Единорожья любовь, орочье проклятье

Лаус задрожал, перекидываясь в человека. Переворот разбудил его, заставив выдохнуть сквозь зубы от боли, резанувшей внутренности. Перетерпеть ощущения свихнувшихся потрохов удалось молча, свернувшись клубком и кусая губы. Только дышать все еще было больно, на каждый вдох живот отдавал режущей болью, а сердце заходилось от притока крови. Это было странно. Почему он обратился, сам того не желая? Он же уже не несмышленый жеребенок, не успевший рог отрастить, чтобы терять контроль над ипостасью. Еще и эта боль. Что-то с ним было не так, раз организм сам попытался излечиться, пройдя полный оборот. Но такое тоже случалось, только если сильно ранить. Оборотни-единороги самые мощные магические существа в их мире, не может быть, чтобы кто-то мог так сильно ранить его, чтобы он сам не заметил. Лаус замер, медленно вспоминая. Ранили. Его в самом деле ранили, и очень давно. В воспоминаниях всплыло лицо сына вождя орков. Высокий, мускулистый юноша, с оливковой кожей и смоляной косой до колен. Каре-зеленые глаза и клыкастая улыбка, ничуть не портящая ладное лицо. Лаус помнил, как эти мозолистые, привыкшие к оружию и мотыге руки гладили его по шее и носу в звериной ипостаси. И как ласкали в свете костра обнаженную кожу, смазанную маслом и запыленную степной пылью. Он любил его, этот сын степи. Любил настолько, что посмел подарить помолвочное кольцо на рог. Лаус был счастлив с ним. Он помнил. А потом ему пришлось вернуться на луга, где предстояло убедить отца, что он покинет табун, чтобы уйти в степь к своему избраннику. Лаус задушено задышал, поднимаясь с кровати, на которой мирно спала обнаженная женщина. Его названная супруга, цветок стада, что навязал ему отец. Как он кричал, грозился, узнав, что сын не хочет исполнить его волю и подарить стаду новых жеребят. Лаус помнил, как сражался, как ранил священным рогом собратьев, отбиваясь, пока его треножили. Он помнил то отчаяние и непонимание, которое испытывал, пока его тащили по земле, чтобы запереть под замок. Орочьи шаманы были сильными магами, но никакие обереги, подаренные племенем избранника, не уберегли Лауса от чар, наложенных их магами. Он сопротивлялся, не желая подчиняться. Никакие путы не вечны, никакие заклинания не могут одурманить разум. Или он так думал. Он помнил, просыпался, но дни сливались и он не мог сказать, сколько уже в табуне. Пока воины отца не притащили за косу его избранника. Но и от косы мало что осталось. Его поверженный воин, его орк, ему обрезали волосы, выдрали клыки, переломали руки и бросили в ноги отцу. Лаус там был, связанный, околдованный, не имеющий сил что-то сделать. Отец требовал от них отказаться друг от друга. Лаус молчал, пытаясь скинуть чары, орк тоже не проронил ни звука. Взгляд каре-зеленых глаз был прикован только к одному оборотню в зале. Рассвирепев, отец лично вынул меч и на глазах Лауса пронзил сердце неугодного орка. Безумие. Вот чего добился от него отец. Полное, кровавое безумие охватило Лауса, когда он увидел погасший взгляд любимых глаз. Он помнил, как обратился и принялся крушить и разить всякого, кто смел к нему приблизится. Он не подпускал к себе никого, убивая. Впервые убивая и не жалея об этом. Даже смерть сородичей не могла сравниться с болью от потери этого орка. Его вновь одурманили, опоили, заставили быть пустой куклой, оболочкой самого себя. Отцу было неважно счастье сына, главное чтоб он продолжил род. Они сумели, вынудили его отравой польститься кобылицей, заставили нести это бремя недожизни. Лаус поднялся, разглядывая ту, кто согласился на эту недожизнь, зная, что Лаус не в себе, что он ее не любит. Она родила ему двух жеребят, что теперь счастливо гуляли по полям, на которые никогда больше не пускали Лауса. Они все: отец, эта женщина, табун, - все были счастливы, построив свое счастье на его горе. Оборот сбросил все наветы и яды в крови, вылечил разум, освобождая. Лаус сожалел лишь, что так поздно. Будь его воля свободна, он вернулся бы в степь, отдав себя и своего любимого родной земле. Безумие, однажды тронувшее разум, никуда не делось. Лаус не пытался его сдерживать, все глубже погружаясь в боль. Большего у него не осталось. *** Женский крик всколыхнул ночь, вырывая из кроватей обитателей дома. Распахнув двери спальни, воины в оцепенении застыли, не в силах шелохнуться от увиденного. В темноте спальни на постели лежало растерзанное тело женщины, уже мертвой. Над ней высился покрытый кровью, некогда белый единорог. Морда была испачкана кровью настолько, что казалась черной. Глаза светились лунным светом в темноте, с рога стекала кровь, копыта глубоко вонзились в тело. Воины вскинули оружие, дрожа перед видом впавшего в безумие собрата. Они знали, что княжич был околдован, чтобы вступить в брак, знали, что отец лично накладывал амулеты на его рог и гриву, чтобы усмирить. Знали, что его избранника, сына орков, убили на его глазах в наказание за непослушание. И, наверное, ждали, что рано или поздно Лауренсий высвободится из оков. И боялись этого. С жутким хлюпающим звуком единорог вытащил ноги из мертвой супруги, медленно направился ко входу, опуская голову, выставляя вперед рог. Искры магии волнами развивали ему гриву и шерсть. На полу оставались кровавые следы. Воины попятились, прекрасно понимая, что в этот раз не справятся. Накинуть сеть чар разума, когда от разума остались лишь осколки, не получится и у самого князя. Когда Князь оборотней прибыл на шум, он не был готов увидеть коридор, усыпанный телами. На другом конце расправлялся с последним воином единорог, не дав ему и шанса. Ему не было помехой то, что перед ним обернувшийся боевой единорог, с такой яростью кидался он на стража. Гневное ржание и звуки ломающихся костей оглашали тишину ночи. Князь с трудом узнал в некогда белом единороге своего сына. Тот, обезумев, разил рогом другого оборотня, хотя сам был ранен. И победил. На пришедших новых воинов, магов и Князя единорог повел мордой, залитой кровью. Из оскаленной пасти хлопьями летела кровавая пена. Бока тяжело вздымались, качая воздух, и раскачивая воткнутые в него копья. Заметив среди толпы ненавистного оборотня, единорог зарычал-заржал, так громко, что оглушило эхом и заставило дрожать что-то внутри от этого звука. Не теряя ни секунды, Лаус бросился на отца, выставляя перед собой острый рог, полнящийся порченной магии. Битва была короткой: воинов Лаус смел, даже не заметив, а магию рассеял, как истинный княжич, лишь тряхнув гривой. И даже копье в сердце, вызванное Князем, не смогло его замедлить и остановить. Вонзив свой рог в грудь князю, Лаус с гневным ржанием напряг шею и поднял человеческое тело, отрывая от пола. Тряхнул головой, сбрасывая ненавистного человека на пол. И вдруг замер, навострив уши и прислушиваясь. Князь тяжело открыл глаза, глотая кровь из горла. Тихий перелив жеребячьего ржания колокольчиками разнесся по округе. Прекрасно понимая, что безумный сын не пощадит и родных детей, Князь попытался встать, чтобы во что бы то ни стало остановить Лауса. Но Лаус слушал вовсе не жеребячье ржание. Единорог медленно шагнул, следуя за замелькавшими перед его мордой зеленоватыми искрами. Тихонько, почти ласково проклокотав, Лаус потянулся носом к всполохам, будто забыв об устроенном им побоище и оборотнях вокруг. Князь, захлебываясь кровью, собрал остатки магии, собираясь нанести удар. *** Лаус почувствовал знакомый аромат трав, но сперва не поверил в это. Но вот тихий свист, которым орки рассекали степь, чтобы донести послание, в этом замке было просто некому озвучить. Лаус тихонько заржал, отзываясь на этот зов. В поглотившей его темноте искрами разгорались звезды, так знакомые ему по степям орков. С каждым шагом боль от ран отступала, а сердце высвобождалось из пут терновника. В голове стало легко, как тогда, вечерами с его любимым рядом. Теплые руки погладили его по носу, стирая кровь, убирая вымокшую челку с глаз. Волосы снова становились белыми, а руки, гладившие ставшими человеческими щеки, были такими же шершавыми, как и в последний раз, когда он ими касался его. Лаус спрятал лицо в этих больших ладонях, прижимая руками ближе. -Пришел. Ты пришел, - шептал Лаус, чувствуя слезы на щеках и губы на веках, собирающие капли. Открыв глаза, он, наконец, улыбнулся. Орк улыбался ему своей нежной улыбкой, такой прекрасной на смугло-оливковом лице. -Прости меня, - Лаус старался донести, как он не желал такого исхода, жался все ближе, боясь отпустить и снова потерять. – Гаур. Имя, так давно забытое, словно разогнало мрак, озаряя светом улыбку орка. Гаур наклонился, целуя лоб, прямо у рога, как делал всегда. Лаус подался вперед, целуя губы и, счастливый, прижался к возлюбленному. Хотя бы после смерти они все же вместе. *** Князь сидел над бездыханным телом сына, зажимая рану в груди, не желавшую излечиться даже после оборота. Он ощущал, как отравляет его кровь убитых единорогов и жгучими искрами выгорает магия, отравленная проклятием сына. Но оно не могло быть темнее того проклятья, что уже лежало на нем. От шаманских проклятий орков не было спасения. А один конкретный орк проклял Князя в тот миг, когда он сам предал своего сына. Он помнил его последние слова, сказанные окровавленными губами, пока гас свет в каре-зеленых глазах. -Он тебе этого никогда не простит.