Будь моим щенком

***

— Так, быстрее собираемся! Сынмин! Иди сюда живо! — Давайте уже пить без него, сейчас менеджер поймает нас с несанкционированной бутылкой шампанского, и все получат по шее. Или по жопе — кому как больше нравится. — Нет, но надо всех подождать, — бормочет Феликс, — Сынмин-а! Ну серьезно! — Да иду я! — орет откуда-то Сынмин, а остальные вздыхают, подходя ближе к елке, делая вид, что обнимаются, а на самом деле пряча бокалы в руках. — Хоть сейчас и не двенадцать часов, но, думаю, можно загадать новогоднее желание, — улыбается Чан, — я прочитал, что под елкой надо загадывать небольшие милые желания, и только они и исполняются. — А как же великие планы на год? — фыркает Джисон. — Над этим самому стараться надо, а под елкой — что-то приятное лично для себя. — Я вот, например, хочу, чтобы Ким Сынмин стал моим щенком, — подкатывает глаза Чанбин, — возможно, именно так я наконец смогу посадить его на поводок и везде водить за собой, потому что это же просто невозможно. Сынмин-а! Тащи сюда свою щенячью задницу или будешь праздновать с кем-то другим! — Да вот он я, не ори, — запыхавшийся Сынмин подбегает к ним, вклинивается в их тесный круг и забирает у Чанбина свой бокал. Они чокаются, все наперебой что-то восклицают и быстро выпивают шампанское до дна, фыркая от попавших в нос пузырьков. — Какое оно сладкое! — жалуется Сынмин, — и о чем вы все говорили? — Мы желания загадывали, — улыбается Феликс и хлопает его по плечу. — Ага, и я загадал, чтобы ты был самым послушным, прикинь? — дразнит его Чанбин, — Чан сказал, что желание должно быть милым и маленьким, но это буквально невыполнимая задача для вселенной. Но, может быть, мне повезет? Сынмин пихает, а потом щипает Чанбина, и они разбредаются кто куда, возвращаясь к подготовке к очередной, но, к счастью, последней в этом году записи.

***

Утром следующего дня Сынмин опаздывает в студию, и Чанбин недовольно ворчит, ругая его на все лады. В компании царит праздничная атмосфера, отовсюду слышатся песни и тосты, но сам Чанбин предпочел бы лежать дома в кровати и просто отсыпаться. И все же он приехал в компанию, только ради Сынмина, который очень настойчиво просил его вместе поработать над песней, которую Чанбин же для него и написал. Попытки убедить Сынмина, что исправлять там больше нечего, не увенчались успехом, и вот Чанбин крутится в кресле и тоскливо смотрит на пустую кабинку звукозаписи. Он даже не может позволить себе чего-нибудь выпить, потому что считает, что сначала надо отработать, а потом предаваться веселью. Тем не менее Сынмин не приходит ни спустя десять минут, ни спустя тридцать минут, ни даже спустя полтора часа. Чанбин пишет ему сначала шутливые, а потом гневные смс и получает в ответ странные оправдания. Когда он проводит два часа в абсолютно пустой студии первого января нового года, даже успев немного подремать, Чанбин хватает телефон и наконец звонит Сынмину, чтобы высказать все, что он о нем думает. Однако никакого ответа он не получает, чертыхается и поднимается с места, недовольно потягиваясь. В душу закрадывается подозрение, что Сынмин его разыграл, пригнав в такой день утром в студию. С другой стороны, Чанбин отчего-то чувствует нервное напряжение и не может просто взять и покинуть студию. Ему кажется, что что-то случилось, и надо во что бы то ни стало дождаться Сынмина и сначала лично убедиться, что с ним все в порядке, а потом уже его душить. И когда он наконец делает шаг в сторону двери, та вдруг открывается, и внутрь протискивается Сынмин с натянутым на глаза капюшоном и в маске, дрожащий и судорожно сжимающий лямки рюкзака. — Какого хрена ты опоздал! — орет на него Чанбин и вдруг замирает понимая, что Сынмина всего буквально трясет, — что с тобой, Сынмин-а? — Вчера… — Сынмин едва шепчет, — вчера вы загадывали желания, когда мы пили шампанское под елкой, да? Что конкретно ты загадал, Чанбин? — Ничего, я… — Феликс сказал, что ты опять сравнивал меня с собакой. — Я всегда так делаю, причем тут это вообще? — Чанбин раздраженно взмахивает руками и подходит ближе, сдергивая с Сынмина капюшон, — два часа я торчу в студии вместо того, чтобы сладко спать или поехать к родителям, и ты сейчас же мне объяснишь… Чанбин замолкает, глядя в испуганные огромные глаза. Он не видит выражения лица Сынмина из-за маски, зато прекрасно видит небольшие щенячьи ушки, торчащие по бокам от его головы. — О, новогодний маскарад? — хихикает Чанбин, забывая злиться, и проводит пальцами по мягкой шерсти. Уши наощупь оказываются удивительно теплыми, и они как будто тоже дрожат вместе с Сынмином, а еще они… шевелятся. Сынмин же взвизгивает и отпрыгивает от него в сторону, прикрывая рукой уши, а потом садится на корточки, срывает с себя маску и издает странный потерянный вымученный звук. — Ты классно, конечно, нарядился, но так не пойдет, Сынмин-а, — Чанбин теряет настроение его ругать и аккуратно подбирается ближе, тоже присаживаясь рядом, — ты если тусил всю ночь и не хотел сегодня приезжать в студию, то так бы мне и написал. Чего ж я ждал тебя тут столько времени? — Они настоящие, Бин, — хрипит Сынмин, — уши настоящие. — Да, да, очень смешно, я в курсе, что ты вовсе не человек, а щенок, но давай серьезно. На тебя это конечно совсем не похоже, но у всех бывают проебы. Давай просто сходим пожрем куда-нибудь, ты меня угостишь, и я тебя прощу. — Уши настоящие, — как заведенный повторяет Сынмин. И Чанбин лезет к нему снова, касается этих самых ушей, наслаждаясь их шелковистостью, а потом дергает за одно ухо и подпрыгивает на месте от вопля Сынмина, падающего на задницу и отползающего от него подальше. — Какого хрена! Знаешь, как это больно? — Сынмин, ну хватит. — Чертовы уши настоящие! Я поэтому и не пришел вовремя! Я проснулся утром, пошел умываться и чуть в обморок не упал, когда себя в зеркале увидел. Они настоящие, они живые, они шевелятся, и мне больно, когда их дергают. Я проснулся с чертовыми собачьими ушами, и это твоя вина! Чанбин подползает к нему ближе и, несмотря на отчаянные попытки Сынмина отмахнуться, снова касается мягких ушек, в ужасе прощупывая сначала их, а потом место их соединения с головой Сынмина. Они буквально растут между его волосами, и это не ободок, не заколка и они не приклеены на клей и не присоединены как-либо еще. Они просто растут из головы Сынмина и шевелятся от каждого прикосновения. Чанбин нервно икает и прижимает к себе тяжело дышащего, явно желающего впасть в истерику Сынмина. — Я вчера в шутку сказал, что хочу, чтобы ты был моим щенком. Я шутил, Сынмин-а! Как тысячу раз шутил до этого. И это же невозможно. Я что, сплю? Чанбин на полном серьезе задается этим вопросом, а Сынмин вдруг шарахает его кулаком в плечо и вне себя орет: — Я не знаю, шутил ты там или нет, но у меня уши, Чанбин! А еще знаешь что? Шерсть! На животе! — А можно посмотреть? — первым делом спрашивает Чанбин и тут же прикусывает язык, видя чужой разгневанный взгляд. И не придумывает ничего лучше, как сгрести Сынмина в охапку, прижать к себе, оплести его ногами, чтобы не вырвался, и погладить по голове между ушей, тихо приговаривая: — Тише, не кричи, давай посидим и подумаем. Мы все исправим, только не переживай. — Как я… как я могу не переживать? — сдавленно отвечает Сынмин и вдруг выгибается, подставляя голову под поглаживания и издает какой-то странный звук, очень похожий на скулеж. Они оба замирают, и Чанбин, досчитав про себя до трех, чешет Сынмина за ухом, не за человечьим, а за щенячьим и Сынмин вздрагивает и вдруг тычется ему в шею, проходясь по коже влажным шершавым языком. Сынмин вылизывает его, восторженно мыча и только спустя несколько секунд замирает, а потом вопит во весь голос, отпихивает Чанбина от себя, лягается и дерется, не прекращая орать, пока не высвобождается и не отползает к стене. Он тычет в обалдевшего Чанбина пальцем и продолжает выкрикивать ругательства, а потом вдруг сдавленно охает и прижимает руки к груди. — Сынмин, что с тобой, — тут же кидается к нему Чанбин. — Не смей ко мне приближаться! — зло рычит Сынмин, но потом морщится и болезненно стонет. — Я хочу помочь, я ведь не… где болит, дай посмотрю. И Чанбин вновь приближается, зажимает Сынмина возле стены, отрезая ему путь к отступлению и заглядывая в безумные воспаленные глаза, аккуратно касается чужих запястий и мягко поглаживает их пальцами. — Позволь мне. Если ты поранился, я схожу за аптечкой. В том, что только что произошло нет ничего такого, я ведь не собираюсь над тобой смеяться. Ты ведешь себя как самый обычный щеночек, и это… ну… было бы даже забавным, если бы тебя так не пугало. Но я правда не желаю тебе зла, я больше не буду тебя гладить, чтобы тебя не смущать. А теперь просто позволь мне посмотреть на твои руки. И Сынмин поджимает губы, жмурится и отворачивается, словно ему самому смотреть страшно, но он разжимает кулаки и протягивает Чанбину руки ладонями вверх. Подушечки его пальцев, как и сами ладони, воспалены, увеличены и вздуты, и Чанбин удивленно хмурится, а потом охает, понимая на что это похоже. Он нажимает в середину ладони и чувствует упругость мягкой кожи под пальцами. Руки Сынмина похожи на щенячьи лапки, милые и забавные, и Чанбин поглаживает их, зорко отслеживая реакцию Сынмина. Тот жмурится, видимо ждет боли, но время идет, и Чанбин массирует чужую руку, и эта ласка явно не причиняет Сынмину никакого вреда. — Ты в порядке? — тихо спрашивает его Чанбин, видя, что Сынмин успокоился и больше не собирается закатывать истерику и орать. — Нет, — Сынмин качает головой и горестно вздыхает. И тогда Чанбин притягивает его к себе, сжимает в руках и обнимает крепко-крепко. — Мы во всем разберемся, Сынмин, я тебе обещаю, — шепчет он, поглаживая Сынмина по волосам. По привычке, вовсе не желая смущать. Но Сынмин вдруг обнимает его в ответ и, тоскливо вздохнув, кладет подбородок ему на плечо, слегка наклоняя голову и бодая ею Чанбина как большой пес. — Я превращаюсь в щенка. Ты загадал, что хочешь, чтобы я стал твои щенком, и я буквально становлюсь псом. Я, честное слово, не знаю, что мне сейчас делать — плакать или смеяться. У меня ушки, мягкие подушечки на руках и шерсть растет на теле. Возможно, если я сейчас разденусь, то обнаружу, что уже не только на животе. — Раздевайся. Вместе проверим, — хихикает Чанбин, и Сынмин вдруг прикусывает его за ухо. К счастью, вполне человеческими зубами. — Даже не мечтай. — А если я попрошу тебя дать мне лапу? М? Чанбин отстраняется и лукаво заглядывает Сынмину в глаза. Произошедшее все еще кажется чем-то нереальным, но Чанбин просто не знает, что еще можно тут сделать, поэтому выбирает шутить и хоть так немного поднять Сынмину настроение. Потому что раньше Сынмину все эти шуточки на щенячью тему очень даже нравились. — Дай мне лапку, щеночек, — милашно пищит Чанбин, протягивая руку, и Сынмин действительно вкладывает ему в руку свою ладонь, а потом моргает и пораженно смотрит вниз. — Я не хотел этого делать! — шепчет он, — совершенно точно не хотел, но я просто… у меня будто мозг на секунду выключился! — Одно радует, что ты превращаешься в послушного щеночка и очень хорошо знаешь, кто твой хозяин, — смеется Чанбин и пытается скрутить вновь начинающего закипать Сынмина в бублик. Тот явно бережет ставшие нежными и чувствительными ладони, поэтому старается снова боднуть его головой, а потом и вовсе хочет укусить. — Фу, Сынмин-а, фу! Нельзя кусать хозяина, хозяина можно только любить и лизать в нос! — Я тебе твой нос сейчас откушу, — рычит Сынмин и в его голосе действительно проскакивают раскатистые хриплые нотки. Они оба замирают, глядя друг на друга удивленно, и Чанбин качает головой и встает на ноги, протягивая Сынмину руку. — Я предлагаю поехать в нашу с Хенджином общагу. Хенджин еще вчера уехал, так что там нам никто не помешает. Я думаю, это будет лучше, чем оставаться здесь и рисковать наткнуться еще на кого-нибудь. Пока мы не решили, что с этим всем делать, полагаю, лучше эту тайну никому не раскрывать. — Я вообще не верю в магию, — горестно вздыхает Сынмин, но поднимается следом, хватаясь за предложенную руку, — но это… может, кто в шампанское чего подсыпал? И это действительно сон, и мы сейчас просто валяемся под елкой и видим эту странную ерунду? — Может и так, но даже во сне надо вести себя логично. Поэтому натягивай капюшон и поехали. Они спускаются вниз к парковке, минуя десятки знакомых лиц, неловко улыбаясь всем и каждому, здороваясь и стараясь сбежать побыстрее. Чанбин чувствует ответственность за Сынмина, поэтому под конец пути просто берет его под руку и поглаживает по предплечью, стараясь успокоить. Он слышит тихое странное гудение от Сынмина и уже на парковке понимает, что тот низко опасно рычит. — Эй, что случилось? — обеспокоено спрашивает Чанбин, заглядывая Сынмину в глаза, но тот вдруг приспускает маску и утыкается ему лицом в шею, шумно и судорожно дыша. — Сынмин-а, — потерянно тянет Чанбин, — садись в машину. Нам и правда лучше поскорее отсюда убраться. Или давай хотя бы в машину сядем. — Ты вкусно пахнешь, — вздыхает Сынмин и нехотя его отпускает, — и рядом с тобой как будто… безопасно? Да, точно. Остальные меня так раздражают и мне было так страшно утром, но, когда я приехал в студию, я сразу почувствовал себя лучше. Будто рядом с тобой я весь мир ощущаю иначе. Чанбин смущенно кивает и открывает Сынмину дверь, предлагая наконец сесть. Сынмин залезает на сидение неловко, странно ерзает и хмурится, но все равно улыбается, хоть и печально. Домой они едут в тишине, и Чанбин посматривает на Сынмина, отмечая, как тот прилипает к стеклу, с открытым ртом разглядывая город. — Мне вот интересно, — не сдерживается Чанбин, — если я открою окно, ты вылезешь в него, высунешь язык и будешь радостно повизгивать? — Заткнись, — фыркает Сынмин, но вдруг протягивает руку назад и сжимает пальцы у Чанбина на бедре. Словно говорит «спасибо». Заземляется. Как всегда делает на интервью или съемках. Домой они поднимаются, привычно болтая, и Сынмин выглядит почти нормальным, только то и дело чешет поясницу и передергивает плечами. А еще он несколько раз показательно воет как пес, а после хохочет и убегает от Чанбина, пытающегося его поймать и заткнуть. — Недолго же тебе понадобилось, чтобы в себя прийти и снова создавать мне проблемы, — ворчит Чанбин и только успевает схватить Сынмина за шиворот и впихнуть в квартиру. — Знаешь, мне вот сначала было очень стыдно, — смеется Сынмин, снимая маску и капюшон и потом стягивая и куртку, — но сейчас я думаю — а собственно, какого хрена? Из-за тебя я оброс шерстью и обзавелся ушами и, знаешь что? Вот просто держись, Чанбин! Сынмин накидывается на него, валит с ног, и Чанбин, в ужасе думает, что Сынмин решил мстительно с ним подраться, но Сынмин щекочет его, хохоча в голос, и лижет его пальцы и щеки, кусает за уши и порыкивает. — Слезь с меня, фу, Сынмин-а, фу! — верещит Чанбин, но Сынмин вдруг кажется вдвое тяжелее, чем обычно, чем Чанбин привык, и избавиться от него совершенно не представляется возможным. — Хотел, чтобы я был твоим щенком? — злодейски вопит Сынмин, — вот, пожалуйста! Люби своего щеночка, Со Чанбин, и не ной! Сейчас еще лапы пойдем мне мыть, а потом ты меня вычешешь, сделаешь буп в носик и дашь вкусняшку. Они возятся на полу, и Чанбин почти начинает получать удовольствие, щипая и шлепая норовящего облизать его лицо Сынмина, как тот вдруг охает, вскрикивает и подскакивает, огромными глазами глядя на него. — Ну что еще случилось? — тяжело вздыхая, спрашивает Чанбин, садясь на задницу и вытирая ладонью лицо. — У меня… у меня… Сынмин срывается с места и бежит прочь, закрывается в ванной и вопит так, что Чанбина подкидывает наверх, и он бежит за ним следом, но упирается в закрытую дверь. — Сынмин, что с тобой? — Я убью тебя, я тебя на миллиард мелких розовых свинокроликов разорву, — орет Сынмин, — Чанбин, какого хрена? Какого… Сынмин вдруг скулит, и у Чанбина сердце заходится в бешеном ритме от ужаса. — Ну что с тобой? Щеночек, тебе больно? Открой, просто открой эту дверь, я тебе помогу. — Да мне вообще никто сейчас не поможет! Сынмин всхлипывает, а Чанбин чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. — Открой чертову дверь или я выломаю ее, Сынмин, — рявкает он, и в ванной наступает тишина. Чанбин считает про себя секунды, собираясь с силами, но замок вдруг щелкает, и Чанбин тут же касается ручки, но замирает, боясь войти. — Сынмин-а, — тянет он тихо, точно зная, что Сынмин услышит, — что бы с тобой ни было, знай, я никогда тебя не оставлю, я всегда тебе помогу, если ты вдруг… Чанбин заходит внутрь и обнаруживает Сынмина на полу — тот сидит на корточках, упираясь руками в плитку, его штаны чуть спущены, а из копчика торчит пушистый хвост золотисто-карамельного цвета в тон ушами. — Я превращаюсь в собаку, — хрипит Сынмин, — в собаку. По-настоящему. Я уже перестаю верить, что это сон, потому что такое и в таких подробностях присниться просто не может. Чанбину требуются долгие секунды, чтобы осознать происходящее, но, в конце концов, он мотает головой, зачесывает волосы назад и тихо и твердо говорит: — Пойдем, — Чанбин касается его спины, лопаток, гладит по голове и пытается заставить встать, — пошли ко мне, Сынмин, ты ляжешь, и мы поговорим. — О чем? О том, какой ты мне купишь ошейник и какую кличку дашь, когда от меня не останется ничего человеческого? — громко всхлипывает Сынмин. — Перестань, ты очень даже человек, просто с ушками и хвостом, и посмотри какой он у тебя чудесный! И лапки твои, то есть руки, такие мягкие, их так и хочется трогать. Иди сюда, Сынмин, пошли. — С меня штаны спадают, — ворчит Сынмин, но позволяет себя поднять и увести в комнату. — Сейчас я ножницы с кухни принесу и в трениках сделаю дырку. Ты сможешь их даже с хвостом надеть. — Чанбин, не отходи от меня. — Я сейчас приду, не бойся. — А вдруг у меня еще что-нибудь вырастет? — стонет Сынмин, сворачиваясь на кровати клубком. — А что там еще осталось? Клыки и когти? Ну это не так страшно. Тут, знаешь ли, страшно будет уже мне. — Это не смешно. — Да какие уж тут шутки. Чанбин возвращается с ножницами, высунув от усердия язык, делает прорезь в своих трениках и вежливо отворачивается, когда Сынмин снимает с себя свою неудобную одежду и, ворча и ругаясь, пытается просунуть в дырку свой новый хвост. Чанбин очень старается сидеть смирно, но все же не выдерживает и поворачивается, замечая, как низ живота Сынмина зарос рыжеватой шерстью. — Ой, это очень красиво, — ухмыляется он, — тоже сочетается с ушками. — А ну отвернись, извращенец! — рявкает Сынмин и вдруг очень быстро ускоряется, натягивая штаны. Чанбин хихикает, а потом замечает валяющийся на кровати мячик для стретчинга, хватает его и, глядя в потолок, будто невзначай кидает его к двери. Сынмин смотрит на шарик удивленно, а потом медленно, забыв натянуть футболку, крадется за ним, берет в руку, стоит несколько секунд, и только потом разворачивается к Чанбину с гневом. — Да ты издеваешься надо мной! — Вовсе нет, но это очень забавно. Прости, Сынмин-а, но ты такой щенок, я просто не могу. — Ага, твоими стараниями и теперь в прямом смысле щенок! — Не ругайся, — Чанбин забирает из рук Сынмина мячик, вертит его в пальцах и бросает снова, — принеси мячик, будь паинькой. И Сынмин смотрит осуждающе, но его хвост виляет скорее заинтересованно, чем раздраженно, и Сынмин со вздохом идет за брошенным мячом, а потом приносит его и вручает в руки Чанбина, даже не пытаясь привычно съязвить. — Знаешь, — улыбается ему Чанбин, разглядывая как подрагивают и чуть шевелятся мягкие ушки, — я не могу этого не сделать. Просто, пожалуйста. — Ну что еще? — Сынмин-а… монг! Сынмин смотрит на него своими выразительными щенячьими глазами, а потом улыбается, щурится и падает на кровать ложась на спину и закидывает руки за голову, со смехом отмечая: — Ты как будто меня всю жизнь к этому моменту готовил. Но… Аууууу! Сынмин воет будто одинокий волк лунной ночью, деланно громко, а потом ржет и не дает себя заткнуть, и Чанбин на полном серьезе начинает переживать, что сейчас к ним прибегут соседи, нажалуются на них и устроят им очень проблемное утро нового года. А потом Чанбин понимает, что единственное, что его и правда беспокоит, что в таком случае Сынмина могут увидеть, и тогда может случиться что-то страшное. — Ну тише, прекрати, — шепчет он, — я не хочу, чтобы о тебе кто-то узнал. Мы ведь так и не решили, что нам делать с этим всем. — А что тут можно сделать? — фыркает Сынмина, — вечно я просидеть в твоей квартире не смогу. Передвигаться по улице я тоже больше не могу, потому что уши еще можно было как-то незаметно спрятать, но хвост… Видимо, у нас есть парочка дней, а потом придется выйти отсюда, меня поймают, отвезут в больницу и начнут ставить на мне опыты. Может быть, отрежут хвост. — Не говори так, — кривится Чанбин и чувствует, как его затапливает беспокойство. — А что? Либо я от этого всего как-то избавлюсь, либо навсегда стану цирковой собачкой. И второй вариант мне нравится куда меньше. — Но как-то это с тобой ведь произошло? Я не верю в магию, но как будто бы… мое новогоднее желание сбылось, и может быть, можно вернуть все назад? Ты стал моим щенком, я побыл твоим хозяином, ты принес мне мячик, хоть и не в зубах, дал мне лапу и полаял для меня. Выполнил все щенячьи активности. Может быть, нужно сделать что-то еще, чтобы магия рассеялась? — Ты себя вообще слышишь? — смеется Сынмин, — какая магия? — Объясняй это как хочешь, но это уже давно не похоже ни на сон, ни на галлюцинацию. И твои щенячьи признаки прогрессируют. Мы, наверное, делаем что-то неправильно. — Я есть хочу, — невпопад отвечает Сынмин, — давай ты свои теории проверишь после того, как закажешь нам поесть. И учти, я теперь ем много, поэтому придется тебе побыть щедрым для своего щеночка. — А когда это я тебе отказывал? Чанбину странно, одновременно тревожно и радостно проводить время с таким Сынмином. Тот мирно кушает заказанную ему еду, периодически приносит брошенный мяч, с десятого раза без особых возмущений вкладывает свою ладонь в руку Чанбина, когда тот просит дать лапу, соглашается вместе посмотреть фильм, грустно вздыхает над гитарой Хенджина на которой не может играть из-за увеличившихся подушечек пальцев. Он улыбается и виляет хвостом, ластится под теплые прикосновения, хихикает от происходящего на экране, а потом идет тоскливо смотреть на снег за окном. — Хочешь выйти поиграть? — спрашивает Чанбин понимающе, и Сынмин кивает и поджимает губы, и тогда его хвост поникает, свисая вдоль тела, а ушки прижимаются к голове и дрожат. — Обещаю, мы выйдем на улицу ночью. Поиграем в снежки, если хочешь, дойдем до ближайшего парка. — На улице полно народа, и ночью это не исправится. Праздник ведь. — Но ночью никто на нас внимания не обратит. Подумаешь, мы нарядились в маскарадные костюмы. В темноте всем будет плевать, никто не станет тебя разглядывать и уж тем более трогать. И мы сможем повеселиться. Я обещаю тебе, Сынмин, я с тобой погуляю и поиграю в снежки. Сынмин смотрит на него грустно и кивает как-то вяло, возвращаясь в кровать и присасываясь к трубочке с кофе. Чанбин не замечает часов, что они проводят вместе. Они не планировали видеться на новогодних каникулах за исключением пары часов работы в студии, но Чанбин вдруг чувствует умиротворение и радость от нахождения Сынмина рядом. И Чанбин звонит друзьям, отменяя встречу, предупреждает родителей, что приедет на несколько дней позже, и мысленно уже раздумывает, как им объяснить, если ему придется остаться здесь с Сынмином на пару недель. — Чанбин, пообещай мне кое-что, — тихо говорит Сынмин, когда на улице уже давно стемнело и день движется к завершению, — пообещай, на случай, если я… позаботься обо мне, ладно? Сам или отвези родителям. Если я и правда стану собакой навсегда… — Не говори глупостей, — восклицает Чанбин и садится на кровати, хватая телефон, — наверняка можно хоть что-то сделать! — Я читал новости весь день и ни одного случая отрастания ушей ни у кого не наблюдается. Или других интересных вариантов исполнения новогодних желаний. Либо все так же, как и мы, скрываются, либо же… мы с тобой одни такие невезучие. Чанбин не слушает его и снова раз за разом читает глупые статьи и пересказы романтических комедий с советами, как снять заклятие. И ему раз за разом попадается только одно решение. Сынмин уже сонно потягивается и зевает, когда Чанбин наконец берет себя в руки, чтобы поговорить. Он разглядывает их переплетенные пальцы — на очередную просьбу дать лапу Сынмин дал, да так и оставил их руки сплетенными. — Я прочитал десятки советов и знаешь, что все пишут? Что заклятье надо снять в первые сутки. — Угу, — кивает Сынмин. — И чаще всего лекарством оказывается поцелуй того, кто загадал желание. — Ну я же не спящая красавица, ты сказки перепутал, Чанбин. — Нет, но… а вдруг сработает? Что нам мешает попробовать? — Тебе мало надо мной подшучивать, ты еще развести меня на поцелуй решил? — хихикает Сынмин, но садится на кровати и весело виляет хвостом. Он не выглядит злым, не ругается и не пытается отползти подальше. Просто веселится и смотрит умильно, доверчиво. — Я серьезно. Давай просто сделаем это? Нет, правда, а чего нам терять? Ты с хвостом и ушами, я с огромными человекоподобным долговязым щенком в своей постели… Если мы один раз поцелуемся, думаю, небо нам на голову не свалится. — Ой, я бы так уверенно не говорил. Вчера выпивая шампанское, желание ты загадывал тоже наверняка думая, что оно не сбудется. — Ну а вдруг получится? Нет, я понимаю, что тебе меня целовать, наверное, не очень приятно, но ты просто закрой глаза и потерпи. — Ну ладно, давай, — пожимает плечами Сынмин и смотрит с игривой улыбкой. — Ты согласен? Правда? — Чанбин весь подбирается и садится напротив, совсем близко. — Ага. Вчерашняя ночь закончилась сладким шампанским, а сегодняшняя — сладкими поцелуями. Как будто не так плохо, учитывая, что, возможно, следующим утром я проснусь самой обычной собакой. Представляешь, тогда поцелуй с тобой будет моим последним. Звучит даже романтично. Чанбин кивает, но почти не слушает, потому что у него стучит в висках, и он придвигается все ближе, во все глаза смотря на Сынмина, спокойно сложившего руки на коленях и метущего по постели хвостом. Чанбин наклоняется к нему близко-близко, касается лбом лба и замирает так, тяжело дыша открытым ртом. — Не хочешь? — понимающе спрашивает Сынмин, — мне кажется, ты в ужасе. — Хочу, — Чанбин давится собственной слюной, и его голос проседает, — но мне страшно и волнительно. Вдруг ничего не выйдет? Вдруг все напрасно? Сынмин, я так хочу, чтобы все получилось и с тобой все было в порядке. — Даже если не выйдет, то… просто поцелуй меня, Чанбин. Подари мне прекрасное последнее воспоминание о человеческой жизни. Сынмин обнимает его, и Чанбин чувствует голыми плечами шерсть на чужих предплечьях, которой там раньше не было. У них и правда осталось так мало времени. И Чанбин целует его, мягко прикасаясь к чужим губам, осторожно прихватывая нижнюю полную губу Сынмина своими, кладя руку тому на шею, массируя и стараясь вложить в этот нежный целомудренный поцелуй все свое желание вернуть Сынмину обратно человеческий облик. Они замирают так на несколько секунд, а потом Чанбин отстраняется и смотрит на довольно жмурящегося и облизывающегося Сынмина, а потом восклицает, когда Сынмин набрасывается на него, валит на спину, прижимается всем весом, и Чанбин думает, что тот опять его оближет, но Сынмин целует снова. Со страстью, с желанием, лижет языком его губы, оглаживает руками его тело, не останавливается, вжимается, и Чанбин… Стонет ему в ответ, позволяет, зарывается под чужую футболку и мягко прочесывает пальцами короткую шерсть на пояснице, касается основания хвоста, а потом, поколебавшись, сжимает ягодицы, заставляя Сынмина рвано выдохнуть. — Позаботься обо мне, — шепчет Сынмин, — не бросай. Прошу тебя, не бросай меня, Чанбин. — Конечно, я тебя не брошу, я всегда буду рядом! Чанбин вглядывается в сияющие глаза парня напротив и ему кажется, что Сынмин больше боится одиночества, чем трансформаций собственного тела. — Это все сон, сон. И завтра мы проснемся и все будет в порядке, я обещаю тебе, Сынмин-а. И Сынмин скатывается с него, прижимается к боку, обнимает одной рукой и трется о его грудь, бодает головой в плечо, и тихо гудит, едва слышно выдыхая: — Позвони моим родителям утром. Скажи… что я люблю их. Я так и не решился позвонить им сегодня. И они засыпают, и Чанбин слушает собственное колотящееся сердце и чужое мерное дыхание. Сынмин так спокоен рядом с ним, так умиротворен. Чанбин не верит, что все может закончиться плохо, что глупое новогоднее желание может обернуться такой ужасной катастрофой. И он гладит напоследок чужие самые мягкие ушки на свете и засыпает, проваливаясь в тревожную темноту.

***

Утром Чанбин в ужасе подскакивает на постели и ошалело вертит головой, вспоминая, что ему приснилось. Этот сон был таким ужасным и изматывающим, и Чанбин понимает, что он буквально мокрый от пота, хватает одеяло, чтобы откинуть его прочь, и понимает, что… он не один. Сынмин сопит рядом, повернувшись к нему спиной, в одном белье, скрючившись в неудобной позе. И у него нет хвоста. И кожа гладкая и смуглая. И Чанбин аккуратно тянет его на себя, заставляя перевернуться. Ощупывает голову и не находит и намека на ушки. Гладит ладони и чувствует, какие они впалые, а пальцы гладкие. И Чанбин, глубоко вздохнув, даже приподнимает чужое белье и лицезреет абсолютно гладкий лобок, явно свидетельствующий, что Сынмин в салоне побывал совсем недавно. Чанбин не находит ни одного щенячьего признака, зато Сынмин вдруг сонно ворчит и пытается скрутиться в клубок снова. — Чего это ты меня ощупываешь как курочку, Чанбин? Убери от меня свои лапищи и спи давай. — Ты… ты помнишь, что вчера было? — хрипло спрашивает Чанбин, и начинает Сынмина трясти, — Сынмин, проснись! Ты помнишь про уши и хвост? Про шерсть? Про мячик, который ты мне носил? Про мое новогоднее желание? — Про твое злоебучее новогоднее желание, ты хотел сказать, — фыркает Сынмин, — помню, как же. Знаешь, еще про что помню? Мы целовались. — Это был не сон, — шепчет Чанбин и не может поверить, поэтому садится на постели и просто таращится на абсолютно спокойного Сынмина, явно пытающегося уснуть снова, — почему ты так реагируешь? — Как? — Никак? Где вопли? Где возмущения? Где радость избавления, в конце концов? Неужели ты не удивлен, что все получилось? Сынмин открывает один глаз, а потом тянет руку, хватает Чанбина и валит на себя. Зарывается в него как в одеяло и мурчит: — Я проснулся в три часа ночи и пошел в туалет. Увидел, что я больше не собака, и чуть не завопил от радости. Я реально танцевал у тебя в ванной танец человека, победившего новогодние чудеса. — Жаль, я этого не видел, — сдавленно бормочет Чанбин. — Ага. В любом случае, я излечился и не придумал ничего лучше, чем вернуться спать в твою кроватку. Надеюсь, ты не против. — Ну я… — подвисает Чанбин. Теперь смысла прятать Сынмина в своей квартире нет никакого. Как и спать вместе. — Кстати, я тут подумал, а что, если это щенковое проклятие со мной до конца жизни? И что ты должен целовать меня каждый день, чтобы я не обрастал шерстью, м? Как думаешь? Может, чтобы не доводить до крайней стадии, как вчера, целоваться нам лучше утром? И Сынмин лезет к нему с поцелуями, а Чанбин орет и уворачивается, пытается его от себя отпихнуть, а потом… замирает на месте, таращится на довольное игривое лицо Сынмина и находится только с одним единственным вопросом: — Ты правда этого хочешь? А Сынмин склоняет голову набок, щурится и кивает. — Еще как. А потом… пойдем играть в снежки? И Чанбин, сам не понимая, почему у него дрожат руки, а сердце заходится бешенным ритмом в горле, тянет Сынмина к себе и целует. Чтобы его щенок всегда оставался человеком.

***