Исцеляющие поцелуи.

А что если бы Оди не имела суперсил, в Хоукинсе не происходили бы странные дела и они были обычными подростками?

***

Комната была погружена в мягкий, сонный полумрак. Тяжёлые зимние шторы, которые Хоппер повесил с избытком патриотического усердия, успешно справлялись со своей задачей, отсекая яркий январский свет. В воздухе витал стойкий запах ментоловой мази, который Оди так ненавидела, и едва уловимый аромат яблочного шампуня Макс. Оди лежала на спине, закутанная в гору одеял, словно хрупкая мумия. Её тёмно-каштановые волосы, обычно такие живые и непослушные, сейчас казались безжизненными, прилипшими ко лбу и вискам. Глаза были полуприкрыты, губы сухие и потрескавшиеся. Дыхание вырывалось неровно, с противным присвистом. Макс сидела на краю кровати, склонившись над девушкой. В её руках был стакан с водой, в другой — две маленькие, розовые таблетки. — Оди. Эй, пришелец. Проснись-ка ненадолго, — её голос, обычно такой дерзкий и полный сарказма, звучал непривычно мягко, почти шёпотом. Она аккуратно провела прохладными пальцами по щеке Оди. — Пора пить жаропонижающее. Тебе же легче станет. Оди медленно открыла глаза. Их карий цвет казался потускневшим, лишённым привычного любопытства и света. —Макс… — её голос был хриплым, едва слышным. — Время? —Уже час дня, спящая красавица. Ты проспала всю нашу эпическую марафонскую сессию «Буйства неразумных», — попыталась пошутить Макс, но шутка прозвучала неуверенно. Она помогла Оди приподняться, подложив под спину вторую подушку. — Держи. И воду всю выпей. Оди с покорностью, которая так на неё не походила, проглотила таблетки и сделала несколько глотков. Потом её тело обмякло, и она снова опустилась на подушку, закрыв глаза от слабости. —Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Макс поставила стакан на тумбочку, рядом с горой смятых салфеток, термометром и потрёпанным экземпляром «Хоббита». Она колебалась секунду, а затем легла рядом с шатенкой на свободную половину кровати, осторожно, чтобы не потревожить. Повернулась на бок, подперев голову рукой, и просто смотрела. Смотрела, как поднимается и опускается грудь Оди, как вздрагивают её ресницы. Осторожно, чтобы не разбудить, если та заснула, Макс протянула руку и убрала со лба Оди прядь влажных волос. Кожа под её пальцами всё ещё была обжигающе горячей. Сердце Макс сжалось от знакомой, но от этого не менее сильной, смеси жалости, вины и бессильной нежности. Она вспомнила, как всё началось. Хоппер уехал на недельные курсы повышения квалификации для шерифов в Индианаполис, оставив Оди на попечение «той самой рыжей хулиганки Мэйфилд», как он ворчал, но в глазах его читалось полное доверие. Для Макс это была целая неделя свободы от сумасшедшего дома с Нил и Сьюзен и, что важнее, неделя наедине с ней. Они строили грандиозные планы: пересмотреть все части «Звёздных войн», достроить замок из Lego, который пылился на полке, сходить на каток, который устроили на озере Хоукинс. И всё было идеально первые два дня. А потом настал тот самый роковой день. Мороз стоял колючий, пронизывающий, но солнце светило ярко, обманывая глаз. Они гуляли в парке, и Оди, восхищённая тем, как искрится иней на ветвях, скинула с головы огромную, нелепую, но тёплую шапку Хоппера, которую тот заставил её надеть. —Смотри, Макс! Как снежинки в воздухе! Они похожи на маленькие звёзды! — кричала она, кружась и запрокидывая голову, её щёки уже порозовели от холода. — Оди, надень шапку, дурочка! Ты же простынешь! — крикнула Макс, закутанная по принципу «капусты» в свой шарф до самых глаз. — Мне не холодно! Я чувствую… свободу! — пафосно заявила Хоппер, размахивая шапкой, как знаменем. Макс лишь закатила глаза. «Ну вот, начинается её период поэтического восприятия действительности». Уговоры не помогли. Оди проходила без шапки ещё добрый час, пока у неё не замёрзли уши и она сама, всхлипывая, не натянула её обратно. Вечером шатенка уже чихала. На следующее утро голос стал гнусавым, а к вечеру поднялась температура. И теперь вот это: горячечное, беспомощное существо в постели, вместо её живой, энергичной Оди. Макс не выдержала и вздохнула, её мысли вернулись в настоящее. Она винила себя. Надо было быть настойчивее. Взять и силой натянуть на неё эту дурацкую шапку. — Я же тебе говорила, — тихо прошептала она в тишину комнаты, не сдерживаясь больше. — Говорила, что надо шапку носить. Но ты же не слушаешь никогда. Ты всегда такая… такая упрямая. Думаешь, если пережила тот, страшный вирус, то и обычная простуда тебе нипочём? Оди медленно открыла глаза. Они были влажными и немного потерянными. —Ты… злишься? — спросила она шёпотом. Макс потянулась и прижалась лбом к плечу Оди, чувствуя исходящий от неё жар. —Нет. Ну да. Немного. Я злюсь, потому что ты заболела и мне страшно. И потому что ты не слушаешь меня. — Она подняла голову, и её голубые глаза встретились с карими. — Я же о тебе забочусь, дурочка. Хоппер слабо улыбнулась, и в уголках её губ на мгновение появились те самые ямочки, которые сводили Макс с ума. —Ты заботишься лучше, чем Хоппер. Он всегда суёт мне банку супа и включает телевизор погромче. — Ну, Хоппер — мужчина-медведь, чего от него взять, — усмехнулась Макс. Она приподнялась и потянулась к тумбочке, где лежала ментоловая мазь. — Дай-ка сюда. Ещё разок. Для профилактики. Шатенка скривилась, но покорно позволила Макс втереть ей в грудь и спину резко пахнущую мазь. Потом Макс снова устроилась рядом, уже под одеяло, осторожно обняла Оди за талию, стараясь не давить, и притянула к себе. — Теперь спи, — приказала Макс, закрывая глаза. — Я тут. Я никуда не денусь. Оди кивнула, уткнувшись носом в рыжие волосы Макс. Дыхание её постепенно становилось ровнее, свист уменьшался. Макс лежала неподвижно, чувствуя под рукой ритм её сердца, слушая каждый вздох. Она думала о том, как странно — быть таким прочным щитом для кого-то. Она, Макс Мэйфилд, которая всегда полагалась только на себя, теперь была здесь, в тёплой комнате, держа на руках самое ценное, что у неё было. И это не было слабостью. Это чувствовалось сильнее, чем любая её дерзость или бунтарство. Так они и проспали несколько часов, в сплетении конечностей и дыхания, пока зимний день за окном не начал угасать. Оди проснулась первой. Температура, кажется, немного спала. Она чувствовала себя разбитой, но уже не такой беспомощной. Она повернула голову и увидела спящую Макс. Та спала с приоткрытым ртом, её веснушчатый нос был смят в гримасе, а рыжие ресницы отбрасывали тени на щёки. Она была красивой. И она была здесь. Оди осторожно пошевелилась, и Макс мгновенно открыла глаза. В них не было и тени сна — только мгновенная, острая настороженность. —Что? Что случилось? Тебе хуже? — она уже приподнималась на локоть. — Всё хорошо, — тихо сказала Оди. Её голос звучал чуть лучше. — Всё в порядке, Макс. Просто… спасибо. За всё. Макс расслабилась, и её лицо смягчилось. Она смотрела на неё, на её всё ещё блестящие от болезни глаза, на бледные губы. И в этот момент все её обычные защитные механизмы — сарказм, шутки, показное равнодушие — рухнули. Её сердце переполнилось такой нежностью, что стало трудно дышать. Макс медленно наклонилась. Её движение было бесконечно бережным, как будто она боялась спугожить момент. Она коснулась губами лба Оди, ощущая под ними уже не адский жар, а просто тёплую кожу. Потом её губы скользнули вниз, к переносице, к уголкам глаз, собирая остатки солёной влаги. И наконец, очень мягко, почти невесомо, она прикоснулась к губам Оди. Поцелуй был не страстным, а целебным. Обещанием. Тихим «выздоравливай» и громким «я здесь». В нём был вкус лекарств, слез и бесконечной теплоты. Оди закрыла глаза, отвечая на поцелуй едва заметным движением. Когда Макс отстранилась, они просто смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. — Ещё раз, — прошептала Оди. И Макс послушалась. *** Неделя заботы подошла к концу. Хоппер вернулся, шумный, пахнущий дорогой и бензином, и загрузил Оди тройной порцией своих медвежьих объятий и жалоб, что без него всё пошло наперекосяк. Температура у девушки окончательно спала, остался лишь лёгкий кашель и некоторая слабость. В одно солнечное, морозное, но безветренное утро Макс, закутанная в свой фирменный шарф, стояла на крыльце дома Хопперов и ждала. Дверь открылась, и вышла Оди. На ней была та самая нелепая шапка Хоппера, намотанный в три оборота шарф и толстая куртка. Её глаза снова сияли привычным живым любопытством. — Готов к новым подвигам, пришелец? — ухмыльнулась Макс, протягивая ей руку в толстой варежке. — Готов, — улыбнулась в ответ Хоппер, цепляясь за её руку своей. Они пошли по знакомым улицам Хоукинса. Лёд на лужах хрустел под ботинками, дым из труб стелился низко над крышами. Они шли не спеша, наслаждаясь простым фактом того, что они вместе, что они здоровы, что над ними обычное зимнее небо, а не разверстая пасть иного мира. — Знаешь, — сказала Оди, прижимаясь плечом к Макс, — даже без температуры, мне холодно. Макс остановилась и повернулась к ней. Её голубые глаза были сарказмо-серьёзны. — Ну давай я тебя согрею - улыбаясь сказала Макс. Она не стала ждать ответа. Вместо слов рыжеволосая закрыла оставшееся между ними расстояние, и её губы мягко, но уверенно легли на губы Оди. Этот поцелуй был другим. Не таким, как в тишине больничной комнаты — целебным и хрупким. Этот был их поцелуем, здесь и сейчас, на морозном зимнем воздухе, под бледным солнцем Хоукинса. В нём не было вопросов, только утверждение. Прикосновение было твёрдым и тёплым, губы Макс, слегка шершавые от холода, двигались неторопливо, словно вырисовывая что-то важное, что не нужно было торопить. Оди на мгновение замерла, а затем ответила с такой же ясной нежностью. Её руки в карманах высвободились, обвисли за спину Макс, притягивая её ближе, чувствуя под толстой тканью куртки твёрдые лопатки и стремительный стук сердца. Макс глубже погрузила пальцы в волосы Оди, сбивая с них шапку, но сейчас это было неважно. Важно было только это — согревающее тепло, рождающееся на стыке их дыхания, вкус зимней колдобины на губах и знакомый, успокаивающий запах яблочного шампуня вперемешку с холодным воздухом. Макс чуть отстранилась, всего на сантиметр, чтобы перевести дыхание. Их взгляды встретились — оба тёмных, сияющих, полных безмолвного понимания. Уголки губ Макс дрогнули в едва уловимой, самой что ни на есть настоящей улыбке, которую видели немногие. А потом она снова наклонилась, целуя Оди уже иначе — нежно задевая уголок её рта, затем щёку, согревая кожу своим дыханием, и снова возвращаясь к её губам, уже более уверенно, более жадно, как будто пытаясь вобрать в себя всё это мгновение, весь этот простой, прекрасный, обыкновенный зимний день и запереть его в себе. Они разомкнулись только тогда, когда где-то вдалеке пробежала какая-то белка. Макс медленно открыла глаза, её дыхание сбилось, образуя быстрое маленькое облачко между их лицами. Она не отпускала Оди, её руки так и остались на её шее, большие пальцы нежно проводили по линии челюсти. — Ну что, — выдохнула она, и её голос звучал чуть хрипло, по-другому, — согрелась, пришелец? Оди, слегка запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами, могла только кивнуть. Она прижалась лбом к плечу Макс, пряча улыбку в её шарфе. — Да, — прошептала она в рыжую шерсть. — Кажется, теперь я готова даже на каток. Макс рассмеялась, коротко и искренне, и, наконец, отпустила её, чтобы поднять с тротуара сбитую шапку. Она стряхнула с неё снег и натянула обратно на голову Оди, на этот раз до самых ушей. — Тогда пошли. Пока я ещё не разморозилась и не передумала, — сказала она, снова находя её руку своей, и их пальцы сплелись в тёплый, неразрывный замок. И они пошли дальше, две девочки на заснеженной улице маленького городка, держась за руки, готовые встретить всё, что приготовил для них этот обычный, прекрасный мир. Вместе.