Чертёнок # 13

Любовь... Такое сильное, пожирающее, заглатывающее целиком, как акула, чувство, не оставляющее тебе ни шанса на спасение. Смертоносный яд, поражающий в самое сердце. Кошмар, который ни в коем случае нельзя, никак нельзя допускать! Об этом твердят в школе учителя и одноклассники. Об этом говорят взрослые дома и на улице. Об этом пишут в учебниках по пакостям и в лечебных книгах для тяжело больных. Но он с ними абсолютно не согласен. А всё потому, что сам... любит. И любит понапрасну. Новенькая в него не влюблена... Школа. Шум, гам, перемена – на парту залез Бегемот, один из одноклассников чертёнка номер 13, получивший своё прозвище за то, что в первом классе съел целую пачку мела и потом пальцами рисовал на доске уродливые мордашки животных. Самым большим был бегемот. Чертёнок-художник-хулиган любил забираться куда повыше и кидаться во всех сложенными из бумаги самолётиками с острыми преострыми концами. Именно такой сейчас и врезался в плечо, вызывая болезненную волну по телу. Скромный чертёнок хотел проигнорировать очередную шалость, давно к такому привыкнув, но тут его одноклассник выдал, крича на весь класс: – Эй, чудаковатый! Глянь, что внутри! – и как-то издевательски, ехидно засмеялся, в следующий миг повисая на лампе и начав раскачиваться на ней, как на качелях. Взад-вперёд, взад-вперёд. Кабинет огласил дикий гогот и смех. Ничего не понимая, чертёнок номер 13 аккуратно, опасливо развернул самодельный истребитель, боясь какого-нибудь взрыва или ещё чего похуже. Но нет. Развернув листик, он не заметил в мире никаких изменений. Вселенная не схлопнулась, класс не взлетел на воздух как в последний раз, а в лицо не прилетела яркая вспышка или удар механического кулака. Приоткрыв сначала один глаз, а затем второй, чертёнок во все глаза уставился на то, что оказалось скрыто за сложенными гранями. «Тили-тили тесто, жених и невеста!» Казалось бы, за последние два дня он уже успел привыкнуть к тому, что над ним с того случайного признания все насмехаются, но... Сегодня он явно на пределе. Его жизнь, только, казалось бы, начавшаяся, стремительно летела коту под хвост: плохая учёба, недопонимания со сверстниками и теперь вот, вспыхнувшая болезнь под названием «любовь». В совсем далёком детстве мама пугала его историями о том, что бывает с чертями, которые позволяют себе любить кого-то кроме себя. Как они сначала теряют голову, думают только об объекте своего воздыхания, забывают о себе, творят глупости и в итоге... Сходят с ума. Не было ещё ни одного случая, когда чёрт искренне, так непорочно полюбил бы кого-то кроме себя. А он... Он полюбил. И, чувствуя, как на душе скребутся кошки, понимал, что в этом мире ему не выжить. Внезапно прозвенел звонок. В классе тут же возник учитель: высокий, статный, в очках и с усами – настоящий добропорядочный чёрт, состоявшийся и имеющий вес в обществе. Взглянув на всё ещё не угомонившийся класс, он кашлянул, а потом как рявкнул. Да так, что самые бешеные хулиганы тут же оказались на своих местах с прямыми спинами. Поправив галстук, учитель удовлетворённо кивнул, глазами ища одинокую маленькую фигуру. Та нашлась сидящей на своём месте, не сдвинувшейся ни на миллиметр от его крика, с опущенной головой и поникшими плечами. На секунду – сааааамую малую – чёрту стало его жаль. Самую малость. Всё-таки не каждый день узнаёшь, что болен таким тяжким недугом, который очень трудно поддаётся лечению... – Тринадцатый! Пойдём со мной. Класс, уроков по злодейству и разным пакостям сегодня больше не будет! Можете быть свободны. Чертятам дважды повторять не надо: хлоп – и в кабинете уже никого, даже отличница исчезла сразу после слов преподавателя. Сжавшись в комочек ещё сильнее, Тринадцатый, оставшийся в кабинете один одинёшенек, постарался слиться со своей партой. Маленького друга сегодня с ним не было: мама, узнавшая, кого он притащил в школу в прошлый раз, устроила ему взбучку, поэтому Кракоша остался дома. И сейчас бы его поддержка или хотя бы немое присутствие чертёнку очень бы помогло. Увы, сегодня он один, а значит, придётся справляться со всем самому. Когда учитель подошёл к его парте, сердце в груди словно стали царапать сухие, колючие ветки. – Тринадцатый. Пойдём. Тебя ждут в кабинете директора. – Не дождавшись никакой ответной реакции, учитель вздохнул: на его памяти ещё не было более неспособного к пакостям ученика, да и случай с влюблённостью в его практике встречался впервые. Черти никогда никого, кроме себя, не любят. Это аксиома. Которую несчастному Тринадцатому почему-то приспичило нарушить... Нет бы чтоб правила поведения в общественных местах! Нет! Захотелось, видите ли, выделиться! Как будто на его уроках по зловредным привычкам никогда не появлялся... Двоечник несчастный. Оставалось лишь надеяться, что в будущем из него вырастит нормальный чёрт. Ибо надежда, как говорится, умирает последней. Грубовато взяв чертёнка за предплечье, чёрт щёлкнул пальцами, мгновенно перемещая их в пункт назначения. Обитель директора встретила морозным воздухом, мрачно летающей пылью и гнетущей атмосферой с практическим полным отсутствием света. Сюда не мечтали попасть даже самые отпетые дебоширы. Да что там – не все преподаватели сдерживали дрожь, появляясь в кабинете начальства. Что уж говорить о Тринадцатом, который, ощутимо вздрогнувший и выдохнувший облачко пара изо рта, вовсе боялся проходить мимо зловещей чёрной двери, за которой скрывалось настоящее чудовище. Поднять взгляд с пола и увидеть хозяина этих мест казалось невозможным. Однако учитель не стал настаивать сразу, всё ещё не отпустив тощую руку ученика и прекрасно чувствуя его дрожь. Сам он с директором частенько разговаривал на ты, абсолютно не боясь его действительно устрашающей ауры. Нет, а что? Он не хухры-мухры, в отличие от этого сорванца! В школе на пятёрки учился, да и багажом знаний и опытом похвастаться может. Вон, его труды аж ХВОСТ рекомендует! – Ну здравствуй, Тринадцатый. Мы тебя уже заждались. – От скрипучего голоса, раздающегося с кресла директора, вдоль позвоночника чертёнка прошёл разряд тока; если до этого он мелко дрожал от холода, то сейчас стало невыносимо страшно. На него будто со всех сторон уставились невидимые глаза, ожесточённо суженные и явно излучающие высшую степень презрения. Любовь – это глупость несусветная, тем более, что опасная. Особенно для здоровья. В кабинете находились не только они. Новенькая стояла чуть поодаль, прячась за спиной, видимо, своего отца, которому обещала пожаловаться ранее на его неподобающее поведение. А в другом углу стояла родная мама, но в темноте было трудно различить её очертания, особенно с учётом того, что провинившийся так и не осмелился поднять головы. Чувствуя, как с каждым мигом дышать становится будто сложнее... – Итак, – вновь раздался голос из-за широкого стола, за которым возвышалась тёмная широкая фигура, – сегодня мы собрались здесь, чтобы разобраться в ситуации, произошедшей пару дней назад. Как я понял, сразу вы не обратились ко мне из-за того, что были в командировке? – обратились к до сих пор молчавшему чёрту-отцу, на что тот мрачно кивнул. – Верно. Мне пришлось бросить все свои дела и срочно вернуться в город из-за этого происшествия. Тринадцатый в то же мгновение почувствовал, как загораются от стыда щёки, а душу сковывают цепи раскаяния и вины. У него не было никакого желания доставлять столько проблем, он не хотел!.. Но кто станет слушать его мысленные крики? В разговор резко вступила его мама, и тут началось: будучи женщиной вспыльчивой и шумной, она не стала сдерживаться, принявшись доходчиво и громко оправдывать своего сына, фурией налетев на слишком недобро косящегося на её чадо отца Новенькой. Споры продолжались под аккомпанемент зло щёлкающих по полу хвостов и сгущению теней. Честно, из всех собравшихся Тринадцатому было особенно жаль именно Новенькую. Не только потому, что у него были к ней чувства, а потому, что она оказалась втянута в это против своей воли и... Совсем-совсем не... Не желая того... В ноющей всё сильнее груди теплилось одинокое желание того, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился. Но не для него, медленно оседающего на пол... А для неё. Для девочки, которая случайно стала объектом его любви, из-за чего так серьёзно пострадала. И которая ещё не единожды столкнётся в будущем с насмешками по его, Тринадцатого, вине. И зачем только он влюбился? Жил бы себе припеваючи, горя не зная... А тут... Больно... Любовь – одна сплошная боль и разочарование. – Сынок! – ..Тринадцатый! Никто сразу и не заметил, как пошатывающийся и совсем сникший – как взрослые надеялись, от стыда – чертёнок внезапно опустился на пол, явно грозясь потерять сознание. Черти – существа сильные, выносливые, какие-то выговоры для них – пустой звук. Но даже для Тринадцатого они должны были пройти бесследно! А тут... – Ну и чего ты развалился на полу? Пытаешься давить на жалость? – жестокие слова, но что ещё может сказать отец тому, кто так сильно обидел его единственную дочь? – Не выйдет: я со школы знаю этот трюк.. – Он не притворяется, болван! – рыкнула мать Тринадцатого, кладя руку тому на лоб: ледяной, как у каменной статуи, когда как должен быть горячее кипятка. Они ведь жители Преисподней – здесь всегда жара, как на улицах их мира, так и в сердцах. Приложив ухо к едва вздымающейся груди уже лежащего на её коленях сына, родительница ахнула: сердцебиение замедлялось, но это просто невозможно!.. Как? Как она смогла это допустить?! – Его пульс... – взявшийся за руку ученика преподаватель поражённо распахнул глаза. Тринадцатый медленно, неспешно умирал. И это звучало как какой-то сюрреалистический неудачный анекдот. Директор рывком поднялся с кресла, отец завёл перепуганную дочь сильнее себе за спину: не хватало ещё, чтобы она, его маленькая разбойница, видела нечто настолько ужасающее. Вот почему любить никак нельзя. Любовь убивает похлеще никотина и алкоголя, отравляя саму суть. Или вводя в добровольное рабство. – Можно ли что-то сделать?.. – прошептала мать, в чьих слезящихся глазах ещё не угасала надежда. Опустившийся рядом директор нахмурил брови, сурово глядя на испускающего дух мальчишку, чьи глаза уже закрылись подрагивающими веками. – Способ есть. Но он навсегда испортит жизнь и мальчишке, и девчонке. Отец тут же принял напряжённый вид, готовый защищать своё нерадивое чадо, умудрившееся в первый же день учёбы на новом месте закадрить больного чертёнка, до последнего. Дети – единственное наследие, которое будет продолжать жить после смерти родителей. Как ещё бизнес или популярность, но это уже детали. Главное – нечистые силы за своих готовы рвать на части. Или даже загрызть насмерть... – Что за способ? – тут же вскинулась несчастная женщина, которая вот-вот могла остаться без ребёнка, на что директор тяжело вздохнул, поворачивая с к застывшей в ужасе Новенькой, всё это время боящейся вымолвить и слово. – Если ты примешь его чувства и сама ответишь взаимностью, то сумеешь спасти. Если нет, то... – договаривать смысла нет, и так всем было предельно ясно, что будет в ином случае. Но принять чью-то настоящую, искреннюю любовь, а не обожание или симпатию... Значит слишком многое. А уж влюбиться самому... Как минимум это вело к тому, чтобы стать всеобщим посмешищем. И, как правильно сказал директор, напряжённо ожидающий ответа от застывшей в ступоре девочки, испортить себе жизнь. А хочет ли она того?.. – Н-нет!.. Я же совсем не люблю его! – отшатнулась она, испытывая неимоверный страх: любовь – это хуже наркотика, от неё невозможно избавиться. Отец её поддержал. – Она не станет жертвовать собой ради кого-то! Особенно ради такого дурака, как этот. – Черти – народ жестокий, что на уме, то смело могу высказать вслух, не боясь последствий. Подерутся, помирятся, и так по кругу. Но сейчас дела обстояли гораздо серьёзнее, чем при обычной ссоре или драке. На кону стояла одна юная, слишком чистая жизнь. Но умирать даже такой позволить никак было нельзя. – Тебе придётся, иначе он умрёт. Обмани его, – гораздо тише добавил директор, наклоняясь вперёд, чтобы слышно было только девочке и её отцу. – Чему тебя учили в школе? Заверь его в том, что любишь, сострой глазки, а когда он придёт в себя, достаточно окрепнет, скажешь, что чувства остыли и ничего у вас не выйдет. Поняла? Стало чуточку проще дышать, груз ответственности за чужую жизнь начал казаться не таким неподъёмным. Действительно, почему они все так переполошились? Соврать, приобнять, окружить лживой заботой и лаской, а как выздоровеет, можно и врезать для профилактики и за потрёпанные нервы... И как она сама не додумалась? Вот же оно, решение! Неуверенность всё ещё терзала Новенькую, но она кивнула, отрываясь от отца. Чего-чего, а никаких смертей из-за себя она не хотела, только если кого-то из ухажёров на дуэли. Это ведь так романтично. А вот смерть от болезни – это же фу, бе, какая гадость. Делая шаг вперёд, она готовила свою самую мягкую улыбку. Её отец, бывший явно против, не успел и слова сказать, как умирающий чертёнок внезапно подал голос; в наступившей полной тишине он звучал тихо-тихо, как слабый ветерок, который вот-вот должен стихнуть. Только в этом случае раз и навсегда. – Н-не... надо... – вылетело на выдохе, глаза приоткрылись, взирая на растерявшуюся девочку с глубокой печалью, раскаянием и... сожалением? Такая неожиданная смесь чувств заставила её собственное сердце ухнуть вниз. Тринадцатый... отказывался принимать её чувства? Даже если и лживые, что с того? Он-то об этом не узнает до поры до времени... Следующая его фраза добила окончательно каждого, кто находился в кабинете. – Я... н-не х-хочу... ч-чтоб-бы ты... страдала... Ты... н-не заслуживаешь... т-такого, к-как я... – его морозило, била дрожь и явно мучила совесть; из-за него, только из-за его вспыхнувших дурацких чувств так много чертей страдает. И у него не было никакого желания всё усложнять. Да и он никогда не требовал взаимности. Это его проблема. Нечего обременять тех, кто в этом не виноват. – Ч-что ты такое говоришь?! – взвизгнула мать, отчаянно указывая на замершую девочку. Во взгляде её отца, направленного на умирающего чертёнка, появилась уважение. – Вот же она, слышишь?! Ты же любишь его, верно?! – Л... Люблю... – дрожащим голосом выдала Новенькая, чувствуя, как почему-то слезятся глаза. Тринадцатый поднял на неё взгляд в последний раз. Сделал глубокий сиплый вздох. Улыбнулся мягко и как-то по-родному. И напоследок, почти не запинаясь, спросил: – К-как тебя зовут? – Селестия... – как завороженные произнесли в ответ. В звенящей тишине, перед тем, как слишком по-доброму смотрящие на этот мир глаза закрылись, прозвучали последние слова: – М-Морган...