Не только тихое чувство.

Лето 1985-го в Хоукинсе было густым, как сироп, и звучным от стрекоз. Воздух в доме Уиллеров дрожал от монотонного жужжания вентилятора, который лишь гонял по комнатам раскалённый воздух. Одиннадцать сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на Макс. Макс была вся в движении, даже когда сидела на диване, закинув ноги на подлокотник. Она листала новый номер «Аркады», что-то бурчала себе под нос про «нечестный хитбокс», а рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, светились на запоздалом вечернем солнце, пробивавшемся сквозь занавески, как медный шлем. На её запястье — браслет из разноцветных ниток, на ногах — потертые кеды, шнурки которых были завязаны как попало. Одиннадцать смотрела на эти шнурки и чувствовала странное желание — наклониться и аккуратно их перевязать. Провести пальцами по её щиколотке. Она моргнула, смущённая. Её мысли о Майке никогда не были такими… конкретными. Такими физическими. С Майком всё было понятно. Тепло в груди, когда он улыбался. Желание быть рядом. Чувство безопасности, «своего места». Хоппер назвал это «симпатией», «влюблённостью». Она выучила слово. Связала его с Майком. С его заботливыми глазами, его неловкими объятиями, его обещаниями, данными в дождь. Она любила Майка. Это был твёрдый, надёжный остров в океане всего нового и непонятного. Но то, что она чувствовала к Макс, не было островом. Это был шторм. Это было желание не просто быть рядом, а… прикоснуться. Не просто слушать, а запоминать каждую интонацию её хрипловатого голоса. Не просто смотреть, а видеть, как меняются золотистые веснушки на её носу, когда она смеётся. Это было жжение под кожей. Беспокойство. Страх. И непреодолимое влечение. — Оди, ты в порядке? — голос Макс вывел её из оцепенения. Девушка отложила журнал и смотрела на неё с лёгкой насмешливой ухмылкой. — Ты пялишься на меня, как будто я очередная твоя вафля со взрыв-сюрпризом внутри. — Извини, — тихо сказала Одиннадцать, опуская глаза. Она взяла с пола свою кружку с «Эгго» и сделала глоток, хотя она была уже пуста. — Я просто… думала. — О чём? — Макс подвинулась, спустила ноги с дивана и упёрлась локтями в колени, подперев подбородок. Её взгляд был открытым, заинтересованным. Таким разным от взгляда Майка. Майк смотрел на неё, как на что-то хрупкое и драгоценное. Макс смотрела на неё, как на равную. Как на интересную загадку. Это тоже сводило с ума. — О… разном, — уклончиво ответила Одиннадцать. Она не умела лгать, но и правду сказать не могла. Как сказать: «Я думала о твоих руках. О том, как они выглядят, когда ты крутишь скейт. Хочу их потрогать»? Это было неправильно. Странно. Плохо? — Ладно, загадочная мисс Хоппер, — Макс фыркнула, но не стала давить. Она потянулась, и край её футболки приподнялся, обнажив полоску загорелой кожи на животе. Одиннадцать резко перевела взгляд на ковёр, чувствуя, как щёки пылают. — Слушай, тут жарко, как в духовке. Не хочешь прокатиться? На дворе хоть ветерок есть. *** Они ехали на велосипедах за город, к заброшенному карьеру, где Макс иногда тренировала новые трюки. Ветер бил в лицо, принося облегчение и запах скошенной травы. Одиннадцать, отставая на своём велосипеде, смотрела, как развеваются рыжие волосы Макс, как напрягается её спина в тонкой майке. Это жжение в груди снова стало невыносимым. Ей хотелось крикнуть. Или замолчать навсегда. Остановившись у края карьера, они сидели на прогретых камнях, болтая ногами над пустотой. Тишина между ними была комфортной, но сегодня Одиннадцать она давила. — Макс? — тихо начала она, глядя на свои кроссовки. —М-м? —Ты… когда смотришь на Лукаса… что ты чувствуешь? Макс нахмурилась, удивлённая. —Ну… он мой парень. Это круто. Он смешной, иногда даже милый, когда не пытается строить из себя крутого. Я рада, что мы вместе. — Она помолчала, размышляя. — А почему спрашиваешь? Пытаешься разобраться в своих чувствах к Майку? У вас же всё хорошо, вроде? — Да, — быстро сказала Одиннадцать. — Всё хорошо. Я… люблю Майка. Это хорошее чувство. Тихое. — Тихое? — Макс повернулась к ней, заинтригованная. — А какое оно должно быть, по-твоему? Одиннадцать закусила губу, подбирая слова. Язык всё ещё был для неё сложным инструментом, особенно когда нужно было описать хаос внутри. —С Майком… как будто теплое одеяло. Или как Эгго. Знакомо. Безопасно. — Она рискнула взглянуть на Макс. Та слушала очень внимательно. — Но бывают другие чувства… они не тихие. Они… громкие. Как гром. Как… когда делаешь что-то на скейте в первый раз. Страшно, но… хочется ещё. Ты не знаешь, что будет. И от этого… кружится голова. Она смотрела прямо на Макс, надеясь, что та поймёт больше, чем сказано. Поймёт без слов. Макс смотрела на неё долго. Её насмешливое выражение сменилось на что-то более серьёзное, задумчивое. —Звучит знакомо, — наконец сказала она. — Только у меня это больше связано со скоростью, с риском. С чувством, когда вот-вот упадёшь, но ловишь баланс в последний момент. Это адреналин. — Адреналин, — повторила Одиннадцать, пробуя слово. Оно подходило. Но не полностью. В нём не было той нежности, которая смешивалась со страхом, когда она видела, как Макс облизывает губы, концентрируясь. — А бывает так, — Одиннадцать говорила медленно, каждое слово — шаг по минному полю, — что это громкое чувство… к человеку. Но этот человек… не мальчик? Воздух как будто застыл. Даже стрекозы замолчали. Макс не двигалась, её голубые глаза были прикованы к лицу Одиннадцать. Это был не шок, а скорее глубокое, острое внимание. Понимание, что вопрос не абстрактный. — Бывает, — тихо, но очень чётко сказала Макс. Её голос потерял всю привычную браваду. — Конечно, бывает, Оди. Сердце Одиннадцать заколотилось где-то в горле. —Это… нормально? — прошептала она. В этом вопросе был весь её страх: страх быть снова «монстром», «уродом», неправильной, сломанной. Макс глубоко вздохнула. Она больше не улыбалась. Её лицо было самым мягким и добрым из всех, что видела Одиннадцать. —Это не… обыкновенно. Не так, как у большинства. В Хоукинсе, в школе… над таким могут смеяться. Говорить гадости. Могут не понять даже друзья. — Она посмотрела куда-то вдаль, и Одиннадцать увидела в её глазах тень собственных болезненных воспоминаний: о травле, о злом отчиме, о борьбе за своё место. — Но это не значит, что это ненормально. Это значит просто… что чувства этой девушки сильнее и смелее, чем у каких-то тупых предрассудков. Она повернулась обратно к Одиннадцать, и в её взгляде появилась знакомая искорка дерзости. —Знаешь, в Калифорнии, откуда я, об этом говорили больше. Я читала кое-какие журналы, слышала разговоры. Это называется «лесбиянка». Или «бисексуалка», если нравятся и мальчики, и девочки. Это не болезнь. Это просто… кто ты есть. Лесбиянка. Новое слово. Оно не было страшным в устах Макс. Оно было сильным. Прямым. Как удар скейта об асфальт. Одиннадцать кивнула, переваривая информацию. Ей стало легче и страшнее одновременно. Теперь у её шторма было название. И это название знал кто-то ещё. Макс. — А… Майк? — снова спросила она, чувствуя вину. — Что Майк? Ты можешь любить его тихой любовью. А к кому-то другому — громкой. Чувства — они не как в математике. Не «или-или». Они запутанные. — Макс вдруг слегка покраснела и откашлялась. — Слушай, Оди… этот человек… она знает о твоих чувствах? Одиннадцать покачала головой, не в силах отвести глаз от веснушек на носу Макс. —Нет. Я боюсь. — Не бойся, — сказала Макс, и её голос снова стал тише. — Если она настоящая подруга… или кто-то больше… она не отвернётся. Рискнуть — это часть того самого «громкого» чувства. Она встала, отряхнула шорты. —Поехали обратно? Уже темнеет. На обратном пути ехали молча, но тишина теперь была другой. Наполненной невысказанными словами, новым пониманием. Одиннадцать чувствовала, как её страх отступает, уступая место чему-то новому — решимости. Смутной, робкой, но живой. *** Неделю спустя они смотрели фильм у Лукаса. Майк сидел рядом с Одиннадцать, держал её за руку. Было хорошо. Тихо. А Макс сидела на полу, прислонившись к дивану между её и Лукаса ногами. В какой-то момент во время напряжённой сцены Макс откинула голову назад, и её волосы рассыпались по колену Одиннадцать. Одиннадцать замерла. На экране что-то происходило, но весь её мир сузился до этого пятна тепла и тяжести на её ноге. До тонкого аромата клубничного шампуня и пыли с асфальта. Не думая, движимая тем самым «громким» чувством, она медленно опустила руку и кончиками пальцев коснулась рыжих прядей. Макс вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, она как будто замерла, прислушиваясь. Одиннадцать, затаив дыхание, начала очень медленно, почти невесомо, перебирать её волосы. Завивать прядь вокруг пальца. Гладить её от макушки до кончиков. Это был не осознанный флирт. Это была потребность, чистая и простая, как жажда. Тактильный восторг, против которого она не могла и не хотела бороться. Никто, кроме них двоих, этого не видел. Майк увлечённо смотрел фильм. Лукас хрустел попкорном. Через несколько бесконечных, трепетных секунд Макс чуть повернула голову. Она не посмотрела на Одиннадцать — глаза её были полуприкрыты, — но её губы тронула едва заметная, тайная улыбка. А потом она, почти незаметно, прижалась головой к ладони Одиннадцать, как котёнок, ищущий ласки. Это был ответ. Немой, но кристально ясный. И тогда «громкое» чувство внутри Одиннадцать взорвалось не страхом, а тихой, всепоглощающей радостью. Это было неправильно по меркам Хоукинса. Странно. Запутанно. *** Тот вечер с фильмом стал трещиной в стеклянной стене между ними. Теперь Одиннадцать видела за ней не просто запретную территорию, а целый мир, залитый золотым светом. И она больше не могла просто смотреть. Ей нужно было прикоснуться. Возможность представилась через пару дней в «Старкорте». Компания разбилась на пары за играми. Лукас и Дастин сражались на «Драконьем лабиринте», а Майк и Уилл мило спорили о чём-то у «Пакмэна». Макс, скрестив руки, смотрела на Лукаса, слегка оттопырив губу — знак лёгкого раздражения. Одиннадцать подошла к ней, остановившись так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Она не смотрела на Макс, а наблюдала за тем же, что и она. Но всё её внимание было сосредоточено на левой руке Макс, висевшей вдоль тела. На тонких пальцах, слегка постукивающих по бедру в такт какой-то внутренней мелодии. «Громкое» чувство заурчало внутри, как мотор. Не думая, движимая той же смелостью, что вела её в битву с монстрами Изнаночного мира, Одиннадцать опустила свою руку и мизинцем коснулась мизинца Макс. Макс замолчала на полуслове, оборвав тираду в адрес Лукаса, который даже не слышал. Она не отдернула руку. Наоборот, её палец замер, а затем — медленно, неуверенно — сцепился с мизинцем Одиннадцать. Простое, детское сплетение. Но от этого прикосновения по спине Оди пробежали искры. Она набралась смелости и повернула ладонь, чтобы охватить руку Макс полностью. Её пальцы были чуть прохладными, на костяшках чувствовались маленькие шрамы и царапины от падений со скейта. Макс наконец повернула к ней голову. В её зелёных глазах не было ни насмешки, ни удивления. Было ожидание. И та же самая, едва сдерживаемая буря. — Мы… можем пойти? — тихо спросила Одиннадцать, не отпуская её руку. — Только мы. Макс молча кивнула. Она крикнула Лукасу что-то невнятное про то, что пойдёт домой с шатенкой, и, не дожидаясь ответа, потянула её за собой к выходу. Их сплетённые руки скрылись от посторонних глаз в полумраке игрового зала. Они шли не к дому Макс и не к дому Хоппера. Они просто шли, куда вели ноги, по пустынный, в этот час вечера, улицам Хоукинса, пока не вышли к старым, ржавым воротам заброшенной детской площадки. Луна, бледная и неполная, освещала скрипучие качели и покосившуюся горку. Остановившись у карусели, они наконец разомкнули руки. Но расстояние между ними оставалось минимальным, заряженным. — Макс, — начала Одиннадцать, и её голос дрожал, но не от страха, а от решимости. — Помнишь наш разговор? О… громких чувствах. — Как же, — выдохнула Макс. Она не улыбалась, её лицо было серьёзным, открытым. — Помню. — Я… я думала, — Одиннадцать с трудом подбирала слова, её грудь вздымалась от волнения. — Думала много. О тихих. И о громких. И… я поняла. Громкое чувство… оно не про «кого-то». Оно про «тебя». Последнее слово повисло в воздухе, хрупкое и огромное. Макс замерла, не дыша. Одиннадцать снова взяла её руку, уже обеими своими, как будто боясь, что та исчезнет. Она смотрела на переплетённые пальцы, не в силах поднять глаза. —Я люблю Майка. Он мой первый друг. Он… остров. Но ты… ты не остров. Ты… — она искала слово, которое слышала в одной из песен Хоппера по радио, — ты ураган. Ты заставляешь меня хотеть… лететь. Бояться и лететь. И это чувство… оно про тебя. Только про тебя, Макс. Она наконец подняла взгляд. Глаза Макс блестели в лунном свете. В них не было ни страха, ни отвращения. В них было понимание. И облегчение. — Чёрт, Оди, — прошептала Макс, и её голос сорвался. — Я… я тоже думала. С того самого дня, у карьера. А потом, кино… Когда ты трогала мои волосы… Я поняла, что жду этого. Жду твоего прикосновения. И это сводило меня с ума, потому что у меня есть Лукас, а у тебя — Майк, и всё такое… сложное. И неправильное. — Но правильно для нас? — спросила Одиннадцать, сжимая её руки сильнее. Макс сломалась. Её ухмылка, её броня из сарказма рассыпалась в пыль. На её лице осталась только уязвимость и чистая, незащищённая нежность. —Да, — просто сказала она. — Более чем правильно. И она потянулась. Нежно, давая время отстраниться. Но Одиннадцать не отстранилась. Она сама сделала последний шаг навстречу. Первый поцелуй был несмелым. Просто прикосновение губ к губам, сухих от волнения, но мягких, невероятно мягких. Это было не похоже на редкие, неловкие поцелуи с Майком. Это был не контакт двух планет, сталкивающихся по чужой воле. Это был всплеск. Как две волны, наконец нашедшие друг друга в океане и сливающиеся в одно целое. В нём не было тишины. В нём был гул. Гул всего мира, отступившего на второй план. Они разошлись, чтобы перевести дух, и их лбы соприкоснулись. Дышали навстречу друг другу, смешивая воздух. — Вау, — выдохнула Макс, и в её голосе снова пробилась знакомая хитрая нотка. —Вау, — эхом повторила Одиннадцать, и не могла сдержать улыбку. Широкой, счастливой, настоящей улыбки, от которой щёки болели. Потом они целовались снова. Уже увереннее, уже смелее. Руки Макс нашли её талию, пальцы Оди вцепились в рыжие пряди у висков Макс. Было сладко, страшно и невероятно свободно. Они были двумя вселенными, открывающими свои секреты только друг для друга. Позже, уже затемно, они сидели на ржавых качелях, медленно раскачиваясь. Плечом к плечу, пальцы снова переплетены. Предстояло ещё много разговоров — с Майком, с Лукасом, с друзьями. Много боли, непонимания и слёз. Одиннадцать знала это. Она не была больше наивным ребёнком. Но сейчас, в этом тихом, лунном уголке мира, держа за руку девушку, чьи губы всё ещё хранили вкус её поцелуя, а в груди бушевал ураган счастья, она чувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем с любой из своих сверхспособностей. Потому что наконец-то, после всей боли, одиночества и тьмы, она нашла не просто остров. Она нашла родственную душу. И они были готовы встретить любой шторм вместе.