Жёлто-синий мир

Майк обхватывает чашку, жар обжигает на контрасте ледяной воды, стучащей по спине. Он понимает, что не стоит принимать кофе в душе, не зная, может ли разбиться стекло.  Но он также понимает, насколько сегодня важный день, понимает, как важно быть готовым.  Сегодня приезжает компания, — думает, отхлёбывая, и заворачивается в полотенце.  Сегодня приезжает Уилл, — и, возможно, хорошие люди не выделяют одного друга из всех каждый раз, плюя на остальных, не свойственно это хорошим людям, любящим одинаково; возможно, однако, Майк не видел Уилла уже десять лет и скучал по нему больше, возможно, Майк не считает себя хорошим человеком, не после смерти Одиннадцать.  Эхо шагов разносится по пустому дому. Майк улыбается, переодеваясь.  Шкаф щелкает. Звонит телефон. — Добрый день, — фыркает Майк в трубку и хмурится через очки. Картина с драконом, что над его столом, что и из коридора видна, размывается от грязи, налипшей на стёкла.  — Добрый вечер и доброй ночи, — мычат на том конце. Майк придерживает трубку плечом, пока протирает очки.  — Джонатан?  — Это я. Майк, прости, что так поздно предупреждаю и что предупреждаю я… В общем, Уилл не сможет сегодня приехать.  — Что?! — Майк естественно возмущается. Голос его срывается, он откашливается. — Что?  Джонатан вздыхает.  — У него… Дела в Нью-Йорке.  Майк начинает потеть от возмущения.  — И что, он даже не смог позвонить мне? Что с ним вообще последний год происходит?  — Год? — глухо повторяют в трубке.  — Да! Я не могу дозвониться до него последний год.  — Майк, у Уилла всего один оператор, он не справляется с наплывом звонков. Ты же знаешь, Уилл Байерс — популярное имя неспроста.  Майк вздыхает.  — Да, знаю.   — Есть и хорошие новости, — Джонатан замолкает, дуя в трубку. Видимо, люди, спрашивающие, курит ли он ещё травку, травку или ещё что-нибудь, его не волнуют. — Мы поговорили, и Уилл убедил меня, что я должен показать нашей компании Хоукинса «Очень странные дела».  — Мы первые посмотрим? — Майк поднимает брови.  — Да, если подвал ещё цел?  — Да что с ним случится?  Они замолкают на 5 секунд буквально. Майк хочет спросить, как дела у Уилла, но в трубке что-то стрекочет, будто лапки перебирает: Нэнси перебивает его не начавшееся начало вопроса. — Майк!  — Нэнси! — он пародирует. — Добрый день.  — Мы звонили тебе весь день, как ты мог взять трубку только сейчас?  — Разве? Ну, я был в душе.  Нэнси вздыхает так же, как он вздыхает обычно, как их мать вздыхает обычно или… вздыхала.  — Я слышала, в Хоукинсе грязная вода, загрязнение, — хмурь моросит в голосе.  — Да вода как вода, я ничего странного не замечал.  — Не могу тебя винить, в Хоукинсе не бывает странностей. Словом, долго Нэнси не тянет, спрашивает по делу:  — Кто сегодня будет?  Майк шарит в памяти… Макс, Лукас, Дастин, Робин, Стив, Джонатан, Нэнси усаживаются в ряд, рассыпая по красному ковру попкорн, обмениваясь знаменитыми милкшейками, переговариваясь и треплясь о повседневности. Никто не упоминает ДНД, игру, в которую они все собирались поиграть и, видимо, на которую коллективно забили, раз уж Уилл не явился, раз уж Уилл забыл.  Джонатан у телевизора перебирает кассеты. Теперь в рюкзаке он постоянно носит хотя бы пару своих фильмов на случай, если большой город подарит ему встречу с крутым актёром, режиссёром или… кем-нибудь.  Майк выключает свет и встаёт у лестницы, сложив руки.  Компания замолкает.  Телевизор загорается красным. На кровавый кожаный диван, поставленный на красный фон, проскальзывает пара теней. Какой-то НоуНейм и, хлопая глазами, Майк понимает, Уилл.    Уилл снимался в твоём фильме? — хочет спросить Майк, но рот засыхает, губы слипаются.  Яркий свет примагничивает взгляд к экрану. Майк ничего не говорит.  Волосы Уилла блестят, все в звёздочках, блёстках? глаза мигают задорно, кожа сияет, как должна сиять здоровая атласная кожа. Он весь светится, Майк бы написал, ярче снежного шара.  Все в подвале взволнованно сжимают руки, когда видят его.  НН заводит беседу:  НН: Ты до сих пор тоскуешь по ней?  Уилл смотрит на него выразительно.  НН: О своей первой любви?  Уилл посмеивается.  У: Нет-нет… это было так давно и по-детски. Я даже не могу назвать её любовью, в ней не было ни привязанности, ни серьёзности, ни опасности. Ничего, кроме громких сцен и слёз.  Как один компания наклоняется ближе к телевизору. Майк прикусывает губу.  НН: Которые ни к чему не привели?  У: Именно.  У: Я только… — Уилл скатывается по дивану.  НН, имя которого Майк не хочет знать, обнимает его за плечи.  В животе у Майка тянет.  У: Я только жалею, что потратил на него столько времени, даже картину для него нарисовал, представляешь?  НН: Он больше тебя не побеспокоит.  Уилл кивает. Майк к лестнице отступает, подозревая о грядущем.  У: Теперь мы лишь незнакомцы.  НН поддевает его подбородок пальцем, приподнимает. Начинает играть «Should I Stay or Should I Go», и Майк выбирает второе, отворачиваясь на «самом интересном». Дело не в том, что он гомофоб, не в заигрывании струн, преследующих его к белой двери, чтобы продолжить преследовать к другой — выходу из дома.  Дело не в том, что я гомофоб, я не гомофоб, — думает, убегая от лжи, бесконечной лжи, которую привык держать во рту, лианами связывая правду, что бы у него ни спросили.  Майк дёргает ручку, готовый окунуться в безветренную глушь, расслабиться, прогуляться по лесу.  Вместо этого, правда, он входит в деревянную коробку. Инерционно делает ещё шаг, ударяется о стенку.  Ауч, — звучит в голове, звучит за тонкой стенкой.  Майк хмурится, потирает лицо под очками, оборачивается и оказывается смотрящим в щёлку меж дверок шкафа, где оранжевая комната, размытая от его расшатанного рассудка, порождает в середине двух людей. Маленького и большого.  Большой сдирает с оранжевых стен пустые оранжевые плакаты, впрочем, более бледные, чем стены, и, обнажая зубы, ругается на маленького:  Точно ругается, — думает Майк, смотря через разбитые стёкла очков.  Человек открывает рот, размахивает руками, но Майк ничего не слышит, тишина, бешеная тишина обнажает на него зубы.  Нервное дыхание путается в его носу.  Когда большой человек отворачивается, принимаясь пантомимно сметать вещи с оранжевого стола, Майк присматривается к маленькому, сидящему на кровати, пялящему в пол, и давится.  На пол пялит Уилл. Когда Майк понимает это, Лонни, большой человек, снова оборачивается и снова «кричит» на Уилла.  Уилл сжимает руки, сжимает губы, сжимает глаза от страха. Майк от страха за него хватает дверки шкафа. Он не задумывается, как оказался там, как не задумывается уже долгие годы о загадках своих детско-подростковых лет. Майк толкает двери, рвётся наружу, кричит и вдруг проваливается в оранжевый ковёр.  Сначала застревает ногами, затем в ход идёт торс, пока зыбучий ковёр не поглощает по шею. Кончиками пальцев Майк успевает провести по ботинку Уилла и падает.  С оранжевых небес сквозь ветки, бьющие в лицо, падает долго. С ним из шкафа вываливается многое: парик, платья, игры типа «whatzit», досье на персонажей и заметки заклинаний из ДНД, конфедератки, листовки, рисунки, ножи и всё в общем, что Майк, как думалось, забыл в лицо.  Закрутившись в спираль, вещи шкафофские исчезают.  Майк падает на лицо. Очки ломаются окончательно, и он прищуривается только чтобы обнаружить, что видит окружающее чётко.  Рядом, в холоде и голоде, обрисовывается фиолетовая фигурка Уилла. Чуть подросшего. Забыв об очках, Майк бросается к нему.  Не успевает.  Наверное, нужно больше реплик и предложений, чтобы описать состояние Майка или мысли его хотя бы, но знаете что? Он только что упал в фиолетовую изнанку и послал бы каждого, кто требует красноречия, отдельно, когда демогоргон вцепился в ногу Уилла и дёрнул, потащил.  Майк, спотыкаясь, выставив руки, бросился бы на тех, как бросается сейчас на демогоргона, чтобы в следующую секунду прокатиться сквозь.  Рука впечатывается в дерево. Фиолетовая кора расходится и, обхватив края дыры пальцами второй руки, Майк обнажает «портал».  Оборачивается на мгновение — проводить фиолетовые силуэты как бы, и залезает в дупло.  Внутри ствола тёмно-фиолетовым на фиолетовом выделяется рисунок Векны, присоединяющего ко рту Уилла щупальце.  Майк задерживается, смотря на него, думает, не стошнить ли? прежде чем зелёный проход засасывает его в его? воспоминание.  Грёбаный ад, — думает Майк, стоя рядом с собой, открывающим рот и размахивающим руками, кричащим.  Смотрит на Уилла, наклонившего подбородок, дрожащего губами. Майк знает реплики: «И мы?» «Мы друзья, мы ДРУЗЬЯ», — яму, которую выкопал самолично, чтобы самолично застегнуть себя в патологоанатомическом мешке, самолично бросить в яму и закопать.  Яму, в которой росли жёлто-синие цветы, в которой Майк копал и кашлял, не осознавая отчего долгие годы, в которой «The Cure» играли на повторе «The End of the World», пока Майка самого от себя не затошнило, пока не осознал, что влюбился в мальчика и что заболел, находясь в отношениях с девочкой.  «Ну, мы были лучшими друзьями» — воспоминание бьёт Майка молнией.  Зелёные Уилл и Майк убегают.  Майк протягивает руку. Пространство разламывается на два цвета.  Жёлтый и синий.  Генри Крил и Пэтти Ньюби, — звучит справа и слева. Майк оборачивается, но никого не видит.  Оборачивается снова и снова видит себя — в голубом комбинезоне, клетчатой рубашке — на полу хижины, видит и Уилла снова — в жёлтой футболке с линией посерёдке, завязанными глазами, зачёсанными волосами — сплетённого рукой с его.  Он не узнаёт здесь ничего, не помнит отсюда ничего. Жёлтые свечи рисуют на стенах голубым.  Слева и справа снова льёт информацией:  Что, если вещи, которые ты ненавидишь в себе не ошибка? Что, если это чудо? — что-то, что он бы с уверенностью сказал Уиллу, надеясь, что их привязанность смоет грязь изнанки, грязь монстров и боль, возводящую королевства в выражении лучшего друга. Что-то, однако, что он никогда не говорил.  — Хэй, Уилл? — Майк подходит к паре. Его ноги устали и дрожат от перемещений между пространствами и временем, цветом и светом. Он идёт на самых носках, не касаясь пятками пола. Плечи напряжены.  Ему не отвечают, хотя Уилл и хмурится.  Я был обычным, никому не нужным мальчиком до того, как встретил тебя, давай же, — Майк, сидящий на полу, держащий руку Уилла, улыбается. Его рот не открывается, когда слова произносятся.  Уилл хватается за его вторую руку, дрожит и вздыхает глубоко. Он вот рот открывает:  — Хорошо, давай сделаем это.  Майка будто из ведра омывает. Он то ли икает, то ли вскрикивает.  Этот Уилл — не маленький, лет 17, как Майк его и запомнил — не принадлежит воспоминанию.  Майк вцепляется в руку Уилла, из плоти и крови, кричит ему в ухо, но Уилл остаётся глух и слеп, будто все чувства из него высосали.  Майк оборачивается на себя — кожа здешнего Майка начинает распухать.  Он выглядит так ехидно, так плохо, будто сейчас взорвётся и обвинит в этом Уилла.  И Майк ударяет его. Себя?  Их накрывает смирительная рубашка — яркая вспышка, жестокая, деспотичная, сковывающая зрение. Она лежит на глазах Майка секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы, декады! но наконец исчезает.  Майк промаргивается, над головой летит ветер, сминаются и налегают друг на друга ночные облака.  Уилл задыхается в паре метров от него. Люди кричат от облегчения. Впервые за кажущуюся вечность, вечность, в которую Векна заставил его поверить, Майк касается Уилла, обнимает крепко, возможно, обнимает совсем не просто лучшего друга.  *** — Я так и не извинился за то, что убил тебя, — Уилл вдруг замечает.  Майк качает головой, поглаживая край кровати, на которой лежит Уилл, на которой он сам сидит.  Тело болит до сих пор, но он не может перестать улыбаться от осознания того, что всё, что происходило с ним за последние 10 лет, неправда.  — Не думаю, что мы бы выбрались оттуда, если ты бы не нашёл то воспоминание, к тому же, взорвались мы не из-за тебя, а из-за Векны.  Уилл тоже пытается улыбнуться.  Майк фыркает над Векной: — Все-таки все мы живём в воспоминаниях.  — И ведь остальные в городе спят до сих пор… — Уилл качает головой, как дерево на ветру ветки. — Я просто боюсь, — запинается, поднимая осторожные глаза. — Теперь Векна знает, как мы всё разыграем, у него есть пленные, его сознание преследует меня… Что, если я никогда не выберусь, что, если всё это, — начинает шептать, — всё ещё какая-то пьеса Генри, Векны, Истязателя разума? Что, если я — вовсе не я?  — Ты это ты, я точно тебе говорю, — не моргнув, отвечает Майк.  Уилл вместо него пару раз моргает.  Майк смягчается в лице и осторожно кладёт ладони поверх уиллиных.  — Помни, у тебя типа… сколько? Двенадцать близких? Если не догадаешься ты, потеряешься, мы отыщем тебя, я отыщу тебя. Ещё раз и ещё, если понадобится.  — А ты не устанешь? — Уилл фыркает.  — Если это ты? Никогда.  На следующем вопросе Уилл запинается:  — Как… Как ты понял?  Майк и сам запинается, взгляд отводит. Кажется, будто его на карусели крутит.  — Я начал выпадать из одного пространства в другое после… После твоих слов о картине.  Уилл сжимается от его слов.  — Картина убедила меня, что что-то не так, потому что, потому что ты сказал, что нарисовал её для своей первой любви.  Уилл бросает на него быстрый взгляд и откидывается на спинку кровати. Он кажется отчаяннее, чем после поддержки его каминг-аута выбравшихся из иллюзии Векны.  — Да… Знаешь, вообще, это, наверное, была единственная правда во всём этом кошмаре и, наверное, она была там потому, что сама по себе была кошмаром.  Уилл снова бросает на Майка быстрый взгляд. Его глаза слезятся.  Майк раскрывает рот и сжимает руки Уилла настойчиво.  — Твои чувства не кошмар, нет… Он не может найти слово подходящее «чуда».