстром, рано или поздно сама бы пришла к правильным выводам. Каждый раз, когда ему удавалось помочь ей, — Майк был уверен, — Одиннадцать нашла бы выход и без него. Поэтому и сейчас не могла так просто сдаться. Ведь по правде это он всегда нуждался в ней, с первой встречи и задолго до нее. Это ему нужен был стимул становиться сильнее и смелее. Ему нужна была цель, которую даже теперь он совсем не мог найти без Оди. Без нее он ощущал себя совершенно пустым, лишенным смысла. Каждый его день был наполнен только воспоминаниями и сожалениями.       Он жил этим осознанно. Это всегда был его выбор — жить ею. Тогда, в детстве, и сейчас, ему хотелось этого. Не писать глупые книги об одном и том же, даже не объезжать мир и искать себя. Майк просто хотел вернуть ее и исправить все те ошибки, за которые корил себя день за днем уже столько лет. Но даже с этим справиться самостоятельно не мог. Ему нужна была помощь Одиннадцать, всего один маленький шанс прожить эту жизнь счастливо.       Майк припал спиной к раскидистому дереву, корни которого расползались почти до самого края широкой расщелины. Вокруг не было никого, слышны были лишь голоса птиц где-то вдалеке и шум воды — его нынешний постоянный спутник. Сомкнув веки, он прислушивался к этим уже почти родным звукам, к собственным чувствам. Пальцы коснулись невысокой прохладной травы, запутываясь в ней. Чистый воздух проникал в грудь и остужал голову.       — Оди, ты здесь? Это я, Майк. День первый. Четыре часа утра. Кажется, я нашел самое красивое место. Отсюда третий водопад видно плохо, но если немного пройти на запад…       Он совсем не чувствовал себя сумасшедшим, когда говорил это в пустоту тихим, осипшим голосом. Рация ему больше не была нужна. Только вера в то, что она слушает, что находится рядом с ним мысленно, как бы далеко ни была физически. Уилер знал, что она услышит, если захочет. Он ощущал ее, его сердце откликалось каждый раз, когда он закрывал глаза и видел ее образ. Он был уверен, что Оди всегда была и будет здесь, не оставит его одного. Она ведь обещала.       — День двадцать четвертый. Я все еще здесь. Знаю, ты тоже. И знаю, что тебе страшно, Оди. — Майк опустил голову на согнутые колени, крепко закрыл глаза и контролировал дыхание, чтобы не пропустить в голос дрожь. — Но на этот раз все будет иначе. Я клянусь, Оди. Помнишь, что это значит? Клятва — это то, что нельзя нарушить ни при каких обстоятельствах.       Каждый день он встречал здесь рассветы и провожал закаты. Майк не мог знать точно, в каком часовом поясе она живет, поэтому просто приходил сюда утром, днем, вечером, даже ночью. В каждую минуту свободного времени, в любую погоду и даже под проливным дождем. Он говорил с ней обо всем подряд: рассказывал о местах, которые успел увидеть, о событиях, которые пережил. И беспрестанно просил прощения, умолял о самой короткой встрече, хотя бы о маленьком знаке от нее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.       — Оди, прошу тебя. Я не справлюсь один, слышишь? Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста…       Бывали дни, когда Майк вспоминал их лучшие совместные моменты и без конца смеялся. Как они прятались за полуприкрытой дверью от Джима, как отпрыгивали на разные края кровати каждый раз, когда он подавал голос. Как бесились под задорную музыку только вдвоем, бегали и кружились. Как на Снежном балу танцевали под ритм, который даже не слышали за шумом биения собственных юных сердец. Как он впервые поцеловал ее, так неуклюже и неправильно, будто пытался съесть.       Иногда он лишь проливал слезы, не в силах удержать в себе весь объем накопившейся боли. Вспоминал, как впервые потерял ее, как слышал ее голос из каждого угла, видел ее лицо в каждом отражении, чувствовал ее присутствие в полном одиночестве. И как потерял в последний раз, как был буквально оторван от нее, как беспомощно чувствовал себя, когда видел ее в портале совсем одну, такую опустошенную и смиренную. Он чувствовал внутри ту же пустоту до сих пор, словно его сердце в тот миг намертво прилипло к ней и исчезло с ней вместе.       — Я люблю тебя. Бесконечно люблю и никогда не перестану. Ты нужна мне. — Однажды он перестал считать дни, совершенно запутавшись в датах, и просто повторял слова о любви. Он проклинал себя за то, что не произносил их чаще, когда мог сказать лично. — Оди, ты ведь знаешь, что моя жизнь началась в тот момент, когда я встретил тебя. Закончилась она тогда, когда тебя потерял. Пожалуйста, не оставляй меня. Я не смогу так.       С каждым восходом солнца Майк ощущал в себе все меньше энергии. Сил едва хватало на скромный перекус и базовые рутинные дела. Вера изводила его, он понимал, но все равно не планировал опускать руки. Он не мог винить Оди за ее выбор, винил лишь себя за то, что так до конца и не смог смириться. Она приняла свое решение, он принял свое. Как бы это ни было жалко и глупо, Уилер берег в душе толику надежды на то, что когда-нибудь он достучится до нее, поможет снова поверить в счастливый исход, даже для такой уникальной девушки, как Одиннадцать.       — Я никуда не уйду, Оди. Я буду здесь. Столько, сколько потребуется. Я верю в нас. Знаю, что ты слышишь, знаю, что наблюдаешь за мной. Знаю, что когда-нибудь сможешь проверить и ты.       Все по кругу: ранний подъем, холодные растянутые тапочки на ногах, зубная щетка за щекой и противный привкус ментола на языке. Затем чашка крепкого кофе, потертые брюки и колючий свитер. Прохладный ветер становился сильнее по мере подъема к утесу. Протоптанная тропа, каждая изученная до миллиметра ямка, ветка, за которую удобно ухватиться, чтобы перескочить почти никогда не высыхающую лужу. И вот в глаза начинали бить лучи восходящего солнца. Справа было толстое чуть искривленное дерево, слева — два водопада и величественная скала.       Майк замер на месте. Сердце, секунду назад гнавшее его вперед, замерло вместе с ним.       На краю утеса стоял человек. Копна вьющихся волос, яркая пятнистая рубашка, выглядевшая так нелепо среди суровых скал, и залитые слезами карие глаза, что смотрели на него, не моргая. Одиннадцать. Она стояла там, по ее розовым щекам стекали слезы, словно десяток маленьких водопадов — сильно больше, чем он ей тогда наобещал.       Уилер ринулся вперед, запнулся за торчащий из земли корень, почти падая, но чудом остался на ходу и не замедлился ни на миг. Если бы это оказалось лишь галлюцинацией, рожденной горным воздухом и отчаянием, он был готов просто спрыгнуть с этого дурацкого утеса и разбиться о воду, чтобы больше никогда не почувствовать такой сильной боли.       Его трясущиеся пальцы зацепились за ее руки, за плечи, притягивая так крепко, словно он пытался пройти сквозь нее. Ее холодное мокрое лицо уткнулось в его шею, отрывистое дыхание обожгло кожу, вызывая волну дрожи сразу по всему телу. Он уже ничего не видел за пеленой собственных слез, поэтому просто сомкнул веки, навзрыд хватая воздух. Ее руки сомкнулись за его спиной. Ребра заболели от силы хватки, но ему хотелось больше, хотелось, чтобы она просто сломала их, чтобы у него не осталось ни одного сомнения, что все это наяву.       Его сердце забилось вновь. Он его чувствовал, слышал тот ритм, в котором оно стучало только в ее присутствии. Теперь это был не сон. Она была здесь, действительно стояла в его объятиях и плакала, а он не мог произнести ни слова, как ни пытался. Лишь сдавленный невнятный шепот, хриплый, почти неслышный, удавалось вытолкнуть из груди. Пока она не подтянула к себе его лицо, заставляя оставить попытки и просто поцеловать ее так крепко, как они не целовались даже перед расставанием. Она достаточно слов уже услышала от него. Теперь ей нужен был только он. Так же сильно, как была нужна ему она.