Солнце по имени Хĕвел

      Квартира Ишмуратовых располагалась на четырнадцатом этаже — достаточно высоко, чтобы из окон был виден монумент Матери-Покровительницы, которую на чувашском языке называли Анне. Мы с Диной учились на одном факультете педуниверситета и были хорошими подругами, поэтому на зимние каникулы она пригласила меня к своей родне в Чебоксары на праздники.       Я с удовольствием согласилась. В Чувашии я никогда не была и обожала открывать для себя новые города.       Когда мы вошли в квартиру, все родственники уже нас ждали. Большой раздвижной стол вытащили почти до конца зала и накрыли простой светлой скатертью, из тех, что обычно лежат сложенными «на особый случай». Посуда на столе была разная, несобранная: несколько современных тарелок и пара старых мисок с потертыми краями, когда-то привезенных из деревни. Мое внимание сразу привлек хлеб, лежащий на подносе, разломанный заранее, не нарезанный. Рядом стояла форма с пшенной кашей и ягодами и глубокая миска с бульоном. Остальные блюда были привычными, как у нас дома: птица из духовки, салаты, нарезка из колбасы с сыром, фруктовая тарелка.       Зал был просторный; вдоль стены тянулись шкафы. За стеклянными дверцами стояли иконы с лампадкой, семейные фотографии и аккуратно сложенное полотенце с национальным узором.       Отец Дины, которого она называла атте, штопором открывал бутылку красного вина. Из разговоров я поняла, что приехали бабушки и дедушки, а также сестра отца с сыном. Альфами среди них оказались отец и, к моему удивлению, обе бабушки. Все остальные, включая саму Дину, были омегами. Поэтому дедушки вместе с матерью суетились на кухне, донося блюда, а альфы сидели за столом и разговаривали.       Нас приняли тепло. Когда все расселись, сразу же выпили — отец произнес тост:       — Всех с наступившим Новый год! Желаю вам всем счастье, здоровье, и пусть каждый день в следующий год будет для нас солнечный.       — Ох, верно говоришь, Сергей. — сказала бабушка, поднимая бокал. — Пусть солнце к нам в дверь постучится.       Тост оказался необычным, я вопросительно посмотрела на Дину, и она легко отмахнулась:       — Не обращай внимания. У нас в роду были колдуны, поэтому это что-то вроде ритуала. Солнце ведь у нас символ тепла и жизни.       Мы выпили. Вино оказалось полусладким и совсем не обожгло горло. Дина положила мне крабовый салат и курицу с картошкой. Я съела все с удовольствием. Мама у нее отлично готовила. Родственники разговорились на чувашском, а мы с Диной молча слушали, не встревая. Я и вовсе не знала чувашский, поэтому при всем желании не смогла бы поддержать диалог.       — А ты с Динкой в одной группе учишься или в параллельных, а? — вдруг спросил у меня дедушка.       — В одной.       — А у вас там альфы есть, нет?       — Есть, — ответила я. — Но мало, это же пед. И они уже все заняты.       — Ну, ничего, — улыбнулся дедушка. — Найдете еще, вы девчонки красивые. Мы вон с бабкой на картошке познакомились, когда в колхоз на каникулах отправляли работать. Сразу не женились мы. Ждали, пока выучимся. Надо сначала институт закончить, потом уже жениться.       — Значит, альфы нет еще у тебя, да? — уточнила мама Дины.       — Неа.       Застолье продолжалось. Мы выпили еще, мама подала новое горячее — красную рыбу с рисом, — и нам снова пришлось есть, хоть мы с Диной уже были очень сыты. На столе появились оливки, вяленая чавыча, бутерброды с красной икрой. Я попросила у Дины жевательную резинку и принялась усиленно ее жевать, надеясь, что желудок поскорее справится с едой.       Бабушка сказала что-то негромко на чувашском, и отец кивнул. Мне показалось, что лицо его сестры в этот момент исказилось недовольством, но ничего не сказала.       Вдруг в дверь постучали. Мама выбежала в коридор и вернулась вместе с молодой девушкой, старше нас с Диной на несколько лет. У нее было широкое лицо с выступающими скулами и прямым носом. Миндалевидные, чуть раскосые глаза были карими — в тон длинным распущенным волосам. Голову окольцовывала стилизованная лента с народным узором и монетами, бисером тянувшаяся под подбородком. Одета она был в длинное, простое платье из кашемира.       — Хевел пришла, — обрадовалась мама Дины, едва сдерживая слезы.       — Сестренка! — подскочила Дина и побежала обнимать девушку.       У Хевел был уверенный, проницательный взгляд. На фоне младшей сестры она казалась пугающе бледной. Ее посадили рядом со мной, и я сразу уловила исходящий от нее сильный, резкий запах альфы. Это был не просто запах — феромоны проникали в меня, волновали, будоражили саму сущность. Маленькая омега внутри, сидящая в смирительной рубашке из подавителей, была готова взбунтоваться и вырваться наружу, испортив всем семейное торжество.       — Какое у тебя необычное имя, — говорю я, глядя, как Хевел накладывает себе кашу и берет ломоть хлеба.       Она поворачивается ко мне, и я замираю, задержав дыхание.       — А тебя как зовут? — шелестит она.       — Валя, — отвечаю, крепко сжимая ладони, чтобы унять дрожь.       — Значит, Валентина? — говорит Хевел. — Красивое имя у тебя. Даже красивее, чем мое.       Она внимательно скользит по мне темным взглядом, задерживается на руках и снова поворачивается к тарелке. Мне кажется, что сердце вот-вот выскочит из груди. Феромоны действуют слишком сильно.       — Ты выступала где-то на празднике? — спрашиваю я и киваю на ее головной убор.       Хевел смотрит на меня вопросительно.       — А, ты про это, да? — улыбается она. — Ага, выступала.       Она достает из кармана засохшую корочку батона и монетку, произносит что-то на чувашском и протягивает матери.       Меня тянуло к Хевел весь вечер. Мне казалось, что ее феромоны могли спровоцировать у меня течку раньше срока. Она и не пыталась скрывать своего интереса, легко и непринужденно болтала со мной:       — Ты не из Чебоксар, да?       — Нет, я из Ульяновска. Это часа три езды отсюда, ну или около того.       — Знаю-знаю. Была там, на школьной экскурсии.       — Правда? Не знала, что к нам вообще возят экскурсии. Смотреть-то особо нечего, обычный провинциальный город.       — Ну, не скажи, — Хевел улыбнулась. — Все-таки родина Ленина. А еще…       Она наклонилась ко мне и прошептала прямо в ухо:       — …у вас там самые хорошенькие омеги во всей округе.       Я смущенно прикрыла рот ладонью и засмеялась.       — Такие же, как везде.       — Неправда, — мягко возразила она. — Таких милых, как ты, я в Чебоксарах еще ни разу не видела.       — Ты, наверное, просто редко из дома выходишь, — бросила я, смущаясь еще сильнее.       Хевел на секунду застыла, но тут же подмигнула мне:       — А зачем мне из дома выходить, если ты в другом городе живешь?       После застолья мы помогли маме Дины мыть посуду. Сквозь плеск воды и звон тарелок до меня донеслось, будто в зале кто-то ругался. Я уловила резкий стук. Выключив воду, сделала вид, что иду проверить, не осталась ли где грязная посуда, и вдруг услышала:       — Сереж, ты так не можешь делать… — женский голос дрогнул. Кажется, это была сестра отца. — Был бы жив ман асатте, он бы такого не позволил.       — А если бы с твоим сыном такое случилось? — резко перебил отец. — А?       — С моим сыном такого никогда не будет, — выплюнула она.       — Всем нам так кажется.       От его слов у меня сжался ком в животе.       — Валь, ты чего? — Дина поймала меня в коридоре.       Она легко тронула меня за плечо, но я все равно вздрогнула.       — Надо все протереть, по шкафам расставить.       Часам к восьми все разъехались. Мне постелили в зале, а Дина с Хевел ушли по своим комнатам. Мне не спалось. Я то сбрасывала одеяло, то снова натягивала его на себя с головой, чувствуя нарастающую тревогу. Казалось, у меня начинается течка — если не сегодня, то завтра или послезавтра точно. И все это из-за удушающих феромонов Хевел.       На самом деле мне всю жизнь больше нравились мальчики: они казались другими, необычными, чужими. Девушек же я воспринимала скорее как подруг. Но Хевел, похоже, так не считала. Я ей определенно понравилась. Признаться, я была рада, что уже завтра вечером уеду домой на автобусе и больше никогда ее не увижу — даже если мое тело желало обратного. Поддаваться одному лишь животному инстинкту омеги было нельзя.       Что-то коснулось моей головы, и я в ужасе подскочила на диване. В полумраке зазвенели монеты — украшение на голове Хевел. Кажется, она улыбалась. Я вжалась в угол, подтянув к себе ноги.       — Эй, ты что делаешь?! — раздраженно зашептала я, обнимая себя за плечи.       Хевел приблизилась ко мне в темноте. От этого стало тревожно и жутко.       — Я закричу.       — Не надо, — прошептала она. — У тебя такой приятный запах.       Она наклонилась и поцеловала меня, перехватывая запястья и подавляя волю феромонами. Ее губы были холодными и сухими. Я замычала, замотала головой; из глаз брызнули слезы. Зажмурилась, когда Хевел углубила поцелуй, ворвавшись в мой рот ледяным языком.       — Позволь мне укусить тебя, — выдохнула она мне в губы, отстраняясь.       — Что?.. — не поняла я, всхлипнув. — Нет. Выпусти меня!       — Не выпущу.       — Пожалуйста… умоляю тебя. Я не хочу!       — Знаешь, два года назад я сделала большую ошибку, — сказала Хевел, целуя мои щеки и лоб. От каждого прикосновения по коже пробегали неприятные мурашки. — Я решила, что имею право распоряжаться своей жизнью. А ведь не я ее себе дала.       — А я тут при чем? — прошептала я, все еще пытаясь отстраниться.       — Ты мой шанс вернуться, — тихо сказала она, проведя носом по моим волосам и шумно втягивая запах. — Я должна укусить тебя. До рассвета.       Сейчас она была похожа на хищницу, напряженную, готовую броситься в любой миг.       — Я не хочу! — закричала я. — Мы же станем парой на всю жизнь!       Хевел хихикнула.       — Я не против, Валенька.       — Ты не тронешь меня. Не против моей воли! — зашипела я, вцепившись в собственную шею, прикрывая ее.       Но что могла слабая омега сделать против альфы, решившей ее пометить? Хевел метнулась ко мне молниеносно, выпуская феромоны, и я задохнулась, утопая в этом запахе. Омега внутри меня сдалась, не успев даже воспротивиться.       Острые зубы Хевел вцепились в мой загривок, клыки прорвали кожу, впуская внутрь свой тяжелый яд. От боли я еще сильнее заплакала. И потеряла сознание.       Утро встретило меня холодным, но ярким солнечным светом. Длинные лучи разогнали мрак комнаты, но не грели и не оставляли возможности спрятаться. Хевел лежала рядом, крепко прижимая меня к себе и сжимая мою ладонь. Шея невыносимо болела. Я отчаянно надеялась, что не начнется воспаление.       Феромоны Хевел больше не ощущались чужими и резкими. Напротив — омега внутри меня тянулась к ним, ластилась, радовалась, вдыхая иллюзорно родной запах. Теперь в моей голове он почему-то ассоциировался с домом и счастьем.       От этого мне стало по-настоящему мерзко.       Я больше не могла сопротивляться сущности альфы Хевел. После метки она стала для меня главным человеком. Тем, кому я никогда не смогу возразить. Мне предстояло всю жизнь балансировать между любовью и ненавистью к ней. Тело будет хотеть ее, тянуться, откликаться. А душа… душа будет упираться и отвергать.       — Утречка, — в комнату заглянула Дина. — Ой… вы еще спите, что ли? Вставайте давайте. Мама оладушки напекла, чай с травами заварила, из деревни, хороший.       — Ты знала, что так будет? — прохрипела я, с трудом приподнимаясь.       Дина пожала плечами и подошла к шкафу с семейными фотографиями.       — Хевел моя родная сестра. Моя кровь.       Я высвободилась из чужих объятий и подошла ближе. Фотографий у Ишмуратовых было много: все семейные, кроме одной — портретной, где крупным планом была изображена улыбающаяся Хевел, совсем не бледная, а даже немного смуглая. Ее глаза были необычайно полны жизни. В уголке фотографии была прикреплена черная траурная лента, рядом стояла лампадка со свечой.       Это не походило на злую шутку или глумление над смертью. Не в доме родителей.       Я медленно перевела взгляд на Хевел. Мертвенная бледность исчезла, загар возвращался к ее коже.       — Валь, — тихо сказала Дина, — ты знаешь, что там на табличке у Матери-Покровительницы написано? Которая из окна видна.       Я не ответила.       — «Благословенны дети мои, живущие в мире и любви». Вот бы и у вас так было. Чтоб мир, любовь… и побольше солнечных дней в доме.       Горечь подступила к горлу. Меня резко затошнило. Я согнулась и бросилась в ванную. На пустой желудок меня вырвало желчью.