Под белым пеплом

      — Какого хрена?..       Элиот подскочил на кровати, но тут же схватился за виски. Пару секунд он просто сидел, тупо пялясь в стену, пока комната не перестала вращаться, как грёбаная карусель. В башке стучало так, будто по черепу изнутри херачили железной кувалдой. Во рту было мерзко — смесь из химозных крекеров с заправки и едкой желчи, с привкусом дешёвого пойла, которым он вчера заливался в «Ржавой канистре».       С улицы снова донёсся грохот. Хлопнула дверца машины, кто-то гаркнул матом, женский визгливый голос крикнул что-то в ответ. Дом Миллеров стоял в тупике, и обычно тут было глухо, как в танке: несколько раз за ночь срабатывала сигнализация у какой-нибудь тачки, сосед слева орал на свою жену и детей по возвращении с работы, да иногда поскрипывали мусорные баки, в которых вечно копошились то ли еноты, то ли те, кому повезло ещё меньше, чем их семье. Но этим утром гвалт стоял такой, будто весь квартал решил устроить парад прямо под его окнами.       Элиот кое-как поднялся и, шлёпая босыми ногами по ледяному, липкому полу, доковылял до окна. Стекло покрывали высохшие мутные дорожки: недавний дождь прорезал в плотном слое копоти извилистые русла, но не смыл грязь окончательно. По привычке подковырнув ногтём кусок отслоившейся краски с рамы, которую он начал обдирать ещё в детстве, Элиот смахнул ребром ладони слой пыли и глянул наружу.       У дома напротив — старой двухэтажной халупы, такой же убогой, как и все остальные на этой улице, — толпились старухи. Все они были разряжены в идентичные чёрные пальто и уродские шляпы. Кто-то тащил форму для выпечки, обмотанную фольгой, другие прижимали к себе контейнеры и кастрюли с липкими макаронами в сырном соусе или какими-то слоёными запеканками, наспех собранными из того, что нашлось в холодильниках. Дверь была распахнута настежь, изнутри лился тусклый жёлтый свет. Туда то и дело заходили и выходили какие-то люди — всё те же старики и тётки, которые провели в этом районе последние лет сто.       Ну ещё бы. Кому какое дело, что солнце уже всходило над рядом кирпичных коробок, когда они с друзьями вывалились из бара? Элиот выудил из джинсов, брошенных на стуле, телефон и клацнул кнопкой. Зашибись. Поспать удалось всего три часа.       Ладно. Хрен с ними, со старухами.       Он тихо выругался, втиснул ноги в штаны и потянулся за футболкой. Голова раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота, а из-за разбросанной повсюду нестиранной одежды воздух в комнате был плотным и кислым. Элиот натянул толстовку, чуть не завалившись на бок, и замер, глубоко дыша, чтобы не выплеснуть содержимое желудка прямо на прожжённый ковёр.       Снизу доносились привычные звуки: кашель матери, завывание телика, шипение старого утюга. Пахло перегаром, сигаретным дымом и суррогатным кофе — три кита, на которых держался быт Миллеров. Эти запахи давно перестали быть чем-то временным: они стали частью интерьера, такой же вечной, как пятна на потолке или трещины в фундаменте. Дом провонял этим «коктейлем» до самых стропил, и Элиот был уверен: это амбре будет преследовать его, даже если он уедет отсюда за тысячи миль.       Выйдя в коридор, он поплёлся на первый этаж, то и дело цепляясь за шатающиеся перила. Каждый шаг отдавался болезненным эхом, пронзающим мозг, как стержень для лоботомии. Внизу было чуть теплее, но всё равно тянуло сыростью — отопление здесь работало только в виде нулей на счетах.       На кухне Моника уже вовсю елозила утюгом по доске, а Джейк курил за столом, пялясь в выцветшие обои под шум утренних новостей из соседней комнаты.       — Чё за кипиш у соседей? — прохрипел Элиот, открывая холодильник.       — Мария померла, — бросила Моника, разгладила рукав некогда голубой рубашки, щёлкнула утюгом и наконец-то подняла взгляд на сына. — Можешь не шариться, там пусто. Если хочешь есть — пошли с нами на похороны. Ты ещё влезаешь в те брюки с полосками?       Холодильник и правда был пуст, если не считать два жалких яйца в приоткрытом лотке, полпачки сливочного масла с неизвестным сроком годности и бутылку дешманского кетчупа с засохшими подтёками у горлышка. Возможно, в морозилке всё ещё оставалась слипшаяся в неделимый монолит пачка наггетсов, но проверять не хотелось.       — Я их надевал в последний раз, когда мне было шестнадцать, — буркнул Элиот. — И в любом случае — я пас.       Он захлопнул дверцу, вытянул из пакета на столе кусок хлеба и откусил. Хлеб был влажным на ощупь и с тёмными пятнами по краям. На вкус — как мокрый картон, полгода пролежавший в подвале. Элиот попытался прожевать хотя бы то, что уже попало в рот, но желудок предсказуемо запротестовал.       Сплюнув несостоявшийся завтрак в раковину, он сморщился и сунул недоеденный ломоть обратно в пакет. Потом машинально потянулся к кружке Джейка. Глоток горячего варева перебил затхлость плесени привкусом палёного зерна и пепла.       — Эй, это мой кофе, — вяло заметил Джейк, продолжая изучать стену.       — Рад за тебя, — ответил Элиот и подвинул кружку обратно.       — Нам надо пойти всем вместе, — не унималась Моника, яростно наглаживая второй рукав. — А то как-то не по-людски. Соседи же. Мария тут всю жизнь прожила, через дорогу.       — И нахрена мне ради этого наряжаться? — хмыкнул он. — Сказал же: я пас.       Моника закатила глаза, но промолчала. Рубашка под её руками была выглажена до идеальности, но от этого не стала выглядеть лучше.       — А что Оливер? — спросил Элиот как бы между делом. — Объявился?       На секунду на кухне будто стало тише, если, конечно, не считать шипение утюга.       — Вроде как приехал дня два назад. Или раньше. Сам, ясен хрен, палец о палец не ударил. Если б не мегеры из церкви, так бы она там и гнила. Это они всё разрулили. И с пастором договорились, и на гроб из «Волмарта» скинулись.       — Так её, чё, дома нашли?       Джейк наконец оторвался от сероватого узора обоев и стряхнул пепел. Половина, как всегда, просыпалась на стол мимо консервной банки из-под супа, исполняющей роль пепельницы.       — Не-а, — покачала головой Моника. — В больнице месяц как лежала. Что-то с поджелудочной. Всё тянули, лечили... Ну вот и долечили.       Она скинула рубашку на стул и начала второпях стягивать с вешалки своё старое платье, которое давно пора было выкинуть на помойку.       — Ну и зашибись, что не в доме, — подал голос Джейк. — А то хрен знает, когда бы её там обнаружили. Вонища бы стояла такая, что дом потом хрен проветришь. Тот парень с заправки, Билл, когда-то в клининге работал. Говорит, после жмуриков такую хату легче спалить к чертям, чем отмыть. Особенно если страховка хорошая.       Кофе ни хрена не помог — во рту всё равно было так, будто там стая кошек насрала. Элиот, не думая, вытряхнул сигарету из рядом лежащей пачки. Вообще-то от курева натощак у него всегда начиналась изжога, но сейчас на это было плевать.       — Зажигалка в куртке осталась, — вслух заметил он, хлопая себя по карманам.       — Ты бы ещё мозги там оставил, — огрызнулся Джейк, но нехотя выудил из нагрудного кармана засаленный коробок и швырнул его на стол.       Элиот чиркнул спичкой. Секундная вспышка — и он затянулся так глубоко, что в лёгких неприятно зажгло. Глаза заслезились, но в башке вроде как чуть-чуть прояснилось — старый, проверенный способ хоть как-то собрать себя в кучу.       Он швырнул горящую спичку в банку с окурками и толкнул коробок обратно к отцу.       — Думаешь, Оливер продаст дом? — спросил он у матери, выпуская струю серого дыма в сторону окна.       — А нахрена он ему? — Моника отставила утюг и брезгливо осмотрела своё платье на выход. — Сплавит эту халупу — хоть за учёбу в своём универе заплатит.       — Да чё он там заплатит, — встрял Джейк, в очередной раз заводя старую шарманку. — Гроши дадут за этот сарай. Я б на его месте вложился во что-нибудь нормальное. Знал я одного типа — он на б/у шинах так нехило поднялся, что мама не горюй. Звал меня в долю, да вот только у меня тогда в карманах совсем пусто было...       — И где он сейчас? А? — Моника принялась выворачивать платье, стараясь при этом не помять то, что так старательно разглаживала последние пять минут. — А я тебе напомню. Кормит рыб в канале с куском бетона на шее. Вот и всё вложение.       — Так это он сам дурак, что на ставках всё просрал! А вот если бы по уму... — Джейк замахал бычком, как дирижёрской палочкой. — Сначала шины, потом ломбард, ну или мойку открыть. Сделать сеть точек по району. Это ж какая перспектива!       — Перспектива, — поморщился Элиот. — Ты хоть одного живого человека знаешь, у которого тут «сеть точек», и он не барыжит дурью?       Джейк дёрнул щекой, злобно прищурившись.       — Я тебе дело говорю, как правильно в люди выбиться, — процедил он сквозь зубы.       — Ага. Пиздеть — не мешки ворочать, — съязвил Элиот. — Сам-то чё-то в люди не выбился.       Моника метнула на сына быстрый, предупреждающий взгляд, но встревать в спор не стала. Они гоняли эту тему по кругу уже лет десять, и каждый раз всё заканчивалось одинаково. Элиота уже тошнило от отцовских бизнес-планов.       Он поднялся, на ходу сорвал куртку с крючка в коридоре и попёр к выходу.       — Ты куда намылился? — крикнула вслед Моника.       — Проветриться.       Не дожидаясь реакции, Элиот с силой хлопнул дверью. Снаружи в морду сразу прилетела промозглая сырость. Декабрь в Чикаго — это небо похожее на грязную тряпку, которой вытирали пол в баре. Под подошвами чавкала серая каша из снега, дерьма и увядших листьев. По дороге пролетел разбитый пикап, обдав тротуар ледяной жижей.       У дома Марии продолжался парад старух. Они всё так же тащили свои кастрюли, обмотанные тряпками, будто это были святые мощи. Шептались, косились по сторонам и поджимали губы.       «Если Оливер решит свалить, то туда ему и дорога, — подумал Элиот, затягиваясь. — Лишь бы на его место не заехали какие-нибудь отбитые нигеры или латиносы с пушками. Эти чудики хоть тихие были».       Он докурил до самого фильтра и щелчком отправил бычок в сторону соседского крыльца. Окурок эффектно пролетел над тротуаром и шлёпнулся прямо на мокрые доски. Какая-то карга в сером пальто замерла, проводила бычок взглядом и уставилась на Элиота так, будто он только что нагадил ей на ботинки.       — Че вылупилась, манда старая? — гаркнул он, застёгивая куртку. — Есть че сказать? Нет? Ну и вали давай!       Бабка испуганно отвернулась и быстрее засеменила к дверям.       Элиот сплюнул, сунул руки в карманы и двинул в сторону перекрёстка. Настроение было — хуже некуда. День был ровно таким же дерьмовым, как и вчера: пустота в животе, холод под рёбрами и грёбаная серая жижа под ногами. Но сегодня ему позарез хотелось поправить всё чем-нибудь горячительным.       Прошлявшись без цели десять минут, Элиот завернул на 51-ю стрит, но бар ещё был закрыт — вывеска не горела, а за дверью кто-то (вероятно, Дороти) лениво возил шваброй.       — Зашибись, — проворчал он под нос, вжимая голову в плечи, и побрёл на запад от Корнелл-сквер. Там дома стояли впритык, стены были в трещинах и граффити, а воздух вонял жжёными костями и переваренной кукурузой.       Деннис жил над гаражом своего дядьки. «Автосервисом» эту дыру называли только для налоговой. На деле там разбирали тачки на запчасти и втихую латали угнанные корыта за наличку. От лестницы наверх всегда тянуло смесью бензина, бумажных сосисок и какой-то химической дряни, а ступеньки стонали под ногами так, будто вот-вот пошлют всё к чёрту и обвалятся, однако всё ещё держались, заразы.       Элиот толкнул дверь плечом; замок был давно сломан и исполнял здесь чисто символическую функцию. Внутри стояла духота. Телевизор орал — крутили старые бейсбольные нарезки (вроде там даже играли «Уайт Сокс»). На столе — гора пивных банок, разорванные пачки из-под презервативов и пепельница, забитая окурками по самый край. На плите шкворчала сковорода — кто-то явно забил на сосиски, и они уже начали чернеть.       — О-па, — Деннис высунулся из кухни, вытирая руки о засаленные штаны. — Рожа у тебя, брат, как у дохлой рыбы. Заваливай, у меня тут королевский хавчик.       Деннис был в своих вечных трениках с вытянутыми коленями, босой и лохматый. На руке — подозрительная царапина, а вокруг шеи обмотана тонкая позолоченная цепь, похожая на бижутерию. Вид у него был такой, будто он неделю не спал или плотно сидел на чём-то бодрящем.       — Оставь себе эти помои, — отмахнулся Элиот и достал из пачки последнюю сигарету. — Огонь есть?       — Ты как корзина для пожертвований, — хохотнул Деннис и швырнул ему зажигалку. — Вечно пустой.       — Зато я никому ничего не должен, — хмыкнул Элиот, высекая искру. Он жадно втянул дым, и пятидолларовый табак продрал горло не хуже, чем выхлоп грузовиков с Эшленд-авеню.       Деннис выключил газ, вывалил сосиски на тарелку, а одну сразу закинул в рот, не дожидаясь, пока остынет. Затем он плюхнулся на диван, который вонял въевшимся потом, поскрёб щетину и приглушил телик.       — Короче, есть работёнка. Чисто для нас. Быстро и без лишнего геморроя.       Элиот фыркнул, но внутри, как всегда в такие моменты, что-то ёкнуло. Когда Деннис говорил «без геморроя», обычно это означало, что придётся очень быстро бежать. Но бабло было нужно ещё вчера. Дома жрать нечего, а папашины «бизнес-планы» на хлеб не намажешь.       — Опять твой дядя «нашёл» новые колёса и их надо куда-то перекинуть? — спросил он, присаживаясь на край облезлого стула.       — Во-первых, колёса были ничейные, — поднял палец Деннис. — А во-вторых, это другое. И бабки налом, прямо сегодня.       Он замолчал, выжидая, пока Элиот проглотит наживку. Элиот молча затянулся, разглядывая слой пыли на тумбочке.       — Глянь, — Деннис вытащил из-под дивана рюкзак. Внутри блеснули новые номерные рамки, рулон серого скотча, перчатки и увесистая связка ключей-отмычек. Из бокового кармана торчала короткая монтировка, заботливо замотанная в тряпку.       — Я в хаты снова не полезу, — сразу напрягся Элиот. — Слышишь? Я в том обезьяннике уже на всю жизнь насиделся.       — Да завали ты, — Деннис достал номера, а остальное запихнул обратно под диван. — Никто никуда не лезет. Мы просто курьеры. Надо забрать кое-что, довезти и свалить. Делов-то на полчаса.       Он подался вперёд, упёрся локтями в колени, и в его глазах блеснул тот самый нездоровый огонёк, который всегда сулил неприятности.       — Короче, сегодня вечером у «Старлайт Мотел» встаёт фирменный грузовик, — отчеканил Деннис, словно читал по бумажке. — Внутри всякая хрень от «Милуоки»: шуруповёрты, лобзики и прочее говно. Весь инструмент новенький, в плёнке. Наша задача: подруливаем между девятью и десятью, кидаем коробки в багажник и дуем на склад за портом. Там пацаны встретят, сгрузят и отслюнявят нал. Без лишнего трёпа и имён. — Он выдержал паузу, специально оставляя самое сладкое напоследок. — Штука на рыло.       Инструменты. Элиот знал, как просто и быстро можно сбагрить это добро онлайн — не состояние, конечно, но на жизнь хватит. И знал, как быстро за эту херню теперь пакуют копы.       — Штука? — переспросил он, прищурившись. — За это?       — Я когда тебе врал про бабки? — Деннис вскинул брови. — Ну, может, разок. Но сейчас точно всё ровно. Просто накинули сверху за срочность.       В голове у Элиота что-то щёлкнуло, и похмелье окончательно отступило. Штука — это не просто пачка засаленных купюр. Это возможность заткнуть дыры размером с Аризонский кратер в бюджете, перехватить пару недель нормальной жизни и не думать, что там в холодильнике — мышь повесилась или тараканы с голоду сдохли.       — А чё мы-то? — спросил он. Ответ он и так знал, но хотел услышать его от кого-то другого.       — Потому что у нас есть дядин «Шеви», — Деннис осклабился. — И потому что все «серьёзные парни» в пятницу идут надираться в хлам. А мы и завтра сходим. Мы гибкие.       — Гибкие, — повторил Элиот, глядя, как по стеклу сползает жирная мутная капля. Вроде всё правильно, но слово какое-то дерьмовое. Будто он не человек, а кусок резины, который растягивают, пока он не лопнет к чертям собачьим. — Заказчики кто?       — «Синие воротнички» из промзоны. Сербы или типа того. У них там ангары, фуры, свои люди в порту.       Телевизор на фоне сменил картинку: вместо потного бейсболиста вылезла рожа диктора. Внизу поползла бегущая строка: скидки на гробы, венки, «особые условия для ветеранов». В горле у Элиота запершило. Он взял со стола бутылку воды, глотнул — вода была тёплой и противно отдавала дешёвым пластиком.       — Фирменный тягач, говоришь... А если за ним слежка будет?.. — начал он.       — Да похер на этот трак! — перебил Деннис. — Мы в эти дела не лезем. Наша задача, по факту, встретиться, когда он уже окажется у мотеля. Там будет тип в красной бейсболке. Он скажет: «Погода портится». Ты киваешь, я открываю борт, вместе грузим. Погода реально херовая — декабрь, мать его, ты ж сам видишь.       — А копы?       — Да срать им, — уверенность Денниса пугала больше, чем сам план. — Кому мы сдались? Два придурка в старом ведре. Мы слишком мелкие, чтоб нас пасти.       Элиот молча вдавил окурок в пепельницу, оставив на дне смоляное пятно. Штука баксов. А делов-то — всего лишь рискнуть шкурой, которая и так никогда особо дорого не стоила. Зато вечером можно притащить домой пакет нормальной жратвы и сказать матери, что «подвернулась подработка». Или вообще ничего не говорить.       Вся эта утренняя муть — Мария, Оливер и старухи с кастрюлями — всё стало каким-то неважным.       — Вести кто будет? — спросил он наконец.       — Я, — сказал Деннис. — Твоё дело — палить по сторонам, кидать коробки внутрь и держать пасть на замке. Если чё, то скажешь копам, что ты просто попутчик и вообще меня первый раз в жизни видишь. Ясно?       — В гробу я тебя видел, — отозвался Элиот.       Деннис довольно хлопнул ладонью по колену и запихнул в рот сразу две остывшие сосиски.       — Идёт. Значит, в семь тридцать я возьму у дяди колымагу, и двигаем к мотелю. В девять — дело, в десять — свободны и при бабле. А сейчас — либо спи, либо жри. Могу сосиску дать — одна лишняя осталась.       Элиот коротко хмыкнул.       — Сам жри это дерьмо. Я лучше выпью.       — Хрен тебе, — строго отрезал Деннис. — Выпьешь после. Да и нет у меня нихера.       Элиот с силой провёл ладонью по лицу, пытаясь содрать с себя усталость.       — Если меня опять загребут, — сказал он вполголоса, — я тебя прямо в камере придушу. Без свидетелей.       — Если тебя загребут, — парировал Деннис, — то только потому, что ты опять решишь почесать языком. А ты не будешь. Ты же у нас теперь умный.       — Пошёл ты, — без злости бросил Элиот.       Он так и не понял, в какой момент отключился. Помнил только, как Деннис что-то втирал про «идеальный расклад», про то, что надо «не отсвечивать», и важно то ли «не включать», то ли «не выключать» мозг. Потом в ящике начались помехи, мир схлопнулся до размеров заляпанного дивана, и его вырубило, как после удара по затылку.       Когда Элиот с трудом разлепил веки, на улице уже стемнело. Потолок в жёлтых разводах плыл перед глазами, а язык казался сухим и тяжёлым, будто его присыпали цементом. В комнате ничего не изменилось. Телик всё так же светил синюшным светом, только звук выкрутили в ноль. В углу надрывно гудел обогреватель, воняя палёной пылью и старым тряпьём. С другой стороны, за заваленным банками столом, сидел Деннис. Окно за его спиной было занавешено серым одеялом, через которое едва сочился свет уличных фонарей.       — О, очнулся, спящая красавица, — Деннис даже не повернул головы. Он был занят делом: сосредоточенно возил пластиковой картой по столешнице. — Как раз вовремя, у нас полчаса до старта.       Голова у Элиота уже не трещала так сильно, но тело казалось чужим. Он сел, размазывая по лицу остатки липкого сна.       — Время? — Голос был похож на хруст битого стекла.       — Без двадцати восемь, — отозвался Деннис. — Пока укладываемся. Ты как, живой?       — Как перееханный опоссум, — сообщил Элиот. — Но ноги вроде работают.       Он с трудом отклеился от дивана, доковылял до раковины и пустил воду. Та отозвалась утробным рычанием труб, прежде чем изрыгнуть струю ржавой жижи. В висках тут же застучало так, будто туда забивали строительные скобы. Элиот зачерпнул ладонью стылую воду и долго полоскал рот, пытаясь избавиться от привкуса щёлочи. Сплюнув вязкую дрянь в слив, он вытер лицо краем толстовки и уставился на стол, где белели две безупречно ровные дорожки. Рядом лежал вскрытый зип-лок с порошком.       — Это чё за хрень?       — Это, Эл, топливо. Подгон за вчерашнюю доставку, — Деннис шмыгнул носом и коротко гоготнул. — Премия, так сказать. Чистый продукт, не то что тот мел, который нам на углу впаривают.       Деннис свернул бакс в трубочку, припал к столу и с истеричным всхлипом втянул одну полоску. Запрокинув голову, он замер на секунду, а потом шумно вздохнул, яростно растирая нос.       — Давай, Эл. Сразу харя повеселее станет.       — Нахер надо, — отрубил Элиот. Колени задрожали, и он ухватился за край стола, чуть не перевернув всё добро. — Я завязываю с этой парашей.       — «Завязываю»? — Деннис поднял на него мутные зрачки, которые на глазах превращались в точки. — Ты чё, в святоши записался? Глянь на себя в зеркало — ты ж как зомби недоделанный. Вмажься, и станет похер. На всё похер.       Элиот ещё раз сплюнул и посмотрел на чистый, как только что выпавший снег, порошок. Затем со скрипом подтянул стул и сел. Пальцы сами потянулись к скрученной купюре.       — Блядь... — выдохнул он.       Наклонился. Резкий вдох — и слизистую обожгло очищающим огнём. Элиот откинулся на спинку, зажмурившись. Через пару секунд все тревоги отступили, а ноющие мышцы начало отпускать. Мир перестал давить, а голоса в голове, которые всё утро орали о безнадёге, вдруг заткнулись. Наступила звенящая, стерильная тишина.       Элиот открыл глаза. Застарелые пятна на потолке теперь казались симпатичным узором.       — Во, — осклабился Деннис, почесывая шею. — Вижу, зашло. Ништяк?       Элиот не ответил. Он просто слушал, как сердце колотит в рёбра — быстро, чётко и абсолютно равнодушно ко всему на свете. Теперь ему было всё равно, куда и за чем ехать. Он был готов.       Дядино корыто уже дожидалось их во дворе: гнилой «Шеви», облепленный засохшим дерьмом по самые пороги. Одна фара светила желтоватым светом, вторая — мертвенно-белым, отчего у машины была перекошенная, дебильная рожа.       — Уверен, что этот хлам не развалится по дороге?       — Обижаешь, — протянул Деннис. — Этот монстр ещё нас с тобой переживёт. Садись давай, время тикает.       Двигатель зашёлся в кашле, чихнул гарью и наконец выдал натужный рык. В салоне воняло бензином и сдохшей «ёлочкой», которая болталась на зеркале, как висельник. Элиот упал на сиденье и дёрнул ремень. Стёкла мгновенно запотели от их дыхания, и он вытер перед собой дыру грязной ладонью.       — Чё, мандражируешь? — Деннис вывернул руль, выезжая на проезжую часть.       — Ага, прям в штаны наложил, — огрызнулся Элиот. — Просто я в нетерпении. Обожаю кататься по промзонам за спёртым товаром. Самое то для души.       Асфальт блестел от заиндевевшей жижи. Фонари проносились мимо мутными пятнами. Район проплывал за окном, как старая киноплёнка: мусорные баки, битые пикапы и редкие тени в капюшонах. Радио ловило какую-то хрень — усталая баба заученным голосом втирала про скидки на матрасы и кухонные уголки.       — Выруби эту лажу, — буркнул Элиот. — И так тошно.       Он уставился на дорогу. Знакомые углы закончились, потянулись пустыри, мотели и заправки. «Старлайт Мотел» выглядел как декорация к паршивому ужастику: длинная двухэтажная коробка, тусклая неоновая вывеска, на которой буква «А» билась в конвульсиях, и пара машин на стоянке. За стойкой ресепшена маячил какой-то жирдяй с газетой, и ему было глубоко насрать на всё, что происходит снаружи.       — Прибыли, — Деннис свернул в тёмный проезд за зданием. — Вон он.       В тупике, у мусорных контейнеров, притаился грузовик «Милуоки», который из-за единственного, едва дотягивающегося туда фонаря выглядел скорее бурым, чем красным.       Тип в фирменной бейсболке поджидал их, прислонившись к кабине. Лицо скрыто козырьком и капюшоном, в зубах — сигарета, огонёк которой подёргивался в такт дыханию.       — Не тупи, — шепнул Деннис. — Просто делай, чё скажут.       Он подкатил вплотную, не глуша мотор. Фары «Шеви» ударили в лицо водиле, выбелив красную кепку до розового. Тип отделился от машины и подошёл к окну Денниса. Трёхдневная щетина, полопавшиеся капилляры, отсутсвующий взгляд.       — Погода портится, — сказал он без всякого выражения.       — Декабрь, — Деннис пожал плечами. — Ей положено.       Парень едва заметно кивнул. Из-за прицепа вышли двое в массивных рабочих куртках с обтрепанными рукавами и вязаных шапках, натянутых до самых глаз.       — Открывай, — скомандовал один.       Деннис выскочил и с противным скрипом распахнул двери «Шеви». Элиот вылез следом. Под кайфом морозный воздух не обжигал, а приятно холодил кожу, но внутри всё равно всё зудело. Жизнь приучила к тому, что лучше всегда быть на низком старте.       Они начали перекидывать коробки. Первая. Вторая. Третья. Тяжёлые, сука. Детали внутри глухо лязгали при падении. Элиот подхватил очередной ящик, игнорируя свинцовую тяжесть в мышцах. Деннис пытался что-то шутить, но на него зыркнули так, что он тут же заткнулся.       — Полегче, баран, не урони, — прошипел один из пришлых.       — Своих учи, — огрызнулся Элиот. Страха не было — только глухая ярость и бешено колотящееся сердце.       И всё шло как по маслу, пока до них не долетел звук.       Сначала он походил на скулёж собаки где-то в кустах, но через секунду уже превратился в отчётливый, режущий уши визг полицейской сирены. А потом к ней добавилась вторая. Совсем рядом, не больше мили.       У Элиота всё внутри застыло, несмотря на порошок.       — Спокуха, — бросил тип в бейсболке, хотя сам уже вовсю озирался. — Это не по нашу душу. Мало ли где кого прирезали.       Но сирены не стихали. Наоборот — они неслись прямо сюда. По стене мотеля уже поползли сине-красные блики, разрезая ночную тьму.       — Быстрее, блядь! — рявкнул один из грузчиков и рванул в сторону собственной машины. — Закрывай и рвём отсюда!       Это уже было не просто «дельце», это было полнейшее палево. Деннис задергался, зашвырнул последнюю коробку и так ебнул дверьми, что те едва не отлетели вместе с петлями. Парень в бейсболке, не дожидаясь развязки, запрыгнул в кабину трака.       — План тот же, — бросил он, захлопнув за собой дверь. — На выезд, потом прямо до порта. Не тупите и...       И в этот момент в узкий проезд, взвизгнув шинами, влетела ментовская тачка. Чёрный кузов с сине-белыми «шашечками», стальной кенгурятник и бьющие по глазам стробоскопы. Стены мотеля содрогнулись от резкого, давящего на перепонки воя.       — ЧИКАГСКАЯ ПОЛИЦИЯ! ВСЕМ СТОЯТЬ И РУКИ НА КАПОТ! ЖИВО! — рявкнул мегафон, превращая голос копа в хриплый, механический лай.       — Прыгай! — взвизгнул Деннис, пулей влетая за руль.       Элиот не думал. Под кайфом мозг работал урывками, как неисправный проектор: кадр — рвануть дверцу, кадр — рухнуть в кресло, кадр — вцепиться в панель. «Шеви» взвыл, колёса бешено завертелись на мокром бетоне, выплёвывая грязь. Деннис втопил педаль в пол как раз тогда, когда копы попытались перекрыть щель на выезде.       — Ты чё творишь, дебил?! — заорал Элиот, когда нос их колымаги пошёл на таран.       — Завали ебало!       Удар был коротким и сочным: хруст пластика, скрежет металла по металлу и дикий рык движка. «Шеви» прошёл впритирку, оставляя на борту коповского «Форда» полосу содранной краски. Полицейская тачка по инерции ткнулась мордой в мусорный контейнер, мигалки бешено заплясали на стенах, выхватывая из темноты горы хлама.       — Жми! — орал Элиот. Сердце долбило где-то в горле. — Уёбываем, блядь! ЖМИ!       Деннис выжал из старого ведра всё. Машина с лязгом вылетела на прямую, и её задницу мотнуло так, что они едва не выкосили ей все фонарные столбы. Сзади снова завыло — уже другая сирена, из-за угла, а салон то и дело заливало сине-красное марево. Копы решили, что за двух идиотов на ржавом «Шеви» стоит зацепиться всерьёз.       — Налево! В переулки! — вопил Элиот, вжимаясь в сиденье.       — Сам знаю! — Деннис вцепился в руль мёртвой хваткой; вены на шее вздулись, как садовые шланги.       Они неслись по мокрым улицам. Фонари сливались в огненные полосы, кусты и заборы мелькали сплошным серым месивом, а в багажнике с грохотом перекатывалось краденое железо.       — Они на хвосте, Ден! Только вертолёта не хватает — и нас повяжут!       — Заткнись! Дай до перекрёстка дотянуть!       Деннис резко крутанул руль, бросая тачку в узкий, как глотка, проулок. На мгновение вой сирен отдалился. Наступила странное затишье, нарушаемое только рёвом их собственного раздолбанного движка. Копы остались где-то позади, застряв в повороте или решив объехать квартал с другой стороны. Элиот даже успел подумать: «Пронесло».       Но проулок закончился так же внезапно, как начался.       Перекрёсток выпрыгнул из темноты, как зверь из засады. Светофор в последний раз мигнул жёлтым глазом, и в тот же миг справа выкатился чёрный внедорожник — какой-то бедолага просто возвращался домой. Всё произошло слишком быстро: «Шеви», пытаясь объехать внедорожник, пошёл юзом на слизи из листьев; в этот момент выскочившие слева копы попытались их подрезать, но поздно влупили по тормозам.       Удар был такой силы, что свет на мгновение погас.       Полицейский «Форд» по касательной зацепил бампер «Шеви». Тачку подбросило, закрутило, превращая реальность в месиво из синих вспышек стробоскопов, звона лопающегося стекла и скрежета железа о железо. Элиот успел только вжаться в сиденье, прежде чем его с размаху приложило головой о приборную панель.       А потом — тишина. Странная, давящая тишина, прерываемая едва заметным звоном в ушах.       Первое, что он почувствовал, — едкий запах бензина. Воняло так, будто его окунули лицом в бочку с горючим. Второе — привкус соли и меди на языке. Элиот заставил себя открыть глаза. Лобовое стекло превратилось в белую, непроницаемую паутину. Дверь с его стороны вмялась внутрь, едва не раздробив бедро, а под капотом что-то злобно шипело. В салоне висело облако вонючей серой пыли от сработавших подушек.       — Деннис? — выдохнул он, и это слово отозвалось резкой болью в рёбрах.       — Я... сука... здесь, — донеслось слева. — Живой, блядь... кажись...       Элиот с трудом повернул голову. Деннис замер, уткнувшись лбом в обмякший белый мешок подушки; по лицу текла густая бордовая струйка, заливая его правый глаз.       — Пиздец, — прохрипел Деннис, тупо глядя мимо Элиота. — Просто полный пиздец.       Сирена за окном не умолкала, но звук был странный, захлёбывающийся. Элиот глянул через разбитое боковое окно. Служебный «Форд» впечатался в бетонный столб метрах в двадцати от них. Нос машины сложился в гармошку, правую дверь вырвало с мясом. Из-под капота валил густой дым, в котором уже плясали жирные оранжевые языки пламени.       — Охереть, — пробормотал Элиот. Порошок в крови всё ещё не отпускал его, превращая страх в холодную отстраненность. Он дернул ручку и толкнул дверь плечом. Та поддалась не сразу, и в итоге он просто вывалился на асфальт, едва не приземлившись ладонями на россыпь битого стекла.       Снаружи ветер окатил его ледяным душем из мелкой мороси. Элиот, пошатываясь, сделал несколько шагов вперёд, цепляясь за помятое крыло «Шеви». Вокруг — крошево, гарь и безумное мерцание одной уцелевшей фары. Чуть в стороне, уткнувшись мордой в автобосную остановку, застыл внедорожник. Его водитель так и не вышел. Видимо, решил проспать этот ад. А вдалеке уже завывали другие сирены — подмога. И с каждой секундой вой становился всё ближе.       Коповская тачка у столба теперь горела по-настоящему. И из этого костра донёсся крик. Глухой, придушенный, отчаянный.       — Валим! Эл, мать твою, возьми себя в руки и погнали, пока нас не упаковали! — Деннис уже выбрался и теперь трясущимися руками вцепился в его рукав.       — Там коп, — Элиот кивнул на горящий «Форд». — Он застрял, Ден.       Огонь уже не просто лизал капот изнутри — он с хрустом пожирал его. Густой, маслянистый дым валил из всех щелей, воняя палёной резиной и мазутом. С каждой секундой пламя становилось всё ярче и нагло вырывалось наружу.       — Погнали, погнали, сука! — Деннис метался рядом, зажимая ладонью разбитую голову. — Валить надо! Сейчас тут патрули со всего города будут! Нас в асфальт закатают!       Элиот не пошевелился. Его взгляд словно прикипел к лобовому стеклу полицейской тачки.       Сквозь паутину трещин он видел водителя. Голова копа покоилась на груди, ремень задрался к самому подбородку, впиваясь в шею удавкой. Лица было не разобрать — просто тёмный силуэт, запертый в железной клетке, которая вот-вот превратится в крематорий.       В башке всплыл вечно недовольный голос папаши: «Никогда не жалей мусоров, Эл. Они тебя не пожалеют. Для них ты — говно под ногтями. Запакуют и ни одного вопроса не зададут».       Сирены выли уже совсем близко. Синие вспышки рикошетили от кирпичных стен домов за поворотом. Секунды медленно текли, как горячий пластик с приборной панели.       — Слышь, ты! — Деннис рванул его на себя так, что Элиот едва не рухнул. — Очнись! Нам пиздец! Если он сейчас сдохнет, у нас есть шанс смыться, пока они будут его оплакивать. Вытащишь его — и мы приехали. Нас положат мордой в грязь и впаяют по полной. Ты за этого козла хочешь на нары?!       Ветер швырнул в лицо порцию едкого дыма, и глаза Элиота мгновенно заслезились. В салоне «Форда» что-то громко лопнуло, и пламя весело перекинулось на приборную панель.       Коп даже не шелохнулся.       — Элиот! — Деннис уже просто визжал от страха. — Пошли! Они за углом!       Он слышал. Гул моторов и визг шин теперь сливались в один нестройный хор, давящий на перепонки. Можно было просто повернуться и нырнуть во дворы. Исчезнуть в тенях, как он уже делал сотни раз. Пусть этот «мусор» сгорит. Для системы это ничто, она и не такое видала.       Элиот сделал ещё несколько шагов вперёд.       Жар ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Воздух вокруг полицейской тачки вибрировал. Сзади Деннис яростно матерился, гремя ключами — может, пытался завести их разбитое корыто, чтобы сорваться с места, а может, пытался выкинуть их к чёртовой матери.       Мир Элиота схлопнулся до одной точки — до ручки двери, которая уже начала дымиться. Сердце бешено колотилось, разгоняя остатки порошка по венам. Внезапно оцепенение сменилось пронзительно-пугающей ясностью.       Сирены взвыли прямо над ухом. Первый луч мигалки разрезал туман в конце улицы.       Элиот ринулся к «Форду».       — ЭЛ, ТЫ ЕБНУЛСЯ?! — донёсся откуда-то издалека вопль Денниса.       Но Элиот уже не слушал. Он схватился за раскалённую ручку, едва не взвыв от боли. Воздух вокруг машины был как в литейном цехе — сухой, обжигающий, пропитанный вонью горелой краски и плавящегося пластика. Дым забивался в лёгкие, выжигая всё на своём пути. Элиот закашлялся, прикрыл лицо окровавленным локтем и снова рванул дверь на себя.       Заклинило. Металл выгнуло так, что изувеченная ручка смотрела в небо, как на какой-нибудь грёбаной «Ламбо».       Он дёрнул раз — ни хрена. Другой — только скрежет. В башке мелькнуло: «Вали. Ты пытался, совесть чиста. Вали, пока сам не зажарился». Но в следующую секунду он уже упирался подошвой кроссовка в боковую стойку. Раз, ещё раз! Кожа на ладонях зашипела, но замок наконец сдался.       Дверь распахнулась с противным, протяжным треском, едва не вывернув Элиоту плечо. На него вывалилось удушливое облако вонючего серого дыма.       Коп был прямо перед ним. Голова безвольно болталась на ремне, рожа — сплошное кровавое месиво. Живой? Сдох? Хрен разберёшь.       — Ты нас обоих угробишь, дебил! — Деннис уже не просто орал, он рыдал от страха, дёргая Элиота за куртку. — Брось его! Сваливаем!       Элиот не слушал. Пальцы, липкие от пота и копоти, вслепую шарили по замку ремня. Пластик обжигал, кнопка не поддавалась. «Давай, сука, давай!» — стучало в висках в такт учащённому пульсу.       Щелчок! Ремень всё-таки отпустил тело, и коп кулём рухнул прямо на Элиота.       — Помоги, падла, хватит выть! — прохрипел он Деннису, едва удерживая обмякшее тело.       Тот, заикаясь от едва сдерживаемых матов, всё-таки ухватил легавого за ноги, и они потащили его прочь. Коп был здоровым как туша быка: броник, ботинки, полный комплект снаряги. Из кобуры вывалился пистолет, и Элиот на автомате отпихнул его подальше, чтобы не мешался.       Они отволокли его всего на пять метров, когда в салоне «Форда» что-то бахнуло. Пламя мгновенно сожрало обивку сидений, а в спину ударил жар такой силы, что на затылке зашевелились волосы.       — Всё! Бросай его! — взвизгнул Деннис.       Они уронили мужика на мокрый асфальт у обочины. Лет сорок, стрижка ёжиком, ресницы мелко дрожат под налётом копоти. Грудь дёрнулась — один раз, второй. «Живой, гнида», — выдохнул Элиот, не ощущая ничего кроме странной пустоты.       — Погнали! — Деннис рванул его так, что едва не придушил воротником куртки. — Герой хренов, на нас уже их фонари светят!       Элиот оглянулся. Их «Шеви» стоял посреди перекрёстка — изуродованное корыто с вывернутыми колёсами. Из-под днища густо текла маслянистая чёрная жижа, смешиваясь с талой водой. В багажнике лежал товар, за который они так и не выручат свою штуку баксов.       — А что с тачкой?       — ДА ПОХЕР НА ТАЧКУ! — Деннис уже вовсю чесал в сторону ближайших дворов. — БЕЖИМ!       Второй патрульный «Форд» уже был в ста метрах от них. Мигалки слепили, а сирены орали так, что внутри черепа всё начинало вибрировать.       Оставить груз означало остаться никем. Снова. Те же долги, та же сизая плесень на хлебе, тот же пустой холодильник. И дядя Денниса, который за разбитую «ласточку» вырвет им ноги и вставит обратно другой стороной.       — Живее, — рявкнул Элиот, догоняя напарника.       И они побежали.       Это не было похоже на красивый побег, как в кино. Это был бег двух подбитых крыс по сточной канаве. Ноги вязли в липкой декабрьской грязи, кроссовки чавкали в лужах, а лёгкие горели от влажного воздуха и остатков кокса. Они ныряли из одной тени в другую, пытаясь раствориться в этом бурлящем месиве, которое только что сожрало очередной шанс на нормальную жизнь.       — Нам... — Деннис едва выталкивал слова сквозь стучащие зубы, — нам пиздец, Эл. Всё, приплыли. Дядя меня живьём закопает. Башку открутит и вместо талисмана над входом повесит.       — Завали, — процедил Элиот.       Он старался не думать. Вообще. Ни о разбитом «Шеви», ни о копе, которого, возможно, уже пакуют в мешок, ни о том, что его пальчики теперь там повсюду: на ручке, на ремне, на чёртовой форме. Но вся эта херня сейчас липла к нему не хуже дерьма на ботинках.       — Да ты вдупляешь вообще, чё мы натворили?! — Денниса несло. — Тачку бросили! Груз бросили! А там всякой хрени было на... да я таких чисел не знаю! Эти типы из порта нас из-под земли достанут!       — Я сказал: пасть закрой.       К горлу подкатывала тошнота. Элиот не хотел вспоминать смрад палёного мяса и раскалённого железа. Не хотел думать о том, что по рации уже передают приметы: двое, пешком, все в крови и копоти.       Они обогнули какой-то торговый склад, продрались сквозь транспортные контейнеры и перемахнули через сетку, оставив на проволоке клочья курток. За забором раскинулся пустырь — свалка старой резины и ветоши. А дальше — проблеск спасительного маяка.       Жёлто-зелёная вывеска заправки вынырнула из темноты, как кислотная галлюцинация. Пара колонок, стеклянный короб магазина и огромный билборд, обещающий «лучший кофе в штате».       — Туда, — прохрипел Элиот.       — Нас там сразу примут! — заскулил Деннис. — Мы ж как на витрине будем!       — Нас и так найдут, если захотят, — закатил глаза Элиот. — Идём.       Внутри было слишком светло и стерильно. Флуоресцентные лампы гудели под потолком, как рассерженные осы, окончательно выжигая остатки кайфа. Ряды с чипсами и безалкогольным пойлом казались бесконечными лабиринтами. В холодильниках потело пиво, а на прилавке лениво крутились на гриле сосиски — сморщенные, лоснящиеся от жира, тошнотворно похожие на обгоревшие человеческие пальцы.       За кассой сидел парень с бейджиком «Лукас». Из его наушников доносился глухой, долбящий бит. Парень не отрывался от телефона, пока колокольчик над дверью не звякнул.       Кассир поднял глаза и лениво оценил их прикид: мешковатые куртки в грязи, насквозь мокрые кроссы, разбитые хари. И кровь. У Элиота на шее уже подсохла дорожка, судя по отражению похожая на некачественную татуировку. Парень вынул один наушник. По лицу было видно: он хочет, чтобы они сейчас же свалили.       — Вечер добрый, — выдавил он, чисто чтобы не нарушать протокол.       — Угу, — бросил Элиот.       Деннис уже забился в дальний угол, между стеллажом с моторным маслом и стойкой с чипсами. Руки ходили ходуном, и он едва попадал по экрану телефона. Элиот слышал только обрывки скулежа, переходящего в хрип: «Рико, бро... подбери... да, пиздец полный... копы на хвосте... не спрашивай, просто гони к...»       Желудок Элиота скрутило так, что перед глазами заплясали чёрные мушки. С самого утра — только порошок, гнилой хлеб и вонючее курево. Внутри было пусто и мерзко, как в мусорном баке. Запах хот-догов — гремучая смесь из химозной сосиски, пресного теста и едкой горчицы — сейчас показался ему лучшим на свете.       Он нащупал в кармане пару мятых баксов и горсть липких монет. Всё, что осталось от его грандиозных планов. Штука баксов, ага. Улетела в кювет вместе с инструментами и надеждой на нормальное Рождество.       — Хот-дог, — сказал он, вываливая мелочь на стойку. — И чёрный кофе. Самый дешёвый.       Лукас уставился на него. Теперь уже в упор, не скрываясь. Разглядел расплывающийся синяк под глазом и обожжённые до мяса ладони.       — Слышь, чувак... — протянул кассир. — Ты в натуре в порядке? Выглядишь так, будто тебя через шредер прогнали.       — Я пришёл за хот-догом, а не на исповедь.       Лукас фыркнул, но потянулся за щипцами. Он небрежно впихнул серую сосиску в булку и залил её кетчупом с таким усердием, будто хотел утопить.       — Знаешь, когда ко мне заваливают типы с кровью на шее, я обычно вызываю копов, — пробормотал он, заворачивая жратву в бумажный конверт. — Подрался, что ли?       — Аллергия у меня, — Элиот проследил за движениями его рук. — На тупые вопросы.       — Понял, мистер Остроумие, — Лукас пододвинул пустой стакан. — Кофе сам в автомате нальёшь. Он сразу у входа, не пропустишь.       Элиот схватил еду, и на секунду мир вокруг перестал существовать. В руках было что-то тёплое и мягкое — единственный осязаемый плюс за весь этот грёбаный день. Пальцы мелко тряслись — то ли от озноба, то ли потому, что адреналиновый приход окончательно сменился мерзким отходняком. Он вставил стакан в кофемашину и нажал на кнопку. Чернильная жижа потекла с противным шипением, и в нос ударил аромат горелых зёрен.       Он вгрызся в хот-дог ещё до того, как стакан наполнился до краёв. Обжёг нёбо, прикусил язык, едва не подавился этой сладковатой мешаниной из сои, горчицы и кетчупа. Но желудок встретил жратву как родную — в глазах даже на миг потемнело от облегчения.       Деннис подошёл вплотную, нервно крутя в руках телефон.       — Рико выехал, — сообщил он, опасливо косясь на кассира. — Минут двадцать, может, больше. Он вообще не вдупляет, где мы. Говорит, этой дыры нет на его сраной карте.       — Заебись, — буркнул Элиот, жадно заталкивая в рот последний кусок булки. — Когда он нас выцепит, наши хари уже по всем новостям крутить будут.       — Не смешно, — Деннис облизал сухие, потрескавшиеся губы. — Дядя меня пришьёт, Эл. Он эту колымагу каждую субботу полировал. «Она вас всех переживёт», ага, как же.       — Ну, — Элиот холодно глянул на него, вытирая рот бумажной салфеткой, — поздравляю. Тачка сдохла первой.       Деннис злобно сплюнул прямо на чистый кафель.       — И груз, — прошипел он, почти задыхаясь от нарастающей паники. — Мы всё там оставили. Ты что, не вдупляешь? Эти типы из порта... — он покосился на Лукаса и перешёл на свистящий, едва слышный шёпот, — они нас живьём освежуют, когда узнают, что товар пропал.       — Мы ничего не «оставляли», — отрезал Элиот. — В нас въебались легавые, тачка заглохла. Если такой умный — иди назад и сам забирай эти коробки.       Деннис вытер сопливый нос засаленным рукавом.       — Я реально не вкуриваю, нахрена ты его тащил, — сообщил он. — Серьёзно, Эл. У нас был шанс. Пока копы там возились, мы могли уже спокойно дворами до дома дойти. А теперь? Теперь мы два дебила в крови и без цента в кармане. Ни нала, ни товара. Только жопа в мыле и клеймо на лбу.       — Не благодари, — тихо сказал Элиот.       Он не хотел это обсуждать. Не хотел вспоминать, как обмякло в его руках это чужое, неподъёмное тело. Не хотел думать, выживет тот мужик или сдохнет в карете скорой. Элиот просто хотел набить пузо какой-нибудь дрянью и исчезнуть. Забыть про счета, про деньги и про то, как его пальцы липли к раскалённому пластику полицейского ремня.       Лукас за кассой всё-таки не выдержал. Он опёрся локтями о стойку, жадно рассматривая багровые пятна на куртке Элиота.       — Слышь, — окликнул он. — Вы чё, в замес попали? Тачка всмятку? Если надо, я скорую наберу. Мне не в падлу.       — То, что ты продал мне эту горячую мочу, — не повод лезть в чужие дела, — огрызнулся Элиот, размахивая стаканом. — Закрой рот и не порти аппетит.       Лукас фыркнул, закатил глаза и картинно воткнул наушник обратно. Мол, «ну и сдохните в своей канаве, мне плевать».       Элиот хлебнул кофе. Горячая жидкость обжигала губы, но зато его наконец отпускало. Голова гудела, но уже тише — будто кто-то подкрутил громкость у радио. За панорамным окном заправки изредка пролетали машины. Вдалеке всё ещё пульсировало синее марево, но сирены затихли, сменившись далёким, едва различимым воем.       Деннис продолжал ныть под ухо про дядю, про «надо было сразу рвать когти» и про то, что жизнь кончена. А Элиот просто стоял под мертвенно-белыми лампами, пил кофе и чувствовал, как корка запёкшейся крови на шее стягивает кожу. Если через пару часов их рожи окажутся на каждом столбе в этом районе, то никакой Рико им уже не поможет.