То, что всего бесценнее

      В опочивальне Федора было тихо, лишь изредка потрескивали поленья в жарко натопленной печи, да за окном завывал ветер. Сам хозяин сидел за тяжелым дубовым столом, погруженный в невеселые думы. Перед ним на темной бархатной тряпице лежали его сокровища. Свет единственной свечи тускло отражался в гранях перстней, поблескивал на тяжелой золотой цепи — подарке Государя. Басманов лениво перебирал украшения, размышляя. Жизнь при дворе была опасной игрой… Сегодня ты в золоте, а завтра на плахе и имя твое мешают с грязью. Но все же он любил эту игру, любил власть и блеск золота. Иной жизни он не ведал, а потому и отказываться от нее не желал.       Тяжело вздохнув, он отложил перстень и бросил взгляд в темный угол, на свою широкую кровать. Там, утопая в пуховых перинах, спала Агния.       Она прилетела к нему незадолго до полуночи. Едва вернув себе человеческий облик, она, бледная и обессиленная, кое-как сбросила одежду, рухнула на постель и мгновенно провалилась в глубокий сон. Он знал, как она устала. Последние недели вымотали их обоих, иссушили ожиданием и страхом.       Федор смотрел на нее, и суровые складки на его лбу разгладились. В какой-то момент девушка беспокойно повернулась во сне, раскинув руки. Край мехового покрывала сполз, и лунный свет, пробившийся сквозь щель в ставнях, упал на ее фигуру. Тонкая ночная рубаха натянулась на теле, и ткань обрисовала плавную и мягкую округлость ее живота. Спрятанная при свете дня под широкими сарафанами и плотными кафтанами, сейчас она была отчетлива видна, не оставляя никаких сомнений.       Он задержал дыхание.       Вот оно — то, что лишило их покоя. То, что они так старательно скрывали. То, что боялись потерять.       Он думал об этом каждый день, просыпался и ложился с этой мыслью. Но все равно что-то внутри словно ухнуло вниз.       Его дитя.       Беззащитное, маленькое, еще не родившееся, но уже его. Единственное родное, что у него есть. Может быть, единственное, что когда-нибудь будет.       Федор тихо, стараясь не скрипнуть половицами, встал из-за стола. Подошел к кровати, навис над спящей знахаркой, вглядываясь в безмятежные черты ее лица. Он осторожно потянул край одеяла и укрыл Агнию до самого подбородка, пряча ее и их тайну от ночного холода и от всего мира.       Вернувшись за стол, он тяжело опустился на лавку и закрыл глаза. В памяти вспыхнула яркая и болезненная картина того дня, когда его привычная, понятная жизнь пошатнулась навсегда.       Это случилось в конце промозглой осени. День тогда выдался серый, холодный, дождь вперемешку с мокрым снегом барабанил по крышам, превращая двор в грязное месиво. Агния ворвалась к нему, не дожидаясь ночи, чудом застав его дома днем. Мокрая, с растрепавшейся косой, дрожащая, она выглядела так, словно за ней гналась стая волков.       — Ты чего средь бела дня… — начал было Федор, но осекся, увидев ее заплаканное лицо.       Девушка даже не поздоровалась. Ноги ее подогнулись, и она тяжело опустилась на лавку у двери, закрыв лицо ладонями. Плечи ее затряслись в беззвучном плаче.       — Что стряслось? — голос Басманова затвердел, рука потянулась к поясу, ища рукоять кинжала. — Кто обидел?       Агния подняла на него взгляд. В ее глазах, обычно таких ясных, насмешливых и дерзких, сейчас плескался животный ужас.       — Я… я дитя ношу, — выдохнула она, и этот сдавленный шепот в тишине покоев прозвучал оглушительнее раската грома.       Федор замер. Смысл слов доходил до него медленно, словно сквозь толщу воды. Когда же он осознал сказанное, сердце его объяли не радость и волнение, а злая обжигающая ярость, вперемежку со страхом. Он вскочил, толкнув стол так, что, стоящий на нем кубок с вином, подпрыгнул и опрокинулся, разливая багровое озерцо.       — Ты! — прорычал он, нависая над ней грозной тенью. — Ты что это удумала?! Решила к себе привязать? Думала ослабел и меня так просто в силки поймать можно?!       Агния вжалась в стену, глядя на него с отчаянием.       — Нет! Нет, Федор, клянусь! — запричитала она, глотая слезы. — Я не понимаю, почему… Травы не помогли! Я пила все, что знала, все, что должно было уберечь!       Она вскочила, судорожно вцепилась ему в рукав, комкая дорогую ткань побелевшими от напряжения пальцами.       — Я даже… я нашла другой сбор. Сильный. Чтоб скинуть дитя, — слова давались ей с трудом, она захлебывалась ими, торопясь высказать самое страшное. — Я сварила его. Трижды чашу в руки брала… и не смогла. Не решилась выпить.       Она подняла на него глаза, полные безумной мольбы и торопливо сунула ему в руки небольшую склянку:       — Умоляю тебя… Возьми его… и подлей мне. В сбитень или другое питье. Не могу я сама… Рука не поднимается.       Федор отшатнулся, словно она его ударила наотмашь. Ярость мгновенно испарилась, сменилась ледяным холодом, сжавшим сердце. Он посмотрел на маленькую, невзрачную склянку в своей ладони и вдруг с пугающей ясностью понял, что держит не просто сосуд, а жизнь. Свою. Ее. И еще одну… о которой он прежде и помыслить не смел.       — Ты умом тронулась? — его голос теперь звучал глухо и надломлено. — Ты что мне предлагаешь?       Он с размаху швырнул склянку об стену, и та со звоном разлетелась на мелкие осколки. Темная, густая жижа расплылась по бревнам, стекая на пол и источая горький, душный запах трав.       Федор перевел тяжелый взгляд на Агнию. Она вздрогнула от звука удара и теперь с ужасом смотрела на мокрое пятно — все, что осталось от ее страшного выбора.       — Что я скажу Никите Романовичу? — заскулила она, сползая на пол, словно ноги ее больше не держали. — Он узнает… Он меня изгонит. Или убьет. Куда мне деваться? А если Государь прознает? Ты-то вывернешься, а я… я…       Басманов шагнул к ней, рывком поднял с пола и крепко прижал ее к своей груди. Ее сердце билось так, что отдавалось ударами в его собственном теле.       — Тише, — проговорил он наконец. — Я не стану тебя травить. Ни тайно, ни явно. И не смей больше такое предлагать. Слышишь?       Знахарка подняла голову и спешно кивнула. Федор погладил ее по щеке, успокаивая, стирая мокрые дорожки, затем снова усадил ее на лавку, а сам направился к кувшину с водой.       — Мы потянем время, — сказал он уже спокойнее, подавая ей чашу. — Ты будешь осторожна. Я тоже. Будем тянуть так долго, как сможем. Потом уж боярину признаешься. До того придумаем, что ему сказать, чтоб поверил, — он присел перед ней, заглядывая в глаза. — Захарьин к тебе добр, уверен бить или гнать не станет. Может сам путного чего предложит, ему ведь тоже подставляться ни с руки, да и знахарку потерять не захочет.       Агния крепко сжимала чашу дрожащими руками. Слова Федора, спокойные и уверенные приглушили, наконец, ее страх. Она была не одна. Он не прогнал, не отвернулся, не пригрозил смертью. А та недолгая ярость… Знахарка уже простила ему. Не каждый же день его отцом байстрюка объявляют…       — Ладно, — выдохнула она, закрывая глаза.       — Ступай теперь, — сказал он, уже тверже. — В следующий раз так не рискуй. Лучше к вечеру приходи, если хочешь. Или о месте тайном условимся. Слухи нам ни к чему.       Она поднялась, все еще пошатываясь, накинула на плечи платок. Федор снова привлек ее к себе:       — И больше не плачь, — он невесомо поцеловал ее в макушку. — Тебе отдохнуть нужно.       Агния кивнула, высвободилась из его объятий и, не сказав ни слова, обернулась птицей и исчезла за окном.       Басманов остался один. Он долго смотрел на темное пятно у стены, где впитался в дерево горький отвар, потом подошел и пинком отбросил осколки в угол. Их звон на мгновение заглушил гул в его голове, но тишина, воцарившаяся следом, была еще невыносимее.       Он начал мерить покои шагами, чувствуя, как внутри все клокочет от липкого, холодного страха. Он и так был в одном шаге от опалы. В Слободе у него немало врагов, и положение его, столь блестящее снаружи, на деле было шатким. Каждый день он доказывал свою преданность, каждый час заново заслуживал право дышать после казни отца. И теперь — дитя. Так еще и от ведьмы, что служит Захарьиным, царской родне…       — Зачем? Зачем я к ней полез? — яростно спрашивал он себя, сжимая кулаки.       Он слишком любил себя, свою холеную жизнь, этот блеск золота и власти, которыми окружил себя с таким трудом. Зачем поставил все под удар ради минутного забвения в ее объятиях?       Мысли невольно переметнулись к Агнии. А что будет с ней? Так ли добр окажется Никита Романович, когда все откроется? Упрячет ли в монастырь, или, прежде чем она успеет разрешиться от бремени, ее бросят в подземелье к Малюте? Федор содрогнулся. Перед глазами встали сырые застенки, из которых не возвращаются.       «Может, спасет людская набожность? — мелькнула слабая надежда. — Ведь если дитя зародилось, то это замысел Божий…» Басманов горько усмехнулся собственной мысли. О Боге у них вспоминали, только когда это было выгодно, а так — плюнут и разотрут, сколько бы раз в церкви лбы перед образами ни расшибали. Здесь в живых оставляла только сила или хитрость, а не милосердие.       Федор остановился у окна, невидящим взором устремляясь вдаль. Досада на собственную вспышку ярости жгла горло. Зачем сорвался? Зачем напугал ее еще сильнее? Он ведь знал, что нет в Агнии коварства, не было в этом умысла. Какая ей выгода подставлять свою голову под топор? Она не умела плести такие хитрые интриги, хоть и пыталась когда-то, в самом начале. Да только давно уже они не враги. Сначала лишь тела друг перед другом обнажали, искали тепла в постели, а не заметили, как и души обнажили. За этой связью не было расчета — только слепая, гибельная тяга.       Опричник тяжело вздохнул. По-хорошему, ему давно следовало жену в дом привести и детей растить. Наверное, все было бы проще, если бы он боярышню какую очреватил… Явились бы с повинной к отцу, получил бы он разок по шее, да и пошли бы под венец. Свадьба, пир, законное продолжение рода… А на Агнии он даже жениться не может. Она для всех — никто.       А другую он уже и не хочет.       Эта мысль ударила его под дых. А следом за ней пришла другая, неожиданная и странно теплая: Она носит его ребенка.       Сердце, только что сжимавшееся от ужаса, вдруг пропустило удар и налилось тяжелым, щемящим восторгом. Несмотря на риск, на гнев царя, на шепот врагов, ему хотелось стать отцом. А кому бы не хотелось? Увидеть в маленьком лице свои черты, почувствовать, как крохотные пальцы вцепляются в его руку. Получить свое продолжение, которое будет жить, когда самого Федора не станет. Свой след на земле…       Отчего же все так сложно? Почему то единственное, что могло бы сделать его по-настоящему счастливым, должно быть куплено такой страшной ценой?       — Будь что будет, — пробормотал он себе под нос.       После той встречи она исчезла.       Две седмицы Федор не видел ее и не слышал о ней. Она словно растворилась, не прилетая по ночам и не подавая вестей. Басманов, вопреки обычному своему самообладанию, места себе не находил. Он ловил себя на том, что подолгу задерживается у окна, вглядываясь в небо, или ищет знакомую фигуру среди челяди, когда, будто бы случайно, оказывается у дома Захарьиных.       Ночи были и того хуже.       В темноте мысли не слушались, возвращались к одному и тому же. Он представлял ее одну, склоненную над очагом, над чашей с темным отваром. Представлял, как дрогнет ее рука. Или не дрогнет…       Тревога грызла его изнутри. А что, если она передумала? Что, если страх перед Захарьиным или гневом Государя оказался сильнее его заверений?       Он стал чаще смотреть на чужих детей. На мальчишек во дворе, на девчонок, цепляющихся за матерей. И всякий раз внутри что-то болезненно сжималось.       Ко дню назначенного государем приема, Федор был обозлен и измотан.       Зал был полон света, золота и голосов. Все, как всегда. Государь был в добром расположении духа, шутил и одаривал любимцев милостями. Басманов стоял у стены, слушал вполуха, его взгляд метался по палате, пока не замер на свите боярина Захарьина. Он, наконец, обнаружил свою пропажу.       Агния стояла в тени, чуть позади. Она была нарядно одета, но лицо ее казалось совсем бледным, а глаза запавшими. Словно почувствовав на себе его тяжелый, жгучий взгляд, она подняла голову. Их глаза встретились через весь зал. Девушка улыбнулась краешком губ и слегка кивнула, ее рука, как бы невзначай, поглаживая, коснулась живота.       Он медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение, сковывавшее его все это время, наконец отступает.       Они целы.       В ту же ночь она пришла к нему.       Стук в окно был тихим, робким. Федор распахнул створки, впуская в опочивальню морозный воздух и встрепанную птицу, которая, едва коснувшись пола, обернулась девушкой. Она даже не успела ничего сказать, когда он подхватил ее на руки, сминая в объятиях, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие холодом и полынью.       — Дура, — прошептал он ей в самое ухо. — Что же ты делаешь со мной?       Агния не отвечала, только мелко дрожала и жадно ловила ртом воздух, пряча лицо у него на груди. Басманов не стал больше ничего спрашивать, перехватил ее крепче понес к заваленной мехами кровати. Он опустил ее на перины с такой осторожностью, словно она была хрупким цветком. Его пальцы освобождали ее от одежды с непривычной, почти пугающей его самого трепетностью.       Когда ее тяжелый сарафан и исподняя рубаха оказались на полу, он на мгновение замер. Свечи отбрасывали на ее кожу неровный золотистый свет, и Федору показалось, что он видит ее впервые. То была не ведьма, не просто любовница, а женщина, в чьем чреве сейчас растет его продолжение.       Он опустился перед ней на колени, целуя ее холодные ступни, поднимаясь выше, к коленям и бедрам. Его губы обжигали кожу, оставляя за собой горячие дорожки. Агния тихо всхлипнула, откидываясь на подушки и подставляясь под его ласки с неистовым, почти болезненным доверием.       Когда его ладонь, широкая и горячая, накрыла ее живот, она вздрогнула. Федор замер, затаив дыхание. Он гладил ее, прижимался лбом и щеками к мягкой коже, как к святыне.       — Мой… — глухо выдохнул он, и голос его сорвался. — Живой. — Он поднял голову и встретился с ней взглядом. — И ты моя.       — Твоя… — едва слышно отозвалась она.       Басманов прильнул к ее губам, накрывая их своими в долгом, исступленном поцелуе. Его руки уверенно скользили по ее телу, лаская бедра, бока, поднимаясь выше. Позабывшись в порыве страсти, он слишком крепко сжал ее грудь, налившуюся и ставшую непривычно тяжелой.       Агния резко дернулась и зашипела сквозь зубы, отстраняясь.       — Тише, Федор… Больно мне, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди.       Опричник замер, вскинув брови. В его глазах отразилось недоумение, смешанное с испугом.       — Обидел? — хрипло спросил он, готовый отстраниться.       — Нет, — Агния слабо улыбнулась, снова притягивая его к себе. — Просто теперь все иначе. Тело мое… оно чуткое стало. Каждое касание как огнем припекает.       Федор понятливо кивнул. Он медленно склонился, и его губы коснулись нежной кожи, которую он только что сжал слишком сильно. Осторожно, почти невесомо, он касался кончиком языка и осыпал грудь бережными поцелуями.       Агния всхлипнула, но теперь от наслаждения. Ощущения и правда стали острее, ярче, чем когда-либо прежде. Дрожь разливалась от его губ по всему телу, собираясь внизу живота. Она плавилась в его руках, чувствуя, как сладостная истома отнимает волю.       Федор чувствовал жар, исходивший от ее кожи, едва сдерживал рвущееся наружу нетерпение, но заставлял себя медлить. Он перешел к другой груди, лаская сосок губами и языком, заставляя знахарку прерывисто стонать и сильнее вжиматься в мягкую перину.       Агния не осталась в долгу. Ее рука скользнула по его широким плечам к затылку, пальцы впились в волосы, притягивая его лицо ближе. Она сама подалась навстречу, направляя его, а другой рукой бесстыдно скользнула вниз, за пояс его портов, обхватывая его плоть горячими пальцами. Басманов глухо рыкнул от этой неожиданной ласки, его дыхание сбилось. Почувствовав, что он отвлекся, Агния потянула его на себя и принялась осыпать его шею жадными, горячими поцелуями, оставляя метки на светлой коже. Ее губы спустились ниже, к его груди. Она дразнила его, облизывая, скользя губами и носом, а затем стала ласкать соски, сначала осторожно, кончиком языка, а после прикусывая их, вызывая у Федора резкий, хриплый выдох.       Его ладонь тем временем двинулась ниже и замерла у лона. Он чувствовал, как она готова, как тело ее ждет и зовет его, но решил подразнить ее, лишь касаясь кончиками пальцев самых чувствительных складок, заставляя девушку нетерпеливо толкаться бедрами вверх, прижиматься теснее.       — Не томи, Федя… — взмолилась знахарка.       Он приподнялся, любуясь ее разметавшимися волосами и затуманенным взглядом. Его пальцы скользнули внутрь, растягивая и лаская. Каждое его движение вызывало у Агнии волну судорожных вздохов, она сплетала свои пальцы с его, то сжимая их до боли, то бессильно отпуская.       Басманов стал медленно спускаться поцелуями все ниже, проходясь по животу, заставляя ее кожу покрываться мелкими мурашками, пока не прильнул к ней там, где были его пальцы. Агния вскрикнула, вонзая ногти в его плечи, сжимая зубы. Это ласка была настолько острой, что она почти теряла рассудок от накатывающих волн удовольствия.       Когда он, наконец, вновь навис над ней, глаза его горели темным огнем. Он вошел в нее медленно, осторожно. Двигался бережно, прислушиваясь к каждому вздоху, боясь поранить. Агния зажмурилась, ловя губами воздух, и сама начала плавно подаваться навстречу, подстраиваясь под его неспешные толчки. В опочивальне слышалось лишь их сбивчивое дыхание и тихий скрип кровати. Агния льнула к нему, обвивая его ногами и притягивая к себе все сильнее, пока оглушительная волна удовольствия не накрыла их обоих, заставляя забыть обо всем на свете. Они наконец-то были по-настоящему вместе, надежно укрытые от всего мира тяжелым пологом кровати.       Шли недели, складываясь в месяцы. Пока Слободу засыпало снегом, их миром была его опочивальня. Басманов, всегда требовательный и резкий, теперь встречал ее с суетливой, почти неумелой заботой. Стоило Агнии обернуться девушкой, как он тут же закутывал ее в тяжелые меха, не давая опомниться от холода перелета.       — Опять ледяная вся, — ворчал он, растирая ее озябшие ладони своими горячими руками. — Пора завязывать с этими твоими полетами.       Он заставлял ее садиться ближе к печи и сам приносил ей угощения, которые в постные дни казались настоящим кощунством. Подарками тоже не обделял. То отрез дорогой ткани вручит, то серьги жемчужные, то перстенек золотой, всего и не счесть.       — Куда мне это? — шептала она, перебирая в руках тяжелое ожерелье. — Увидит кто — сразу спросят, откуда у сироты-знахарки такое добро.       — Спрячь, — коротко отвечал Федор, любуясь тем, как жемчуг мерцает на ее коже. — Пригодится когда-нибудь.       По весне, когда дороги в Слободе, превратившиеся поначалу в непролазную топь, подсохли, встречи их все чаще были в лесу. Там, на потайной полянке, скрытой вековыми елями в стороне от дозоров, они могли говорить в полный голос.       Живот Агнии уже заметно округлился. Тяжелые зимние шубы еще спасали положение, а вот более легкую одежду приходилось выбирать с особой осмотрительностью и служанок к себе не подпускать. Она стала медлительнее, степенее, походка ее обрела какую-то особенную, важную плавность, а в глазах поселилась тихая радость, которую она тщетно пыталась скрыть за привычной колкостью.       В один из таких дней они встретились у поваленной сосны. Федор, скинув расшитый кафтан прямо на нее, заставил знахарку сесть, а сам пристроился рядом, привычно положив ладонь на ее живот.       — Гляди, как пинается, — усмехнулся он, чувствуя ладонью толчки. — Слышит, что отец рядом. Славным воином будет, когда вырастет. Я ему лучший клинок закажу и коня подберу такого, чтоб ветер не догнал.       Агния насмешливо фыркнула, поправляя выбившуюся прядь.       — Опять ты за свое! С чего ты взял, что там воин? Уж такой ты самонадеянный, ну потеха. Вот назло тебе девочку рожу!       — Тьфу ты! А тебе лишь бы назло, — пробормотал Федор, но глаза его смеялись. — Рожай, коли так охота. Будет такая же упрямая, как мать. А если еще и ведьма… — он провел рукой вокруг шеи, изображая петлю. — Посмотрим, как запоешь, когда женихов придется отваживать.       — А чего их отваживать-то?       — Как чего? — Федор возмущенно вскинулся, даже ладонь с ее живота убрал. — Да я же их насквозь вижу, псов этих! За душою шиш, а гонору, как у князя. И все мысли про одно. Таких только пороть, да метлой гнать подальше.       Агния не выдержала и прыснула, прикрывая рот ладонью.       — Ой, Федя… — она похлопала себя по животу. — Ты еще не знаешь, кто там, а уже всех выпороть успел. Да она, если в меня пойдет, то ее за версту обходить будут, а если в тебя — то за три.       На следующей встрече, когда солнце стояло в зените, щедро заливая поляну золотом, Федор пришел не с пустыми руками. Он дождался, пока Агния поудобнее устроится, и, загадочно прищурившись, выложил перед ней небольшой сверток.       Агния осторожно развернула мягкий шелк. На ткани лежала стопка лент, ярких и сочных, как весенние первоцветы: лазоревые, алые, нежно-зеленые. Рядом с ними лежали серьги из червонного золота — тяжелые, теплые, вобравшие в себя свет полуденного солнца. А под всем этим, завернутая в отдельный кусочек парчи, лежала тряпичная кукла. Не какая-нибудь деревенская, грубо сшитая, а настоящая, с вышитым личиком, в крошечном сарафанчике и с заплетенными в косы нитями. Видно было, что мастер старался.       — Это еще зачем? — Агния подняла на него глаза, полные растерянности. — Опять ты за свое, Басманов? Мне их и спрятать-то негде будет, скоро сундук по швам треснет.       Федор, который уже привык к ее ворчанию, лишь усмехнулся.       — Ты же сама сказала, что девочка будет. Ее наряжать надобно. Мальчика, конечно, тоже, — он тряхнул волосами. — Но девочку больше. Ленты там в косы вплетать, кружева тонкие, браслеты, серьги… — он кивнул на куклу. — И подружка пускай будет.       Агния молчала, перебирая пальцами прохладный шелк. Вся ее колкость куда-то испарилась, оставив лишь щемящую нежность.       — Федя… — тихо позвала она, заставляя его посмотреть на себя. — Да пошутила я тогда. Глупости все это. Не знаю я, кто там живет. Может, и впрямь воин твой подрастает, а может, и дочка. Сама не ведаю, только сердцем прислушиваюсь.       — Ты ж у нас ведьма, вот я и подумал, что тебе, должно быть, больше меня ведомо.       Она потянулась к нему, прижимаясь лбом к его плечу. Федор перехватил ее ладонь, целуя каждый палец, а потом осторожно опустился на колени прямо в траву. Он прижался ухом к ее животу, закрыв глаза и затаив дыхание.       — Пускай, — глухо проговорил он. — Кто бы ни был — пускай. Лишь бы живой и здоровый. А ленты… ленты пригодятся.       Майское солнце в Слободе грело уже совсем по-летнему, и Агния понимала, что время ее пряток на исходе. Свободные сарафаны еще скрывали правду, но растущий уже не по дням, а по часам живот, походка, излишняя бледность по утрам и то, как она бездумно прикрывалась ладонью, рано или поздно выдадут ее.       В доме Захарьиных перемены в знахарке подметили, да истинной причины еще не разобрали, подшучивали, что обжилась девица, раздобрела на боярских харчах.       — Гляди-ка, милая знахарка, как ты похорошела! — смеялась Акулька. — Личико округлилось, глазки светятся… Любо-дорого поглядеть!       Агния лишь отшучивалась, пряча за напускным спокойствием колотящееся сердце. Она понимала, что еще немного, и эти ласковые шутки сменятся недоуменными взглядами. В тот же вечер, дождавшись, когда боярин останется один, она направилась к нему.       Никита Романович сидел за столом, разбирая какие-то грамоты, когда Агния вошла и, низко поклонившись, осталась стоять у порога.       — Подойди, Агния, чего там топчешься? — сказал он миролюбиво. — Что-то ты все больше прячешься о нас, скрытничаешь? Может хворь какая тебя одолела, да ты сдюжить не можешь? Так скажи. Найдем у кого помощи попросить. У друга твоего или у гостя царского.       Агния подошла ближе и снова поклонилась. Голос ее предательски дрожал:       — Не хворь это, Никита Романович. Дитя я под сердцем ношу.       Захарьин замер. Улыбка медленно сошла с его лица, сменившись суровой задумчивостью. Он долго молчал, разглядывая ее, будто впервые увидел.       — Вот оно что… — протянул он наконец. — А я-то думал…       Он тяжело вздохнул, упираясь ладонями в край стола. Взгляд его, хоть и строгий, не был злым, скорее, в нем читалась почти отеческая досада.       — Кто же отец? — спросил он негромко. — Из наших кто, из дворни? Или стражник какой голову заморочил?       Агния сглотнула комок, вставший в горле. Эту ложь они с Федором обдумывали долгими ночами, строили так, чтоб зацепиться не за что было, а теперь ей едва духу хватало произнести ее.       — Парень один… из деревенских. На Купалье прошлым летом повстречались.       — И где же он теперь? — прищурился боярин. — Неужто бросил тебя, как узнал?       — Не бросил. Я ему и сказать-то не успела, — Агния опустила голову. — Утоп он на Дмитриев день.       Захарьин удивленно приподнял брови:       — В воду лезть в такую пору? Зачем же его туда понесло, в холод-то такой?       — Кто ж теперь узнает, — она горько усмехнулась, и голос ее стал совсем глухим. — Оступился ли в темноте, или лодка подвела… Вода была ледяная, не выплыл. Один он был. Только и осталось, что дитя.       Она украдкой взглянула на боярина, пытаясь понять, верит ли он. Лицо Никиты Романовича оставалось непроницаемым, и Агнию вдруг пробрал такой леденящий страх, что слезы сами брызнули из глаз. Она стояла перед ним, поникшая, и плечи ее мелко дрожали.       Захарьин, увидев ее дрожь и слезы, наконец вздохнул. Должно быть он принял этот плач за скорбь по покойнику.       — Ну, ладно тебе… Не реви. Слезами дело не поправишь.       Он поднялся и прошелся по палате, обдумывая что-то свое.       — Сделаем так. Молчи пока, скрывайся. Отправлю я тебя скоро в деревню одну, подальше от Слободы. Есть там люди верные, надежные, они помогут и лишнего слова не скажут. Всем остальным скажем, что к дальним родичам ты на побывку поехала, дескать, приболели они, помощь твоя знахарская нужна. Там от бремени и разрешишься.       Он остановился напротив нее и продолжил тише:       — А как время пройдет, вернешься в Слободу с дитем. Объявим, что беда у родичей случилась — пожар ли или другое лихо… Погибли все, осталась одна старуха немощная да дети постарше, им с младенцем не совладать. Вот ты и не смогла сиротку там бросить, к себе прижила. Доброе дело — никто и не осудит. — Он пригладил бороду. — Иди теперь. И чтоб ни звука об этом лишним ушам.       Агния поклонилась ему так низко, как могла, чувствуя, как от сердца немного отлегло.

***

      Разговор с боярином, его тяжелый вздох и скрип половиц в палатах Захарьиных теперь казались далеким воспоминанием, хотя прошло всего несколько дней. Сейчас была только эта ночь — последняя перед долгой разлукой.       Агния вздрогнула и открыла глаза. В опочивальне стояла густая тишина, разбавленная лишь лунным светом, что лился из окна. Федор не спал. Он сидел за столом, одетый, и невидящим взглядом смотрел сквозь переливающиеся самоцветы.       — Федя… — тихо позвала она.       Он даже не шелохнулся.       — Спи, — отозвался он глухо. — Тебе силы нужны. Завтра растрясет в дороге.       — Не усну я больше, — Агния откинула тяжелое одеяло и, неуклюже ворочаясь и кряхтя, села на краю высокой постели. — Иди ко мне. Приласкаем друг друга.       — Не дури, Агния. — Федор, наконец, взглянул на нее. — Я и просто коснуться тебя, порой, страшусь, чтоб дитя не потревожить. Какие уж ласки?       Знахарка сердито нахмурилась и надула губы.       — Ну чего ты уперся, Басманов? — в голосе проскользнула обида. — Надолго же расстаемся. Может мне тогда вообще уйти?       Федор тяжело вздохнул, сдаваясь перед ее напором. Он медленно поднялся, на ходу сбрасывая тяжелый кафтан на лавку, за ним последовала и рубаха.       — Упрямая ты, как сто бесов, — проворчал он, становясь между ее колен. — Все по-твоему должно быть.       Агния мягко улыбнулась, взяла его ладони и прижала к своему лицу, целуя длинные пальцы, потом провела ими по своей шее, спускаясь ниже. Федор замер, когда его рука коснулась ее плеча, а затем скользнула по ключице. Агния сама распустила завязки своей сорочки, позволяя ткани упасть на бедра.       Лунный свет очертил ее изменившееся тело. Грудь налилась, стала пышной и тяжелой, соски потемнели, напоминая спелые ягоды. Федор не удержался. Его ладонь, дрогнув, легла под ее грудь, осторожно, почти благоговейно взвешивая. Он провел большим пальцем по чувствительной коже, и Агния судорожно выдохнула, подаваясь навстречу его руке.       — Красавица… — выдохнул он, и в голосе его смешались восхищение и жажда.       Она потянулась к нему, покрывая поцелуями его грудь, чувствуя, как заполошно бьется его сердце. Ее руки скользнули к его поясу, уверенно развязывая узел.       — Федя… — прошептала она, касаясь губами горячей кожи живота. — Дай мне тебя порадовать.       Он попытался было слабо возразить, перехватить ее руки:       — Не нужно… тебе тяжело, наверное…       — Вот непослушный! — возмутилась девушка, высвобождая свои пальцы из его ладоней. — Стой смирно.       Она обнажила его член, горячий и твердый, и сначала просто прижалась к нему щекой, вызвав у опричника тихий стон. Затем знахарка обхватила ладонями его бедра, чувствуя под пальцами стальные мышцы, и медленно, томительно провела кончиком языка по самой вершине его плоти.       Федор с шумным выдохом запустил пальцы в ее распущенные волосы. Колени его дрогнули, и он уперся рукой в резной столбик кровати, чтобы устоять. Агния взяла его в рот, сначала неглубоко, лишь пробуя на вкус, согревая своим дыханием. Она знала, как он любит эти ласки, знала каждое его содрогание. Она начала двигаться, медленно и властно, обхватывая его губами, скользя, вбирая его глубже. Басманов запрокинул голову, кусая губы, чтобы не вскрикнуть в полный голос. Знахарка ласкала его отдавая всю себя, двигала языком, касаясь бугорков, обводя головку и снова забирая его глубоко, до самого горла.       — Агния… — простонал он, и в этом звуке было столько восторга и наслаждения разом, что сердце ее сжалось.       Она ускорилась, чувствуя, как его тело начинает мелко дрожать. Федор крепко сжал ее голову, направляя ее движения, сдаваясь ей. Она чувствовала, как пульсирует его плоть, как наливается нестерпимым жаром и мягко отстранилась, продолжая ласкать его рукой. В какой-то момент он замер, на мгновение перестав дышать, а затем с резким, гортанным криком излился ей на грудь.       Когда все закончилось и волна дрожи отпустила его, Федор, обессиленный, опустился перед ней на колени, уткнувшись лицом в ее живот и обнимая за талию. Агния гладила его по мокрым от испарины волосам, перебирая черные пряди.       — Как же я здесь буду… — глухо прошептал он, не поднимая головы. Голос его дрожал. — Даже весточку не послать… С ума сойду, гадая, жива ли, родила ли…       — Не сойдешь, — она подняла его лицо за подбородок, заглядывая в глаза. — Я тебе пташку отправлю заговоренную. Как придет срок, как все начнется, я ее в небо выпущу. Она тебя найдет, где бы ты ни был. Ты ее сразу узнаешь. Она тебе весть принесет и дорогу ко мне укажет.       Басманов поймал ее руку и крепко прижал к своим губам, оставляя горячий поцелуй на ладони.       — Я буду ждать…

***

      Июльский полдень плавился от нестерпимого зноя. Степанида — сбитая, крепкая вдовушка, которой боярин Захарьин доверил присматривать за Агнией в этой глуши, с самого утра не присаживалась. Сейчас она вместе с дочерью готовила баню: таскала тяжелые ушаты, застилала лавки свежей соломой и чистыми холстами.       Агния сидела в избе, чувствуя, как внутри нее нарастает незнакомая, неумолимая сила. С самого рассвета низ живота тянуло тупой, ноющей болью, которая постепенно стала походить на раскаленный обруч. С каждой новой схваткой дыхание перехватывало, а мир перед глазами на мгновение подергивался маревом. Знахарка ощущала, как ее тело перестает принадлежать ей самой, как отдается во власть новой жизни, требующей выхода. Когда очередной приступ отпустил, она преодолевая дрожь в коленях, торопливо достала из короба соломенную пташку. Прижав ее к губам, она выдохнула безмолвный призыв и выставила руку в открытое окно. Фигурка в ее пальцах вдруг налилась живым теплом, обернулась яркой лазурной искоркой и, пронзительно свистнув, скрылась в знойном небе.       В Александровской слободе весть настигла Федора на тренировочном дворе. Когда диковинная птица ударила его крылом в грудь, обдав запахом горькой полыни, Басманов замер, едва не выронив саблю. В голове набатом забилось: «Началось!»       Однако сорваться сразу было невозможно. Государь в тот день требовал его постоянного присутствия, не отпуская ни на шаг. Федору пришлось стоять за плечом Ивана на приеме послов, а затем присутствовать на бесконечной трапезе. Время утекало сквозь пальцы и каждая минута была пыткой. Он едва сдерживал себя, чтобы не сорваться на любого, кто мало-мальски криво взглянет на него. Нетерпение и досада сжигали его нутро. Только глубокой ночью, когда Слобода наконец погрузилась в сон, он смог незаметно ускользнуть. Он гнал коня во весь опор, преследуя едва видимого проводника, не жалея ни себя, ни животного. Но путь был неблизок, и рассвет застал его еще в густых лесах.       В это же время, в жарко натопленной бане роды шли полным ходом. Степанида и ее соседка-повитуха Фекла хлопотали над роженицей.       — Дыши, милая, не держи, — Фекла присела перед Агнией, придерживая ее за колени. — Слушай меня: как почувствуешь, что снова тужит, давит — не кричи впустую, хватайся за полотенца и толкай вниз. Поняла? Изо всех сил толкай!       Агния, полулежа на лавке, цепляясь за натянутые холсты, судорожно кивнула. Лицо ее было багровым от напряжения, волосы спутались и прилипли к лицу. Новая потуга накрыла ее и это было уже не просто болью, а чем-то диким, первобытным.       — Еще раз, Агнюша! Сильнее! — командовала Фекла. — Головка уже на выходе, не отпускай!       Агния зажмурилась так, что в глазах заискрилось. Она собрала остатки воли и совершила последнее, мучительное усилие. Жгучая боль сменилась резким, почти пугающим облегчением, и, спустя несколько, бесконечных для знахарки, мгновений, баню огласил звонкий крик младенчика.       Федор прибыл только к полудню. Когда он, покрытый серой дорожной пылью, осадил взмыленного коня у забора, Степанида уже вышла на крыльцо. Она встретила его холодно, загородив собой дверь.       — Чего надобно? — голос ее был сух и неприветлив. — Проезжай мимо, не до гостей нам нынче.       — Мне бы… — Басманов запнулся, голос звучал хрипло и надтреснуто. — Мне бы женщину увидеть, что здесь живет. Знахарку Агнию.       Степанида прищурилась, загородив собой дверь еще плотнее.       — Ошибся ты, добрый человек. Нет у нас никаких знахарок. Девка живет, дальняя родня, да прихворала она сильно, не принимает никого. Уезжай добром.       Басманов почувствовал, как внутри все обрывается. Холодный пот прошиб спину.       — Молю тебя, мать… — выдохнул он, делая шаг вперед, почти наступая на хозяйку. — Скажи только, жива ли? И дитя… родилось ли?       Степанида поджала губы, собираясь ответить очередной резкостью, но взгляд ее зацепился за руки гостя. Пальцы его мелко дрожали, а в покрасневших глазах застыла тихая печаль. Колкие слова слова застряли у нее в горле.       Она вдруг по-новому взглянула на этого «проезжего». Агния жила у нее не первую седмицу, и за все это время ни единая живая душа не постучалась в ворота, не спросила о ней. А этот молодец точно знал, куда ехать, чье имя назвать, и прибыл ровно в тот час, когда дитя пришло на этот свет.       «Господи… — кольнуло Степаниду внезапное озарение. — Неужто это «утопленник» ее… Живехонький!»       Она оглядела его с головы до пят. На деревенского он ну совсем не походил. Дорогое седло, хоть и пыльная, но богатая ткань кафтана, перстни на пальцах и, на диво, серьга в ухе, точно у девицы — все выдавало в нем человека непростого.       «Видать один из царских псов, — решила хозяйка. — Ну и дела… Вот уж удружил, Никита Романович.»       — Тише ты, — прошипела она, хватая его за рукав и оглядываясь. — Не ори на всю улицу. Соседи кругом. Коли прознают, кто ты такой — беды не оберемся.       Женщина опасливо глянула на дорогу, проверила не идет ли кто от колодца и, решившись, отступила в сторону, освобождая путь.       — Ладно уж, иди. Только недолго. Быстро повидаешься — и чтоб следа твоего в деревне не было, — она подтолкнула его. — Ступай же. Дочь моя скоро вернется, незачем ей о тебе знать.       В горнице пахло молоком и травами. Агния лежала на постели, бледная, но удивительно умиротворенная. Увидев его, она слабо улыбнулась, будто знала, что он придет именно сейчас.       Он опустился на колени у кровати, не в силах вымолвить ни слова, лишь жадно всматриваясь в ее лицо. Знахарка чуть отодвинула край одеяла, открывая взгляду Федора крохотный, сопящий сверток, прижатый к ее боку.       — Посмотри, Федя… — прошептала она, и в ее голосе звенела радость. — Дочка у нас.       Басманов осторожно коснулся темных волосиков на голове малышки, погладил пальцем пухлую щечку.       — Красавица, — проворковал он, а затем усмехнулся. — Вся в меня.       Агния, несмотря на усталость, слабо фыркнула и закатила глаза.       — Ну конечно, как красавица, так в тебя. А как проказничать станет, так это, верно, моя кровь буянит? — она осторожно поправила пеленку.       — Пусть проказничает, я ей все прощу — Федор довольно хмыкнул, продолжая рассматривать дочь. — Назовем ее Варварой. Как думаешь?       Агния на мгновение задумалась, глядя на безмятежное лицо младенца, и едва заметно кивнула.       — Варенька… Хорошее имя, теплое, ей подходит.       В этот миг дверь скрипнула, и в щель просунулось строгое лицо Степаниды.       — Все, боярин, кончай лясы точить! — скомандовала она. — Дочь моя к воротам подходит, да не одна, а с соседками. Беда будет, коли сейчас не уйдешь. Живо, задворками, через огород!       Басманов приник губами ко лбу Агнии, коротким касанием попрощался с дочерью и поспешил за хозяйкой. Уже в дверях сеней, когда Степанида нетерпеливо подтолкнула его в спину к выходу на задний двор, Федор замер на мгновение, затем выхватил из кармана кошель и, не глядя, вложил в сухую ладонь женщины.       — За заботу… и за молчание, мать, — пояснил он.       Степанида от неожиданности прикусила язык, ощутив в руке весомый дар. Глянув вслед опричнику, который уже растворялся в тени сараев, она лишь размашисто перекрестила дверной проем и тут же принялась поправлять платок, готовясь встречать незваных гостей с самым невозмутимым видом.

***

      Вернувшись в свои покои в доме Захарьина, Агния первым делом столкнулась с заботой Никиты Романовича, которая обернулась для нее новой мукой. Чтобы не вызвать лишних толков, он настоял на кормилице. Девушке это не нравилось, но она и сама понимала, что иначе нельзя. Дитя же в еде нуждается, а откуда может взяться молоко у «нерожавшей» знахарки?       Марфа, тихая и справная женщина, приставленная к ребенку, справлялась со своими обязанностями исправно. Но для Агнии каждый ее приход был пыткой. Она стояла в углу горницы, сцепив пальцы так, что белели костяшки, и смотрела, как другая женщина расшнуровывает ворот и берет Варю на руки. Видеть, как ее дочь приникает к чужой груди, было больно. Когда Варя начинала пищать, требуя еды, у Агнии темнело в глазах. В ответ на крик ребенка молоко приливало мгновенно, распирая грудь, заставляя кусать губы, чтобы не застонать. Ей приходилось туго перетягиваться холстиной и прятать мокрые пятна на рубахе под плотным кафтаном.       Тайком, по ночам или когда Марфа уходила на кухню, Агния припадала к колыбели. Она дрожащими руками распутывала свои путы и прикладывала жадно ищущую кроху к себе. В эти мгновения мир замирал, боль уходила, сменяясь блаженным теплом, но страх быть пойманной заставлял прислушиваться к каждому шороху.       Однажды Варя раскричалась особенно сильно. Агния ворвалась в покои, чувствуя, как от этого плача по телу вновь разливается жар. Марфа сидела на лавке, но не спешила брать ребенка. Она внимательно посмотрела на Агнию, на ее лихорадочно блестящие глаза, на то, как знахарка непроизвольно прижала руку к груди.       — Что ж ты мучаешься так, милая? — тихо, без тени осуждения спросила кормилица.       Агния замерла, похолодев.       — О чем ты?       — Ладно тебе… Я ж не слепая. Вижу, как ты на девчонку смотришь. У меня дома трое остались, я этот взгляд всегда узнаю.       Марфа поднялась, взяла Варю на руки и, подойдя вплотную, протянула сверток Агнии.       — На, покорми. Видно же, что ты и сама «молочная». А я у двери посижу, посторожу, чтоб никто не зашел.       — Ты… ты всем расскажешь? — выдохнула Агния, прижимая дочь к сердцу.       — Какой с этого прок? — Марфа усмехнулась горько. — Мне сказано — чтоб дитя сыто было. А чье молоко оно пьет, материнское али чужое, Богу виднее. Все остальное ко мне касательства не имеет. Корми, не бойся.       С того дня в покоях установился негласный уговор. Марфа приходила в положенные часы, создавая видимость службы, но стоило дверям закрыться, как она усаживалась у порога или у окна, а Агния, наконец-то не таясь, забирала Варю себе.       Сговор с кормилицей стал для знахарки ключом от невидимой клетки. Теперь, когда им с Басмановым удавалось условиться о встрече, девушка могла покидать хозяйский дом, не боясь лишних вопросов и доноса. Обычно она говорила Марфе, что хочет прогуляться с Варей, побыть с ней вдали от боярских хором и обещала надолго не уходить. Сама же потом в покоях своих долго прихорашивалась, наряд выбирала, косы мудреные плела и, укутав дочь, направлялась в условленное место.       На этот раз они встретились на старом сеновале у дальней рощи. Место тихое, пахнущее сухой травой, пылью и увядшим летом. Осеннее солнце пробивалось сквозь щели в старых досках, рисуя на золотистом сене яркие полосы.       Федор сидел, привалившись спиной к душистому стогу, и бережно держал Варю на руках. Он не мог надышаться на дочь, жадно подмечая, как она растет, с каждым разом становится все больше похожей на него. Агния тихо прислонилась к его плечу, чувствуя тепло его тела и слушая размеренное дыхание. В душе ее, хоть не надолго, поселился покой.       В этот раз малышка, завидев отца, не заплакала, а потянулась крохотными пальцами к блестящей серьге в его ухе.       — Узнает… — выдохнул Федор, и голос его дрогнул. Он прижал девочку к груди, вдыхая запах молока. — Растет красавица. А я ее даже своим именем наречь не могу, перед миром не признаю. Чужим дитем в чужом доме вековать ей.       Он всмотрелся в глубокие глаза дочери, в которых, казалось, отражалось само небо.       — Скажи мне, Агния, — негромко, с затаенной тревогой спросил он. — А девочка-то наша… не ведьма ли? Пойдет ли по твоим стопам, примет ли силу со временем?       Агния вздохнула и отвела взгляд на солнечный луч, танцующий в пылинках.       — Неведомо пока, Федя. Такое позже проявляется, когда дитя к определенному возрасту подходит, когда сила звать начинает. Но я… я всем сердцем надеюсь, что не ведьма она. Тяжел этот дар, ох как тяжел. Не желаю ей такой доли… вечно между мирами метаться да людскую злобу спиной чувствовать.       Федор серьезно кивнул, осторожно погладив Вареньку по голове.       — Твоя правда. Я-то ее и ведьмой любить буду, мне все одно — моя кровь, моя плоть. Но в нашем мире это ей жизнь ох как усложнит. Проще девке быть обыкновенной, под защитой мужа да отца.       Он помолчал, а потом добавил, словно самому себе:       — Я уже начал приданое ей собирать. В тайном месте золото откладываю, камни добрые, жемчуга.       Агния встрепенулась, подняла на него испуганные глаза и возмущенно всплеснула руками:       — Какое приданое? Она же дитя еще совсем, даже ходить не научилась!       — Дитя, — отрезал Басманов, и в его голосе прорезался холод. — Но мы с тобой в таком положении, что завтрашний день нам не обещан. В любой момент она сиротой остаться может. Нужно сейчас о ее будущем позаботиться: найти людей верных, надежных, которые и приданое сохранят, и судьбу ее устроят, как срок придет. Не хочу, чтобы моя дочь по миру пошла, коли со мной что станется.       Агния коснулась его щеки, и глаза ее наполнились печалью:       — Опять ты о дурном, Феденька… К чему эти мысли черные? Живы мы, и дочка жива.       Басманов перехватил ее руку, прижал ладонь к своим губам, смягчаясь.       — Беды я не кличу, — тихо проговорил он, — но ко всему готовым быть надобно. А хорошее, ведь, если суждено, и без подготовки случится может. Знаешь, если бы я мог, я бы прямо сейчас вас в свой дом забрал. Пусть бы даже невенчанные жили, перед людьми в грехе, зато рядом, под моей крышей. Я уж думал, как бы тебя у Захарьина выманить, да знаю, что Никита Романович тебя ни за какие богатства не отдаст. Да и Государю мы это никак объяснить не сможем, только разгневаем…       Он привлек Агнию ближе, обнимая ее одной рукой, а другой по-прежнему прижимая к себе дочь.       — А ведь сложись все и, глядишь, Вареньке брата бы родили. Или сестрицу.       Агния чуть отстранилась, лукаво взглянув на него из-под ресниц:       — Неужто ты еще детей хочешь, окаянный? Мало тебе забот?       Федор усмехнулся своей привычной дерзкой усмешкой:       — А как же? Ты мне сына задолжала, ведьма.       Агния хохотнула, качая головой.       — Вот сколько раз ты, Федя, о сыне заговоришь, столько девочек я тебе и рожу.       Басманов лишь рассмеялся в ответ, зарываясь лицом в ее волосы. На мгновение на сеновале воцарилась уютная, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь мерным сопением Вари. Но в этом покое, в случайных касаниях рук и долгих взглядах, уже зарождалось иное напряжение. Эти встречи давали им радость видеть дочь, но почти не оставляли времени для них самих. Короткие объятия и быстрые поцелуи только сильнее разжигали тот огонь, что требовал полной воли.       И когда страсть переполняла край, а тоска по близости становилась невыносимой, наступали иные мгновения. Мгновения, когда ими двигал особое чувство — нестерпимая, почти болезненная жажда друг друга, которую невозможно было утолить короткими встречами на лесной полянке или в пыли старого сеновала. В такие дни Агния оставляла спящую дочь на попечение Марфы и, сославшись на ночной знахарский ритуал, под покровом густых сумерек проскальзывала в покои Федора. В эти ночи они принадлежали только друг другу, искали друг в друге забвения, чтобы на рассвете расстаться, не зная, когда еще свидятся снова.

***

      Прошло несколько месяцев. Варенька подросла, окрепла, округлилась, ножки ее, хоть еще и некрепко, но уже стояли на земле. Теперь она не нуждалась в ежечасном присутствии кормилицы. Ни у кого в доме Захарьина не возникало вопросов, почему ребенок почти всегда находится при Агнии: знахарка души не чаяла в своей «сиротке», и их неразлучность казалась всем обыкновенным милосердием, присущим женскому сердцу.       Однако самого Никиту Романовича стало кое-что настораживать. Его беспокоило, что Агния стала слишком часто уходить из дома, и ладно бы одна — она неизменно тащила с собой девочку, даже когда в том не было никакой нужды. Когда в очередной раз знахарка, повязывая платок, объявила, что пойдет в лес собрать свежей сон-травы и берет Варю с собой, боярин не выдержал.       — Зачем дитя в такую глушь тащить? — спросил он, испытующе глядя на Агнию. — Оставила бы с Марфой, спокойнее было бы.       — Ей полезно на солнышке побыть, Никита Романович, — мягко ответила она, стараясь не отводить глаз. — Лесной воздух силы дает. Пусть привыкает к объятиям Матушки-природы.       Боярин промолчал, но взгляд его стал тяжелым. Едва путница скрылась за воротами, подозрение, давно грызшее его изнутри, вспыхнуло с новой силой. Сначала он хотел кликнуть слугу, чтобы тот присмотрел за девкой, но тут же передумал. Слишком много тайн было завязано на этой знахарке, чтобы доверять их холопским ушам.       Захарьин спешно переоделся в простой кафтан и вышел следом. Он, тихо ступая, следовал за знахаркой на расстоянии. Агния шла быстро, ни разу не оглянувшись, будто летела на крыльях к одной ей ведомой цели. Вскоре она вышла на небольшую, залитую ярким светом поляну, скрытую в самой чаще.       Никита Романович замер в тени густого ельника, и в следующий миг у него перехватило дыхание. Из лесной тени навстречу Агнии шагнул мужчина. Когда солнце коснулось его лица, боярин едва не выдал себя изумленным возгласом.       Это был Федор Басманов.       Боярин замер, не веря своим глазам. Он увидел, как Басманов, этот дерзкий, надменный царский любимец, почти бегом бросился к Агнии, впился ей в губы, а затем протянул руки к ребенку. Федор осторожно принял Варю, поднял ее высоко над собой, и по лесу разнесся его негромкий смех. Он прижал кроху к груди и с нежностью поцеловал ее в пухлую щечку. Агния, коротко переговорив с ним и улыбнувшись, оставила дочь и отошла к краю поляны, принимаясь за сбор трав.       «Господи, ну какой же я дурак…» — мысленно упрекнул себя Захарьин. Теперь, когда он видел их рядом, все стало кристально ясно. Сходство было поразительным: те же нежные черты лица, синие глаза, темные, непослушные кудри. Варя была маленьким отражением Басманова. Как он мог не замечать этого столько времени? Как мог верить, что отцом был какой-то безвестный утонувший молодец?       Боярин порывался выйти и обличить обоих во лжи, но остановился. Он увидел, как Федор опустился на траву, бережно усадив Варю на коленях. Опричник сорвал длинный стебель травы и щекотал им ладошку дочери, наблюдая, как она пытается его поймать. Он что-то шептал ей, поправлял маленький чепчик и каждое его движение было наполнено такой лаской, какую Захарьин никогда не заподозрил бы в этом жестоком человеке. Басманов играл с ней, корчил забавные рожицы, заставляя девочку заливисто смеяться, и в его взгляде не было ни капли привычного лукавства.       «И ведь не побоялся… — рассуждал Никита Романович. — Не бросил, не откупился. Зная, что за это и головы не сносить, тайком бегает в лес, чтобы просто с дитем поиграть».       Басманов не был честным человеком, и боярин об этом знал лучше многих. Но то, с какой преданностью он относился к этому ребенку, заслуживало уважения.       «Пусть живут, — решил Захарьин, медленно и бесшумно отступая в глубь леса. — Пока».       Он понимал, что эта тайна — надежный крючок, на который можно поймать царского любимца. Если когда-нибудь Федор Басманов перейдет ему дорогу, у Никиты Романовича будет на что надавить. Но сейчас, глядя на это короткое, украденное у судьбы счастье, он решил промолчать.       Вечером того же дня Никита Романович заглянул в покои Агнии. В комнате было тихо, лишь слабо трещала свеча, а Варенька мирно сопела в своей колыбели. Знахарка стояла у стола, собираясь перелить в кувшин приготовленный на ночь отвар. Увидев боярина, она привычно поклонилась, стараясь скрыть за спокойным лицом ту особенную радость, что все еще грела ее сердце после лесной встречи.       — Проведать зашел, — негромко сказал Захарьин, медленно подходя к колыбели. Он долго и пристально смотрел на спящую девочку, на ее темные кудри и знакомый изгиб бровей. — Ну как поживает Варвара Федоровна?       Руки Агнии дрогнули, тяжелый кувшин наклонился, едва не выскользнув из пальцев.       — Осторожнее, — сухо бросил Захарьин, успев подхватить сосуд и вернуть его на стол. — Кувшин разобьешь — дитя разбудишь.       Агния стояла бледная как полотно, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось в горле, а в ушах стоял гул. Она не смела поднять глаз, понимая, что скрываться больше не имеет смысла. Боярин знал все.       Никита Романович выпрямился, заложив руки за спину. Лицо его стало непроницаемым, как у старого опытного царедворца.       — По сторонам-то глядите. И ты, и отец ее. Здесь даже в лесу глаза и уши найдутся.       Он направился к выходу, но у самой двери остановился, обернулся, окинув знахарку строгим взглядом и останавливая взор на ее животе.       — И впредь берегитесь. А то, неровен час, в моем доме его детей станет больше, чем моих собственных.       Захарьин вышел, и тишина в горнице стала звенящей. Агния медленно опустилась на лавку, чувствуя, как запоздалый холод сковывает пальцы. Тайны, что так долго жгла ее изнутри, больше не было, но на ее место пришло зыбкое, опасное равновесие. Она понимала: боярин не станет губить их сейчас, но это молчаливое согласие продлится ровно до тех пор, пока оно ему выгодно.       Она подошла к окну, глядя в темноту. Где-то там, в ярко освещенных палатах, Федор, облаченный в шелка, исполнял свою привычную роль — подносил кубки, развлекал Государя песнями и плясками, ловя на себе его переменчивую улыбку. Он снова был блестящим кравчим, царским любимцем, готовым по первому знаку сорваться в безумный пляс. Но Агния знала то, чего не видели остальные: под этой шутовской маской и расшитым кафтаном теперь билось сердце, которому есть что терять. Каждое движение Федора, каждый поклон, каждая его шутка теперь были пропитаны страхом не только за себя, но и за ту маленькую жизнь, что спала сейчас в колыбели.       Они не знали, что принесет им завтрашний день — внезапную опалу, государеву милость или новые украденные часы счастья на старом сеновале. Жизнь в Слободе оставалась хождением по лезвию ножа, но, глядя на спящую Варю, Агния понимала: их грешная, странная любовь принесла плод, который стоил каждой бессонной ночи и каждого мгновения страха.       И потому они просто продолжали жить. Каждый на своем месте, со своей ролью, храня общую тайну и стараясь не спугнуть ту хрупкую тишину, что ненадолго воцарилась над их головами.