Не случилось

Штирлиц прикусил губу, пытаясь дышать глубоко и размеренно. Он даже не заметил, как затаил дыхание, принимая радиосигнал, пока не начал задыхаться. Он положил бумаги на стол, встряхивая руки и откидываясь на спинку кресла. Ничего страшного, всего пару дней потерпеть, тем более выходных. Как же всё-таки хорошо, что с годами течка становится слабее, кажется это единственный плюс старения. Штирлиц прикрыл глаза, сложив руки на груди. Не хорошо. Нужно закончить дело. Нельзя вот так бросать начатое... И всё же он разрешил себе немного помечтать. Минут пять, не больше. Даже несмотря на то, что в своем доме он в относительной безопасности, мерами предосторожности пренебрегать нельзя. В воображении возник силуэт человека. Такого знакомого, но в то же время абсолютно абстрактного – его Альфы. За годы работы он выработал привычку не привязываться, не влюбляться, быть твёрдым и спокойным как скала. Но всё же его сущность Омеги брала свое и отказать себе хотя бы в иллюзорном представлении второй половинки Штирлиц не мог, хоть и пытался. Он полностью лишил своего Альфу ни только лица, но и запаха. Даже телосложение у силуэта было какое-то скромное, больше подходившее Омеге. Штирлиц представил как его тонкие пальцы нежно касаются его шеи, тех самых желёз, запах которых давно уже еле слышен даже если уткнутся в них носом и старательно вынюхать. Не только в силу возраста и стресса, конечно, подавители сыграли тут немалую роль. Зато было очень легко представиться окружающим Бетой. Штирлиц протёр руками лицо, надавливая на глазницы так что перед глазами появлялись звезды. Как не крути, а с его работой это было единственное верное решение. Ну не суждено ему в этой жизни иметь щенков, помечать их своим запахом, и быть сам помеченным Альфой. Решение принято уже больше двадцати лет назад. Что уж теперь горевать то, а? Нет всё-таки есть существенный минус у течек в позднем возрасте – они делают его сентиментальным. Слишком сентиментальным. Сильнейшим усилием воли Штирлиц заставил себя выпрямить спину и закончить дело. Только когда все улики были уничтожены он стал готовиться ко сну, собрав по дому все одеяла для гнезда. Ни чей чужой запах ему давно уже не требовался. Он смирился и как-то привык к пустому гнезду, компенсируя это большим количеством текстиля. Но вот сейчас, проверяя содержимое шкафа в прихожей на наличие дополнительных подушек для гостей, его как током ударило. В руках оказался пиджак Шелленберга, на который тот опрокинул стакан со спиртным на одном из мероприятий и бросил Штирлицу в руки. Штирлиц собирался привести вещь в порядок и отдать, но всё никак не доходили руки, а тут.. Он уткнутся лицом в воротник пиджака, словно в мгновение опьянев от запаха то-ли спиртного, то-ли Альфы. Наплевав на все свои годами возводимые правила, он взял пиджак с собой в гнездо. Устроившись в позе эмбриона под грудой одеял и подушек, он стал обнюхивать пиджак, прикрыв глаза. Ресницы его трепетали от наслаждения. Вот он, запах Альфы, впервые за эти долгие годы прибывания в Германии, если не вообще в первые. Пиджак, конечно, пропах перегаром, но всё же можно было услышать эти нотки гвоздики и чего-то землистого. Штирлиц был безмерно благодарен судьбе, что их со Шелленбергом циклы не совпадали, и его ухудшившееся с возрастом обоняние улавливало этот запах только в разгар гона. Но сейчас.. О, он погрузился в эту яму с головой. Конечно, его запах увядающей Омеги никогда не перекроет запах Альфы в самом расцвете сил, что в общем-то и хорошо, хотелось бы избежать двусмысленности и недопонимания, которые могут возникнуть, если он всё же решит вернуть пиджак. Но ему понравилось пытаться. Штирлиц завернул в пиджак подушку и начал вынюхивать её, словно помечая щенка. Ему было безумно стыдно за свою несдержанность. Он не должен был так поступать. Не имел права. Но.. Когда ты знаешь, что твой расцвет уже далеко позади, а каждая следующая течка может стать последней и неминуемо приближает надвигающуюся менопаузу, вероятно можно позволить себе некоторые поблажки. В конце концов Шелленберг не узнает об этом. Он уже тысячу раз забыл об этом пиджаке. А Штирлиц уже навряд ли сможет выносить щенков и с каждым годом теряет обоняние. Никто не узнает. А единоразово такую оплошность можно и простить. Поправляя пижамные штаны, Штирлиц чувствует влагу в районе нижнего белья, то, что он давно уже не чувствовал. Штирлиц спит беспокойно. Ему снился сон. Штирлицу двадцать один. Он далеко ещё не Штирлиц. Он Исаев и ещё живы люди, которые знали его как Всеволода. Зима, такая злая и бесконечная, а вокруг юноши ни души, только туша изюбрёнка на спине. Идти ему много, километров двадцать, ноги утопают в снегу, руки заледенели. Он бы бросил сейчас свою ношу, да помчался бы назад, к партизанам. Но нет. Нельзя. Нельзя сдаваться, Севушка, нельзя. Кто же его так называл? Чей это голос его зовет и не даёт рухнуть в снег и заснуть в нём, возможно, навсегда? Папа. Родной, любимый папа. Интеллигент, Омега, который не побоялся ни ссылки в Сибирь, ни жизни в эмиграции, ни партийных разногласий и встретивший свою смерть от рук белых. Как часто Штирлиц о нём думал, как сильно хотел быть похожим на него. Он и в разведчики почему пошёл? Так хотел быть нужен стране, которая так долго его отвергала. Так хотел развести деятельность, после стольких лет жизни сложа руки. В конце концов хотел доказать, что его вторичный пол ничего не значит. Он нужен. В конце концов не только своей жизнью он рискует каждый день, но и жизнью сотен тысяч, возможно, миллионов людей, которых могут спасти его данные. Он занят. Постоянно. Так, что даже отдых не отдых, а тонкая игра в нормального человека. Вторичный пол… действительно ничего не значит. В его то деле. Только вот почему сердце так щемит в морозной пустоте? До избушки лесника он доходит на рассвете. Открывает дверь и сразу валится на пол, не успевая даже переступить порог. Лица людей мутные. Никого оттуда он уже не помнит. Никого, кроме Сашеньки. Она сразу подбежала к нему тогда, уложила в постель. Так тревожно горели её глаза, так тревожно, так беззащитно. А он смотрел в них и понимал, что защитить он её не сможет, такую хрупкую милую девушку, тоже Омегу. Защитить в первую очередь от правды. Он всегда говорил с ней пространно, иносказательно. А она обижалась. – Я при вас всегда глупею… А мне хочется говорить непременно умно, с цитатами – отшучивался он и вглядывался в её глаза ища хоть проблеск понимания, хоть намек. Как же он был счастлив, когда узнал, что Сашенька вместе с отцом из Штатов перебрались в Москву. Так счастлив, что купил краску для волос, да закрасил седину на висках, вот так с дуру. А потом мылся два раза в день утром и вечером, чтобы краску быстрее смыть. Седину закрасил, чтобы, глядя в зеркало не вспоминать, как Сашенька его, тогда ещё Исаева, за неё уколола. Он тогда ещё отшутился, что седина то у него, дескать, крашеная, чтобы старше выглядеть. Но быть крашеным ему, как оказалось, совсем не идет. Поэтому вместо того, чтобы менять внешность, изменил способ мышления. Запретил себе о ней думать. Совсем. И спрашивать про неё перестал. Придумал просто на просто себе конец её истории. И поехала она в Москву, и встретила там надёжного товарища, и жили они долго и счастливо. И живут по сей день. Никогда он не ревновал её к этому надёжному товарищу. Наоборот. Так хотел, чтобы о ней в Москве кто-то позаботился. И засыпая про себя придумывал, кого-то кто и о нём мог бы позаботится. Проснулся Штирлиц с тяжелой головой. Но настроение у него было как нельзя лучше – самый тяжелый день месяца позади. Течка почти закончилась, а значит можно и делом заняться. *** – Бригаденфюрер, мне лучше сказаться больным, а я действительно болен, и попроситься на десять дней в санаторий – иначе я сдам... Сказал Штирлиц, только открыв дверь и даже не сделав шага внутрь. Это было ему очень несвойственно, если бы не голос, Шелленберг бы решил, что это кто угодно, только не Макс. Значит дело серьёзное. – В чем дело? – Вальтер поднял на него взгляд, опуская трубку телефона на место, и сразу заметил, как человек напротив беден до синевы и из-за этого сделался совсем старым – Что с вами? – спросил он, разглядывая морщины, подчеркнутые бледностью лица. — По-моему, мы все под колпаком у Мюллера – начал Штирлиц, наконец-то зайдя в кабинет и закрыв за собой дверь – То этот идиотизм с «хвостом» на Фридрихштрассе, а сегодня еще почище: они находят русскую с передатчиком, видимо работавшую очень активно. Я за этим передатчиком охочусь восемь месяцев, но отчего-то это дело попадает к Рольфу, который столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре. Шелленберг потянулся к телефону, трубку которого только что положил. — Не надо, — сказал Штирлиц. — Ни к чему. Начнется склока, обычная склока между разведкой и контрразведкой. Не надо. Дайте мне санкцию: я поеду сейчас к этой бабе, возьму ее к нам и хотя бы проведу первый допрос. Может быть, я самообольщаюсь, но я проведу его лучше Рольфа. Потом пусть этой женщиной занимается Рольф — для меня важнее всего дело, а не честолюбие. — Поезжайте, — сказал Шелленберг, усмехнувшись. Нет всё-таки не так уж всё и плохо, как он описывает. Живчик, соображает, если это он придумал сейчас. Или актёр, если всё придумал заранее — а я все-таки позвоню рейхсфюреру. — Лучше зайти к нему, — ответил Штирлиц. — Мне не очень-то нравится вся эта возня. — Поезжайте, — повторил Шелленберг, снова взглянув в лицо Макса. Нет скорее актёр. Тоже хорошо, значит можно повременить с санаторием — и делайте свое дело. А потом поговорим о пасторе. Он нам понадобится завтра-послезавтра. — Я не могу разрываться между двумя делами – Штирлиц словно снова побледнел. — Можете. Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе. За редким исключением он разваливается после применения специальных мер головорезами Мюллера. Вам все станет ясно в первые часы. Если эта дама будет молчать — передайте ее Мюллеру, пусть они разобьют себе лоб. Если она заговорит — запишем себе в актив и утрем нос баварцу. Как только за Штирлицем закрылась дверь, привычная нахальная ухмылка сошла с лица Вальтера. Он твёрдой рукой положил трубку телефона на место. Чёртов Мюллер. Ничего, ничего. Позвоню ему как дело будет сделано, пусть пока рвёт и мечет. Шелленберг откинулся ни спинку кресла, положив тыльную сторону ладони на лоб. Что это? Температура? Нет. Нет. Хуже. Вальтер встал из-за стола и распахнул окно, чуть ли не на половину перевесившись через подоконник. Скоро середина месяца. Поэтому он такой раздражительный? Нет, скорее... собственнический. Вальтер закрыл окно, но достал портсигар. Закурил. Чушь какая. По отношению к кому? К Штирлицу? Вот умора. Нет, старина Вальтер, ты уже просто околел без бабы, вот и всё. Как бы околел любой нормальный Альфа в твоём возрасте и твоём положении. Баба... Интересно. Он так обычно не говорит. Это слово Штирлица. Чёртова русская радистка, все карты ему спутала. Вальтер стряхнул пепел и вжал фильтр сигареты в пепельницу. Впрочем, это всяко лучше, чем если бы она так и продолжала бы свою подрывную деятельность. Ладно. Надо успокоиться, приглядеть за Штирлицем, спланировать, чтобы он точно не "разорвался" с этим пастором и радисткой, заодно и узнать почему это он оказался под колпаком Мюллера. Решено. Вальтер сел за стол и посмотрел на часы. Отлично, скоро он позвонит этому чёртовому баварцу. Позвонит и обычным лёгким и дружелюбным голосом скажет: — Добрый вечер, дружище! Штирлиц приготовил нам подарок: он привез русскую радистку, которая дала согласие работать на нас. Рейхсфюрер уже поздравил его с этой удачей. Вечером они уже сидели у Шелленберга. Втроём – он, Штирлиц и Мюллер. Вальтер заметил, что Макс сегодня странно задумчив. Не как обычно, а тяжело, грустно. Интересно с чего бы это? Вальтер прослушал плёнку допроса. Вроде ничего нового. Штирлиц как всегда виртуозно ведёт допрос. Впрочем... ему и ломать эту русскую не пришлось. Она первая поставила условие. Ах... у неё малыш младше месяца. Интересно. Это и есть причина хандры Макса? Хм. Такая кроха кому угодно сердце растопит. Даже такому холоднокровному, обычно, Бете. Хм. А как насчёт самого Штирлица? У него самого то, такая кроха есть? Он холост, это известно. Но дети то не от брака появляются, а от более греховного занятия. Надо проверить. Навести справки. Штирлиц уже почти пожилой человек, тут либо уже есть дети, либо их уже никогда не будет. В его то возрасте. Хорошо. Хорошая идея. А то может он под колпак Мюллера попал так же, как и Вальтер в своё время? А что? Было бы забавно. Нет. Всё-таки Штирлиц профессионал. Значит нужно копать глубже. Он живёт один. Но есть горничная, даже не одна. Вот с неё и надо начать.