Незнакомый потолок

      Райнеру всю жизнь говорили, что парень он смышлёный. Немного инфантильный, но смышлёный, как бы ни было странно говорить это человеку, которому только-только стукнуло восемнадцать. Мама гордилась им, ни на одном семейном застолье не упускала возможности сказать: «А наш любимый Райнер…». А Райнер гордо голову вверх поднимал и не стыдился хвастаться очередным трофеем за футбольную лигу или хорошо оконченным учебным годом. В общем, своим умом блистать он страшно любил. Сколько Райнер себя помнил, ему всегда говорили, что он умный не по годам. Удивлялись, как ребёнок с первого раза мог приготовить сложное блюдо или помочь починить что-то. Руки у него точно росли из нужного места, чем не стеснялись пользоваться все его многочисленные родственники, как только Райнер стал достаточно взрослым, чтобы просить помощи не было неловко.       О своей жизни Райнер знал всё: в будущем он хотел профессионально заниматься архитектурой и спортом и быть для всех как минимум хорошим приятелем. Потому и поступил в колледж с миллионом направленностей, планируя найти себе друзей самых разных мастей. Почти месяц разрывался между архитектурным и спортивным факультетом и с горем пополам подал заявку в архитектурный.       А ещё Райнер знал, что это не первая его прожитая жизнь. Возможно, он ошибался, принимал фантазии за реальность, но год за годом убеждался в обратном. С самого детства его мучали кошмары, слишком реалистичные и подробные, чтобы быть разыгравшимся детским воображением. Практически каждую ночь вне зависимости от того, каким уставшим Райнер был и сколько таблеток снотворного выпил, они появлялись. Это были не сны, а целые обрывки воспоминаний о мире, которого, вероятно, никогда не существовало, где были странные огромные монстры, один уродливее другого. И все они были похожи на людей. Мир, где по земле шагала бесконечная война, в которой люди усердно игнорировали настоящую угрозу. Война людей против самих себя. Ужасное место, так отличающееся от настоящей жизни Райнера.       Ему снилось, что он был молодым воином, которого послали на чужую территорию для внедрения в тыл врага. Снились прекрасные деньки среди «островных дьяволов», наполненные смехом и радостью, где истинные чувства и намерения воина были похоронены глубоко внутри. Где не было места кому-то, кроме солдата.       В детстве Райнер рассказывал маме про свои чудные сны. О том, как Саша воровала картошку у него из тарелки или Порко презрительно смотрел, скаля белоснежные зубы. Её реакция поначалу была проста: «Это всего лишь сны, сынок. Ешь, пока не остыло». Но потом она начала замечать, как Райнер всё глубже погружался в выдуманный мир. Когда он просыпался утром весь в холодном поту, а перед глазами только одно: Марсель толкнул Райнера в сторону, и его съел титан. Не все воспоминания, которые он видел, были приятными. Многие из них наполнены болью. Жгучей, от которой сводило горло и выступали желваки на скулах. В такие дни Райнер просыпался, не понимая, где он находится. Почему перед глазами светлая лампа и натяжной потолок? Где затхлые казармы и тонкие одеяла, едва защищавшие от морозного ночного воздуха?       Тогда мама действительно начала волноваться за Райнера. Несмотря на всю свою набожность и традиционность, повела к психиатру, который и выписал ему не помогающее снотворное. А сны Райнера тем временем становились всё чётче, всё яснее. Он даже начал записывать всё, что видел. В них никогда не было хронологического порядка: в одну ночь Райнер был маленьким мальчиком, едва достигшим тринадцати лет, бродящим по шумным улицам некогда по-родному знакомого города, а в другую он был взрослым мужчиной, который смотрел на своё помятое, заросшее щетиной отражение в зеркале и тёр красные от недосыпа глаза. В другие же ужасные, даже ужасающие ночи он был таким же монстром, как и те огромные титаны. Он был одним из них. Сила, которая не должна была принадлежать Райнеру, жгла, как огонь в костре, и зудела под кожей, как ползающие муравьи. Крики людей, едва заметная боль от ударов о стены, которые должен был защищать.       Райнер понял, что если он продолжит говорить об этих снах, то рано или поздно его отправят в дурдом. Он видел это по лицу психиатра, который нервно постукивал ручкой по своему планшету и пытался придумать, как ещё ему можно помочь. Мама тоже не была счастлива, и это особенно сильно задевало Райнера. Он гнался за её одобрением и любовью и больше уже не знал, был ли это он сам или отголоски того Райнера из жутких снов. Поэтому через время он начал врать, что сны исчезли, и ловил каждый облегчённый вздох мамы, словно иначе бы не выжил.       Райнер пытался себя убедить, что это не было чем-то большим, чем фантазия. Но он никак не мог объяснить, каким образом новенького Армина Алерта, которого представляла учительница, Райнер уже давно знал. Знал, что Армин сообразительный и вдумчивый парень. Однако здесь, в этом мире, он отличался от самого себя. Носил очки и свободную одежду, любил аниме и игры. В общем, был заядлым гиком. Зато неизменно дружил с Эреном и Микасой.       Некоторых людей, которых Райнер встречал по пути в своей жизни, он уже знал. Знал, и от этого сердце в груди разрывалось. Потому что некоторым в той жизни он причинил столько боли и страданий, что этим новым версиям в глаза было стыдно смотреть. Они все были такими живыми, радостными и не наполненными тяготами войны. Так вот, кем они могли бы стать? Война просто не давала каждому из этих людей раскрыться. А здесь, в этом простом, как рисунок ребёнка, мире они были счастливы. Счастлив должен быть и он.       Но Райнер не счастлив. По одной простой причине, имя которой — Бертольд. Этот человек мелькал в его воспоминаниях постоянно. Начиная от глубокого детства и заканчивая подростковыми годами. Бертольд был для Райнера чем-то большим, чем просто лучший друг. Это был человек, с которым он мог делить всё: койку в казарме и самые тайные страхи. У Райнера до сих пор был на языке привкус его слюны, когда он просыпался от звенящего с утра будильника. Он знал, как ощущалась каждая часть тела Бертольда. Грубость мозолистых пальцев, мягкость чёрных волос и глупая головушка, переполненная такими же глупыми мыслями. Боже, Райнер скучал. Скучал так сильно, что каждый раз разрывалось сердце.       Хуже всего было то, что Райнер до сих пор не встретил Бертольда. Это казалось какой-то злобной шуткой, потому что в школе он познакомился с Эреном и даже смог загладить свою вину тем, что пристроил его в свою команду по футболу. Позднее познакомился с Армином, которому помог донести до дома какую-то тяжёлую коробку, и общение заладилось как-то само собой. Даже с Марселем, Порко и Пик он наладил контакт в старшей школе, когда они втроём нагло поджидали его после тренировок и матчей целых две недели, надеясь урвать короткое интервью и фото для школьной газеты. Райнер знал почти весь кадетский корпус. Жан, Конни, Саша и Марко — со всеми ними он дружил. Бывшие командующие стали его преподавателями. Ханджи хвалила за отличную шуструю смекалку на уроках, а Шадис с гордостью в глазах вручал очередной кубок за победу на городском матче, каких у него дома стоял почти десяток. Но не было никакого Бертольда. Существовал ли он вообще в этом мире, или он был единственным, кого мозг Райнера придумал? Возможно ли влюбиться в человека, которого ты никогда не видел и которого, возможно, вообще нет?       «Одними только мыслями делу не поможешь», — твёрдо говорил себе Райнер, вступая на порог общежития. Колледж находился почти в двух часах езды от дома, в Миннесоте. Зато, благодаря футболу и хорошим оценкам, Райнер получал отличную стипендию и мог не только оплачивать обучение, но и даже позволять себе нормально питаться. Да и само общежитие выглядело довольно опрятно, с первого взгляда создавая впечатление чего-то действительно стоящего. Словно он не зря столько сил потратил на поступление. Жан толкнул Райнера плечом и ввалился в холл, а за ним последовал весело лепечущий Конни. Радость переполняла сердце Райнера от понимания, что он не будет здесь совсем один. Одиночество — самый главный его враг.       — Ну что, Браун, как думаешь, с кем будешь делить комнатушку? Боюсь, никто не уживётся с человеком, у которого настолько огромное шило в заднице, как у тебя, — Жан подошёл к объявлению на доске и начал рассматривать списки жильцов, бездумно потирая щетинистый подбородок.       — Эй, Райнер, вдруг мы вместе будем? — Конни толкнул Райнера в плечо, когда они подошли, чтобы также рассмотреть список. Конни лез Жану под руку, а Райнер недовольно стонал, будучи слишком широкоплечим, чтобы нормально протиснуться между ними. Сощурив глаза, он начал искать своё имя.       Сердце на мгновение остановилось и тут же забилось с неистовой силой, и Райнер мог поклясться, что рёбра начали трещать.       — Берт-… Бертольд Гувер?       Его бросило в жар, а потом в жутчайший озноб. Перед глазами поплыло, комната накренилась, голова закружилась похлеще, чем от любого дешёвого пива. Райнеру стало плохо. Это же не мог быть тот самый Бертольд, да? Он моргнул — ещё раз моргнул и ещё, — но имя оставалось там. Кричащее, зазывающее.       — Тьфу, не повезло тебе. Странный парень этот Гувер, — сочувственно пробормотал Жан. Вскрикнул победно, когда нашёл себя, но тут же нахмурился. — Кто такой Флок Форстер?       — Ты знаешь Бертольда? — Голос Райнера был слишком хриплым и отчаянным для человека, который просто услышал имя своего соседа. Ему хотелось схватить Жана за плечи и трясти до того момента, пока он не расскажет всё, что ему было известно. Райнер сжал руки в кулаки и глубоко вдохнул.       — По колледжу уже слушок о нём ходит. Стремный он какой-то.       — Да. Слышал, он ни с кем не общается и постоянно всех шугается. Когда Марко с ним заговорить пытался, вообще чуть в обморок не упал. Чудик, — Конни вскинул руки вверх и скорчил лицо. — А ещё он высокий до потолка и, говорят, ест людей!       — Никто так не говорит, — Жан закатил глаза, пиная свой чемодан, когда они поднялись по лестнице. Их комнаты были на одном этаже, но в разных концах коридора. — В любом случае, удачи тебе с этим пацаном. Если что, всегда можешь проводить время у нас. Или у Конни. Одинокий счастливчик.       — Я не виноват в том, что мне никого не подселили! И вообще, может, в общаге пока просто недобор?       — Да-да, вали в свою холостяцкую берлогу. Надеюсь, этот Флок не конченый, — с этими словами Жан ушёл в свою комнату, а Конни — в обратную сторону с преувеличенно недовольными возгласами.       Райнер так и остался стоять посреди коридора, глядя на нужную дверь вдалеке. Его сердце ни на секунду не замедляло темп. Ощущение было будто если Райнер откроет эту дверь, за ней окажется титан, готовый съесть его живьём, а не живой и тёплый Бертольд. Бертольд, которого любил всем своим сердцем в прошлой жизни и по которому безумно скучал в нынешней. Худшим и лучшим одновременно образом этот год просто не мог начаться.       В комнате никого не оказалось. Зато обставлена она была довольно мило: маленькая гостиная с диваном и журнальным столиком, тумбочка у стены напротив так и напрашивающаяся на телевизор. Спальня была попросторнее. Достаточно большая, чтобы уместить две кровати в разных углах и два рабочих стола. Пустота, которую ему и его соседу нужно будет обжить. Бертольда не было, и какая-то часть Райнера была благодарна этому. Если они встретятся прямо сейчас, то это закончится катастрофой.       Поэтому Райнер решил заняться тем, что получалось у него лучше всего: отправился на тренировку в спортзал, бросив сумку с вещами на пустую кровать без простыней. Ещё до переезда он купил себе абонемент на год, чтобы ходить пару раз в неделю и поддерживать форму.       — Же-е-есть… А что дальше-то было? — Конни сидел на полу рядом со скамьёй, где лежал Райнер и тянул штангу.       — Она расплакалась и сказала, что она лесбиянка. Этого я, если честно, не совсем понял.       — Не понял, почему она лесбиянка?       — Нет! Не понял, почему она расплакалась! Боже, Конни, ты считаешь, я совсем тупой?       Конни пожал плечами, хрустя протеиновым батончиком. Предполагалось, что Райнер должен был быть кем-то вроде тренера для Конни, но тот больше любил проводить время за разговорами, вспоминать глупые неловкие истории. Как эту, когда они с Хисторией пошли на очень неудачное свидание, где в итоге оба слишком перебрали с алкоголем, и она призналась, что Райнера никогда и не любила. Райнер в тот момент почувствовал вселенское облегчение. Он тоже её не любил. Да и всех девушек в целом. А ещё у него в голове Хистория всегда была вместе с Имир, с которой та в это время ещё даже не познакомилась.       — Ты с Бертольдом уже виделся?       — Нет, — штанга дрогнула в его руке, и он почти уронил её себе на грудь. — Его не было, когда я пришёл.       — Чувак, ты на взводе с того момента, как узнал, кто твой сосед. Что такое с этим Гувером? Ты его знаешь?       Райнер подавил желание сказать Конни заткнуться к чёрту, потому что иначе он бросит бутылку с водой ему в лицо. Райнер и так едва держался изо дня в день, желая с кем-то поделиться своими снами. Чтобы хоть кто-то понял, что он переживал каждую ночь. Каково это — каждый раз просыпаться и привыкать к реальности, к Конни, Жану и Миннесоте заново. Особенно после их обвиняющих, ненавидящих взглядов, словно он был причиной всех их бед. Впрочем, так и было.       А теперь объявился Бертольд, и Райнер вместо ожидаемого счастья почувствовал лишь неуверенность и страх. Он не знал, как должен был заводить общение, существовать нормально или хотя бы смотреть на Бертольда со всеми этими воспоминаниями о том, как близки они были в другой вселенной. Разве это не смешно? Уверенный в себе Райнер тонул в океане страха.       — Это вы мне сразу мнение о нём подпортили. Теперь боюсь, что будет какой-то скучный и нервный заучка. И тогда реально придётся всё своё время у тебя проводить.       — Ты сказал, что будешь не против, если мы будем делить комнату!       — Я соврал.       Конни, пытаясь показать характер, забрал у него воду и выхлебал сразу половину. Райнер был просто благодарен тому, что он не задавался лишними вопросами. Например, с чего это вдруг сам Райнер Браун отказывался от новых знакомств. Даже с чудиками. Не похоже это было на того, кто в школе набил себе репутацию «старшего брата», как татуировку на лбу.       Когда Райнер и Конни вернулись в общежитие, небо уже было оранжево-фиолетовым, а комнаты в общежитии наполнились шумом голосов. Все въехали, устраивались, знакомились со своими новыми соседями, с которыми придётся провести четыре года. Райнер же, собрав все свои силы в кулак, зашёл в комнату.       Силы улетучились сразу же, как только он увидел тонкую спину, обтянутую синим свитером, из-под которого небрежно торчала рубашка. У Райнера перед глазами картинка словно двоилась: вот стоит Бертольд тот, с Парадиза, куда более крупный, но такой же высокий. А вот стоит Бертольд этот, тоньше, с угрюмо опущенной головой. Почти такой же, но совершенно иной.       — Привет, — прохрипел Райнер, из-за чего Бертольд вздрогнул всем телом и обернулся, уставившись широко раскрытыми тёмными глазами. Такими родными глазами, смотрящими на него почти так же. Райнер даже на секунду подумал, что Бертольд тоже всё помнил.       — Здравствуй… Райнер, — Бертольд говорил как-то сдавленно, словно заставлял себя двигать тяжёлым языком. — Соседями будем, значит.       — Ага.       Они уставились друг на друга, каждый словно призрака увидел. Райнер почти поддался искушению спросить: «А помнишь, как в казармах ты всегда вырывался из моих ночных объятий, потому что тебе жарко было?». Но потом Бертольд неловко отвернулся. Райнер наклонился, чтобы разглядеть его лицо, но тот полез в пакет на столе.       — У меня есть немного китайской еды. Хочешь?       — А мне говорили, что ты странный и нелюдимый! А ты, оказывается, ужины друзьям носишь?       — Мы не друзья.       Райнер застыл на месте. В сердце сильно кольнуло. Да, они не друзья, не были ими бесконечное количество времени, а может, вообще никогда. Осознание этого ударило сильнее, чем мог бы любой удар по челюсти во время игры в футбол.       — Ну, мы всё ещё можем ими стать, — попытался разбавить атмосферу Райнер, уже потянувшись за пакетом с едой. Пахло замечательно, а он не ел с самого утра. Слюнки сами собой текли в предвкушении вкусного угощения, ещё и совершенно бесплатно.

***

      Самым неприятным временем года для кадетов, несомненно, была зима. На Парадизе она выдавалась настолько холодной, что зуб на зуб не попадал, а снег покрывал северную часть стен по самые колени. И Шадису ежегодно казалось отличной идеей отправлять их на парные зимние вылазки с целью выжить и добраться до аванпоста. Райнер и Бертольд, как всегда, были в паре и справлялись относительно спокойно. Обогнать их могли только Микаса и Армин.       Шли они весь день и — Райнер поднял голову, пытаясь разглядеть луну сквозь густую хвою, — полночи. Позади шмыгнул носом Бертольд. Райнер резко обернулся, заметив, что тот едва переставляет ноги, погружаясь по лодыжки в снег, а на лице его была написана усталость. Хотя до этого он шёл вполне бодро, почти обгоняя Райнера. В основном потому, что Райнер силой забрал у Бертольда половину груза.       — Остановимся где-нибудь и переждём ночь, — вздохнул Райнер, чувствуя, как от перспективы наконец разложить палатку и поспать по телу разливалась приятная усталость.       — Что? Нет! Райнер, не смотри, что я устал. Доберёмся до опорного пункта — там отдохнём. Тут совсем немного осталось.       Бертольд поджимал обветренные, посиневшие губы и безрезультатно пытался укрыть их шарфом, то и дело сползавшим с лица из-за сильного ветра. Его чёлка, выбивавшаяся из-под капюшона, замёрзла и покрылась мелкими льдинками.       — До опорного пункта нужно подниматься в гору. На это мы потратим чёрт знает сколько сил, — Райнер оглядел бескрайнюю темноту леса вокруг, уже пытаясь присмотреть место для палатки. — К тому же, думаю, скоро поднимется вьюга. Ветер стал сильнее, не замечаешь?       Бертольд не ответил, и Райнер не стал выпытывать у него согласие. Он просто повёл их дальше, вдоль высоких деревьев и ночной темноты, пока они не вышли на небольшую поляну, достаточно удобную для того, чтобы поставить палатку.       — Было бы удобно использовать Бронированного, чтобы расчистить весь этот снег, а?       Бертольд смотрел на него с таким неприкрытым ужасом, что вся шутка мгновенно стала до скрежета зубов неловкой. Райнер отвёл взгляд и почесал затылок.       — Ладно… — Он вышел на середину поляны и швырнул рюкзак на мягкий снег.       Чуть больше получаса слаженной работы хватило, чтобы разложить небольшую палатку и соорудить кострище. Райнер и Бертольд как команда всегда были эффективны. В такие моменты они были единым целым, даже не путались друг у друга под ногами, словно знали движения напарника наперёд и действовали по невидимой инструкции. Шадис всегда называл это одновременно их силой и слабостью. Вернее, слабостью Бертольда. Потому что если Райнер без проблем управлялся в любой другой компании, то Бертольд с другими чувствовал себя неловко. С Райнером ему было комфортнее. А Райнеру — с ним.       Так они и уселись на случайно найденное бревно. Райнер снял перчатки и протянул руки почти к самому огню, чтобы согреться. Бертольд от тепла прикрыл тяжёлые веки и, облокотившись о плечо Райнера, поджигал кончик тонкой палочки над костром.       — Знаешь, люблю я всё-таки эти дурацкие задания.       Бертольд заинтересованно промычал и выпрямился, глядя на ухмыляющегося Райнера. Тот убрал руки от огня, положил ладонь на затылок Бертольда и большим пальцем стал поглаживать кожу. Его руки были мозолистыми и приятно тёплыми.       — Не нужно волноваться о том, чтобы держать язык за зубами… не распускать руки…       — У тебя и то и другое получается с переменным успехом.       — Не иметь возможности сделать это… — Райнер проигнорировал слова Бертольда и наклонился, необычно нежно поцеловав его в обветренные губы. Их поцелуи обычно были столкновением, скрежетом зубов и спешкой. А здесь, в темноте зимних гор, под мерцающими звёздами, у горячего костра, забывалось всё. И миссия, давившая на плечи, и другие кадеты, которым знать об их отношениях было совершенно не нужно. Они уже поняли, что ни романтическая жизнь Эрена, ни ухаживания Жана за девушками не остаются незамеченными. Делать достоянием общественности их собственные отношения они не хотели.       Бертольд зажмурился, когда Райнер наклонил его ближе к себе, заставив шею неприятно ныть. Но сразу же компенсировал это более жарким поцелуем и чувственными прикосновениями губами к векам. Райнер грубо схватил Бертольда за пальто и потянул за собой в открытую палатку. Они упали на спальные мешки, продолжая целоваться, раздеваться и греть руки о кожу друг друга.       Бертольд навис над Райнером. Его обычно печальное, смуглое лицо покрылось красными пятнами, а ноздри, дрожа, раздувались от тяжелого дыхания. Масляная лампа качнулась и замигала, когда Бертольд опёрся рукой рядом с головой Райнера. Их взгляды встретились, пока Бертольд сосредоточенно покачивал бёдрами на твердеющем члене. Его глубокие глаза были напряжёнными, возбуждёнными, разжигающими огонь сильнее, чем в костре.       Райнер протянул руки и задрал его свитер до самой груди, открывая своему жадному взгляду крепкое тело Бертольда. Оно все было усыпано множеством родинок, вызывавших у Райнера желание без конца исследовать их, даже зная расположение каждой.       — Райнер… сними уже, — от разглядывания его отвлёк плаксивый голос Бертольда, который тоже тянул его за свитер. — Где масло?       — У меня в сумке, — прошептал Райнер, пока Бертольд тянулся вперёд. Его грудь оказалась в непосредственной близости от лица Райнера, и тот мгновенно присосался к ней, словно пиявка. Он ждал этого неделями, с того самого момента, как Шадис объявил о походе. Поэтому руки Райнера без стеснения залезли под плотные зимние штаны и уверенно обхватили твёрдый член.       Рука Бертольда дрогнула, и он едва не свалился сверху. Но, вовремя спохватившись, Бертольд снова выпрямился, устроившись на бёдрах Райнера. Его руки дрожали, и он чуть не уронил небольшую бутылочку с маслом. Обгрызанным ногтём Бертольд поддел пробку из дубовой коры, и та с тихим хлопком отлетела.       В ноздри Райнера ударил приятный миндальный запах. Он так прочно ассоциировался с интимными моментами, проведёнными с Бертольдом, что один только аромат уже заставлял его нетерпеливо ёрзать. Желание взять всё в свои руки почти пересилило Райнера, но Бертольд услужливо сунул руку в его штаны и прошёлся несколькими грубыми движениями по всей длине. Было непонятно, пытался ли он доставить удовольствие или просто смазать его.       Несмотря на завывающий снаружи ветер, в палатке быстро становилось жарко. Райнер всё же стянул с себя свитер. Та самая вьюга била по стенкам палатки, заставляя их громко колыхаться. Райнер едва обращал на это внимание, покачивая бёдрами в ритм движений руки.       Бертольд отпустил его член и сам попытался выбраться из собственных штанов. Он всё куда-то торопился, будто у них не вся холодная ночь впереди, стаскивая с себя одежду лишь наполовину. Бертольд, каким бы сдержанным он ни казался со стороны, стоило дать ему каплю власти — и он тут же срывался. В ведущей роли он был ураганом, пытающимся ухватиться за всё сразу. Поэтому и растягивал себя в спешке, едва-едва. Райнер наблюдал за ним, словно наслаждаясь представлением, хотя представления как такового и не было. Бертольд стянул с Райнера штаны и одним грубым движением опустился на него.       В глотке зародился громкий стон, вышедший изо рта лишь хрипом — настолько он был напряжён. Бертольд каждый раз ощущался как островок безопасности, в котором можно забыть обо всех бедах. Райнер подкрепил свои мысли, толкаясь в ответ и приподнимаясь на локте. Теперь Бертольд дышал ему прямо в лицо, срываясь на стоны. Райнер крепко вцепился в его губы, хозяйничая языком во рту. Бертольд в ответ резко и без особого ритма покачивался на нём. Места в палатке для двух высоких юношей было мало, и они пытались двигаться аккуратнее, но всё равно чья-то рука царапала по брезенту, а нога задевала лампу.       Бертольд оторвался, пытаясь принять его глубже, и прильнул к шее Райнера. Его язык плашмя скользил по солёной от пота коже, размазывая слюну. У Райнера от этого кружилась голова, и сами собой, всё громче, вырывались стоны. Он опустил руку к члену Бертольда, проводя пальцами по головке, чтобы вызвать хриплый вздох. Он делал размашистые движения, сдавливая Бертольда в ладони почти до боли и отпуская, просто чтобы потереть место под уздечкой.       С каждой минутой их движения становились более рваными, беспокойными, с одной чёткой целью — кончить. Райнер упал на спину на мягкий спальный мешок, чувствуя, как в голове гудит, а внизу живота болезненное удовольствие скручивается в тугой узел, готовый лопнуть. В момент оргазма время будто схлопнулось само в себе. Райнер схватил Бертольда за бёдра и заставил замереть на месте, пока он кончал глубоко внутри. Бертольд над ним громко хныкал, а затем горячие струи спермы падали на бледный живот, а следом и сам Бертольд.       Они пытались отдышаться, обнимая друг друга. Их конечности переплелись так, что нельзя было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Райнер зарылся лицом в грудь Бертольда и мысленно поблагодарил небеса за то, что может разделить этот момент с ним.

***

      Райнер резко открыл слипшиеся глаза, и перед ним оказался немного пошарпанный потолок общежития. Его будильник трезвонил, ударяя по ушам. В очередной раз он задумался, какого чёрта вообще поставил такой отвратительный рингтон, и одновременно прокручивал в голове очередной сон. Вслепую выключив телефон, он поднялся с кровати и потянулся, заставив каждый позвонок сладостно захрустеть.       — Интересные сны снились?       Райнер вскрикнул и резко обернулся, замечая наконец в другом конце комнаты, за рабочим столом, Бертольда. Тот, с синими кругами под глазами, уткнулся в альбом. Он так слабо сжимал карандаш, что тот практически выпадал из рук. Да и в общем выглядел Бертольд не самым лучшим образом. Спал ли он вообще? Инстинктивной реакцией Райнера было отчитать его: «Бертольд, если ты не будешь спать, то Шадис опять заставит тебя бегать десять кругов, потому что ты слишком вялый». Но он проглотил замечание вместе с нервным смешком, глядя вниз на свои оттопыренные спортивные штаны.       — Упс, да, есть немного, — Райнер потянул свою футболку вниз под пристальным взглядом соседа по комнате.       Хватит смотреть.       Райнер проводит рукой по своим спутанным волосам и выходит из комнаты, чтобы перестать ощущать на себе всю эту тяжесть взгляда Бертольда. Он смотрел так, словно Райнер в чём-то виноват. Словно Райнер сделал что-то этакое, неприятное, что напряжение между ними было гуще… воздуха в той палатке в зимнюю ночь.       Райнер хочет разрешить это напряжение. Он и подумать не мог, что Бертольд может быть таким недоступным. Было ли это следствием того, что в той жизни он знал его с самого детства и был самым близким человеком? Или что-то здесь случилось с Бертольдом, что тот весь нервный и избегающий. Райнер намерен допытать это, несмотря ни на что.       Через тридцать минут, после душа, они пересеклись на кухне. Бертольд достал банку энергетика из холодильника и делал медленные глотки, закинув голову повыше. Взгляд Райнера зацепился за выпирающий, скачущий вверх-вниз кадык. Во рту собралась слюна от едва видимой щетины. Настроение горячего сна всё не хотело спадать с Райнера. А Бертольд, как всегда, выглядел слишком соблазнительно.       Райнер открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но в кои-то веки решил промолчать. После душа его голова немного освежилась, и теперь он не думал только бесполезной ностальгией и членом. Он быстро собрался и ушёл на пары, которые вот-вот должны были начаться.       — Этот Флок… — Жан практически рвал на себе волосы, пыхтя да рыча. Его губы сжались в тонкую, как бумага, линию. Вены выступили на руках, сжимающих сумку. — Напыщенный городской выскочка! Да у нас таких…       — У нас да у нас. Мы не дома, Жан, успокой свой деревенский нрав, — Конни фыркнул, закинув руки за голову и гордо шагая по наполненным голосами коридорам училища. Из их небольшой компании Конни казался самым расслабленным. С ним рядом не было кислых соседей и «напыщенных выскочек».       — Сам-то, Спрингер! Чё, больно крутой стал? Напомнить, как ты постоянно всё измеряешь в огородах у мамочки своей?       — Э-ээ! А ты…       — Ну всё, всё, — Райнер устало бьёт обоих по спине. Их ссоры уже достаточно надоели его переполненному мозгу. Парни тут же замолкают, обиженно переглядываясь друг с другом.       — А ты, Райнер? Как там дела с Бертольдом?       Райнер кусает уже измученную нижнюю губу. В его голове продолжают прокручиваться моменты напряжённого молчания между ними, так несхожие с приторно-сладкими снами. Общаться с Бертольдом всегда было как ходить по полу, усеянному битым стеклом. Только в этот раз это не стекло, а много маленьких мин. Наступить на одну — значит, взорвётся всё.       — Он правда нелюдимый, — Райнер вздыхает, потирая большим пальцем лямку рюкзака. — Зато поделился со мной едой.       — Правильно говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — Конни взорвался смехом и остро поглядывал на Жана. — Поэтому ты так маму свою любишь, да, Жанчик?       Жан бросается на друга с оскорблениями уже в сторону матери самого Конни. Райнер попрощался с ними и, не услышав ответа, скрылся в аудитории.       Пока преподаватель крайне нудно бубнел скорее под нос, чем для учащихся, мысли Райнера снова вернулись к этому сну. Только теперь не к жарким деталям прикосновений и слов, а к самому Бертольду. В голове крутилось только одно слово: «Несправедливо».       Несправедливо то, что Бертольд для Райнера всегда был фигурой первостепенной важности. Они провели всё своё детство вместе, выросли вместе и сражались бок о бок также вместе. А этого Бертольда он совсем не знал. Холодный, как гора, не подпускающая никого к себе. Но при этом такой манящий.       Райнер возвращается ко всем воспоминаниям, которые смог пронаблюдать в своих снах. Аудитория вокруг растворяется, словно он погрузился в воду. Голоса становятся более приглушёнными, а перед глазами всплывают моменты прошлой жизни. Совместные тренировки с Бертольдом, которые всегда заканчивались дурачеством на огромных ветках. Даже самые ранние воспоминания, когда они ели марлийский пломбир и сидели на крыше дома, представляя, что они настолько высокие, что могут увидеть всю зону интернирования.       Цепочка воспоминаний привела Райнера к мысли, которая ни разу не посещала его за все эти года. Воспоминания после возвращения на Марли — это один сплошной мрачный сон, наполненный унынием и болью. Но никогда Райнер не задумывался почему. Он вспоминает Габи и остальных детей, повзрослевшего Порко и Пик. Даже его маму.       Но где Бертольд?       — Браун! — Райнер вырывается из полудрёмы, моргая, чтобы привыкнуть к ярким лампам аудитории. Взгляды некоторых студентов прилипли к нему. — Может, перескажешь нам, что я только что рассказал?

***

      Райнер сидит, прислонившись спиной к холодной каменной стене. В этом ужасном заброшенном замке холодно и сыро. Рядом с ним капает с высокого потолка, а за окном без рам стонут титаны. Райнер пытается прикрыть глаза и отбросить в сторону все мысли об окружающих замок существ. Если бы он только мог превратиться в Бронированного… Хотя вряд ли он бы справился с таким количеством. Колосс мог бы их сжечь одним превращением, но тогда рисковал убить бы всех людей в этом замке. Райнер неосознанно сжал руку, которая запуталась в тёмных волосах. Бертольд недовольно проворчал, лёжа на старом пыльном одеяле прямо под боком.       — Извини, — шепчет Райнер, стараясь не нарушать тишину ночи. В качестве извинения он нежно встряхивает сальные пряди и продолжает их гладить. Мерцающий из-за ветра блеск свечи отбрасывает на Бертольда уютный оранжевый свет.       — Твоя очередь.       — О, точно… Обезьяна.       — О Зике думаешь? — Бертольд тихо хихикает и сдвигается, чтобы положить голову на ноги Райнера. — Хорошо, значит… Атлет. Тебе на «Т».       Игра в «слова» всегда помогала им скоротать время, когда оно тянулось, как марлийский рыночный мёд с ложки. Придумывая слово за словом, они говорили обо всём подряд. Все эти разговоры были пройдены тысячу раз, но им никогда не надоедало. Однако это было что-то новенькое.       — Атлет?       — Да. Шадис недавно сказал, что у меня ноги, созданные для бега. И вспомнилось, что я как-то в детстве лёгкой атлетикой заниматься хотел.       — С твоими-то ногами… — Бертольд ударил кулаком в рёбра Райнера, и тот недовольно проворчал. — Мне нравятся твои ноги! Просто они слишком длинные.       — Может, это ты слишком деревянный.       — Давай не будем опять заводить об этом тему!       — Ты первый начал.       Внутри Райнера будто ослабли какие-то невидимые верёвки. Стало легче дышать от этой небольшой, но такой привычной перепалки. Сейчас ему это нужно было как воздух. Здесь, пока они в огромной опасности не только из-за раскрытия своих личностей, но и полного краха всего плана.       С Бертольдом это переживать было легче.

***

      Возвращался с пар Райнер в приподнятом настроении, уже представляя у себя в голове эти чудные выходные. Сначала он очистит свой мозг от учёбы. Прошёл всего месяц? Кого волнует. Эти «основы проектирования» уже в печёнках у него сидят. Потом Райнер позовёт Конни и Жана в бар за свой счёт. А оставшееся воскресенье будет ненавидеть ещё не наступивший понедельник.       Открывая дверь в свою комнату в общежитии, он надеется увидеть и Бертольда в приподнятом настроении, но вместо этого замечает, что тот тихо посапывает на диване. На груди у него лежал тот самый альбом, постоянно мелькающий как уже часть самого Бертольда.       Уснул всё-таки за своими порисульками.       Так бы Райнер и ушёл, если бы его внимание не привлекло кое-что в этом альбоме. Из-под тонких пальцев выглядывал рисунок. Безошибочный в своём безобразии. От которого рука Райнера сама по себе разжалась и рюкзак упал на пол. Только он этого не слышал из-за оглушающего стука крови в ушах. На него смотрел рисунок колоссального титана. Линии были выведены так, словно автор пытался поскорее изобразить то, что видел в ускользающих снах. Криво, кое-как, но с несомненным смыслом. Райнер знал, что это именно тот колоссальный титан, которого он сам видел в своих снах. Потому что он прошерстил каждый уголок интернета в надежде найти хоть что-то похожее. Он сделал это ещё очень много лет назад.       Тихо, надеясь не разбудить Бертольда, Райнер потянулся к альбому. Он коснулся горячих пальцев, всегда таких горячих, и в горле образовался тяжёлый ком. Ему было больно нарушать личные границы Бертольда. Но это не был простой интерес. Это была необходимость, как дыхание.       Бумага царапала мозолистые кончики пальцев Райнера, казалась тяжёлой в его руках. В какой-то момент всё по бокам начало расплываться, он не заметил. Всё, что видел сейчас Райнер — рисунки. И с каждой перевёрнутой страницей его начинало трясти всё сильнее. Бросало то в озноб, то в жар. На каждой из страниц были изображены кусочки того, что Райнер и так уже хорошо знал. Титаны; люди; да даже грёбаная эмблема кадетского корпуса. Всё было здесь. Это всё равно что смотреть в свой визуализированный сон. На последней заполненной странице было изображение Бронированного титана с отсутствующей головой, с одной только низко висящей челюстью. Пар был изображён так, словно Бертольд очень старательно втирал грифель в бумагу. Основные линии были резкими и грубыми, часто уходя в никуда и нарушая целостность картины.       Резко альбом пропадает из рук Райнера, и только это выводит его наконец из оцепенения. Он пару раз моргает, уставившись в пустоту на своих ладонях. А потом поднимает взгляд и видит напряжённое лицо Бертольда. И внезапно видит перед собой не угрюмого сожителя, а того самого Бертольда. В его глазах, слишком старых для молодого тела, читается нечто большее, чем простая нелюдимость.       — Бертольд…       — Тебя родители не учили, что трогать чужие вещи неприлично?! — Бертольд резко встал с дивана, отчего тот резанул по ушам своим скрипом старых пружин. Райнер только сейчас опустил руки. Но в голове всё ещё была манная каша, в которой комками плавали какие-то мысли.       Одно стало кристально ясно: Бертольд тоже помнил. Помнил все эти ужасы, которые с ними происходили целую жизнь назад. Помнил, кем они являлись на самом деле, сейчас лишь скрываясь за личиной простых студентов. Райнеру казалось, что с его плеч упал огромный камень. Наконец-то в его жизни появился кто-то, кто мог с ним делить эту ношу. Тот самый Бертольд Гувер. Не пародия, а самый настоящий, неповторимый оригинал.       Не долго думая, потому что обычно Райнеру это не свойственно, он перелез через диван и оказался прямо напротив Бертольда. Тот смотрел на него сверху вниз этими глубокими оливковыми глазами. Вид, который он лелеял множество раз в своей голове. Райнер хватает его за щёки. Медлит, не зная, как лучше отреагировать. Но потом просыпается мышечная память: Райнер опускает руки ниже. Одна из них ложится на заднюю часть шеи, а вторая уже притягивает в крепкие объятия.       Обнять Бертольда — это как окунуться в горячую ванну идеальной температуры после тяжёлого дня на работе. Это как вернуться домой после долгого путешествия и наконец почувствовать ту самую свободу, о которой твердят в каждом произведении. Его тело намного худее, чем Райнер запомнил, но всё такое же родное. Он шмыгнул носом и уткнулся в тёплый свитер, пропахший дезодорантом. Отпускать не хотелось от слова совсем.       Но Бертольд продолжал стоять как неловкое дерево посреди тротуара. Его руки не сдвинулись с места, где висели по бокам, поэтому Райнеру пришлось отстраниться.       — Бертольд, я… — Слова шли туго. Не хотели сформировываться в цельные мысли. Ему хотелось одновременно сказать так много. — Я не думал, что ты тоже помнишь.       Глаза Бертольда расширились до неприличных размеров. Он сразу весь побледнел и покрылся мурашками. Его руки затряслись и наконец схватили плечи Райнера.       — Нет.       — Да.       — Ты разыгрываешь меня.       — Зачем мне тебя разыгрывать?       Бертольд отвернулся, и по его шее начал ползти яркий румянец, радующий глаз. Райнер улыбнулся и на пробу поцеловал его в щёку. Не встретив никакого сопротивления, он только больше начал покрывать горящую кожу мокрыми поцелуями в разные части лица. Ничего не осталось без внимания, пока Райнер не дошёл до самого главного.       И тут уже сам Бертольд проявил инициативу, наклонившись, чтобы своими губами поймать его губы. Райнер довольно склонился вперёд, пока перед закрытыми глазами проносились бесконечные фрагменты из снов. Где они точно так же целовались, страстно и любяще. Только в другом мире.       Впервые в жизни Райнер был счастлив. По одной простой причине, имя которой — Бертольд. Простое имя, не более чем образ в его снах, превратился в реального человека. Всего такого костлявого и неловкого, но зато его. Бертольда Гувера, который всю жизнь жил в таком же постоянном отрешении от всего мира. Погрязшего в своих снах и выливающего это всё в образы на бумаге. Райнер не просто нашёл то, о чём так грезил всю свою жизнь, но и нашёл человека, который мог разделить его бремя.       Листать альбом Бертольда, теперь уже с разрешения самого владельца, было всё равно что сыпать соль на свежую рану. От каждой страницы ему хотелось то плакать, то истерически смеяться. На некоторых рисунках Бертольд казался особенно закрытым и почти не говорил о них.       Вдруг в голове Райнера что-то щёлкнуло.       — А может… это дар Прародительницы Имир? — Он поднял взгляд на Бертольда, но тот лишь смотрел пусто и непонимающе. — Пути. Они же… Они как-то связывали всех элдийцев. Может, свои прошлые жизни помнят только носители титанов?       — Ты так думаешь?       — Сложно сказать, — Райнер пожимает плечами и проводит пальцем по странице альбома. Карандаш немного размазался от этого действия, и он спешит перелистнуть страницу. — Я ни с кем не разговаривал о своих снах, кроме мамы и психиатра. А с какими-нибудь Эреном или Порко… Не сказал бы, что мы настолько близки.       Между ними повисла тишина, наполненная загадками, на которые, наверняка, ответов никогда не будет. Но Бертольд немного скованно положил свою ладонь на ладонь Райнера, поглаживая большим пальцем кожу.       — Мне всё равно. Пусть это будет дар, пусть случайность. Я просто рад, что ты помнишь.

***

      Райнер ничего не видит. Ему и не нужно видеть, чтобы почувствовать, как его трясёт, а тело сжимают зубы титана. Титан-перевозчик несёт его от его бывших соратников, которые стали ему врагами. Которые не поскупились желанием скормить его одному из их людей. Жан сколько угодно мог говорить про справедливость, но важны ли ему были на самом деле кучка предателей?       Задаваться вопросами сейчас было крайне тяжело. Возможно, его мозг и регенерировал полностью, но он всё ещё не чувствовал своих глаз. Белая ткань уже покрылась кровью и прилипла к его лицу. Культи вместо конечностей словно горели от боли, пока кости и мышцы заново срастались. Райнер чувствовал себя таким бесполезным. Беспомощным, как новорождённый малёк в огромном, опасном болоте в разгар войны.       Бертольд.       Райнер бы вздрогнул и закричал, если бы были силы. Мысль о Бертольде ударила по нему хуже десятков громовых копий. Они оставили его там, внизу, рядом с этими монстрами. И раз Зик ушёл вместе с ним, значит… Миссия провалена. Бертольд там один не справится. Он может быть самым сильным из них всех, может быть самим богом разрушения, но практика показала, что люди, охваченные ужасами войны, пойдут на всё ради выживания.       Тело Райнера грубо бросили на горячий камень. Его заживающее тело охватила жара знойного солнца. Они были на стене, он мог это почувствовать. Здесь запах был чище, сюда не доходил ни запах полевых цветов, ни запах горелого дерева и пыли кирпичей. Быть так высоко само по себе очищающе. Райнер запомнил это сладостное ощущение после множества дней, проведённых с Бертольдом здесь, у палатки с кружкой горького кофе в руках.       Он мёртв. Конечно, он мёртв. Они бы его не пощадили. Никто из них, даже Армин. Райнер был привязан к ним так сильно, но эта мысль была кристально чистой. Ведь это был сам колоссальный титан, который убил стольких людей собственными руками. Он уничтожил стены и жизни стольких семей, невозможно было сосчитать. Это был колоссальный титан, который в детстве помогал Райнеру справляться с неуверенностью и одиночеством. Который, пусть его и никто не заставлял, поддерживал Райнера в более-менее стабильном состоянии все эти годы.       А теперь он просто труп. Возможно, съеден одним из них. Почему-то от этой мысли Райнеру стало так больно на душе, что от едва сформировавшихся глаз безудержным градом полились слёзы. Они обжигали не сформировавшееся лицо, как огонь, а над головой послышался саркастичный тон Зика.       — Райнер… да ты везунчик.

***

      Задушенный крик сорвался с горла Райнера, прозвучавший так, словно его горло едва справлялось со всей этой болью. Он тут же подорвался с кровати и едва не упал, снова ощущая ноги. Ноги, руки… Лицо. Райнер трогает себя всего, чтобы понять, в каком состоянии он находится.       Сон. Опять сон. Кошмар. Ему хочется кричать, компенсируя своё молчание там, на стене в Сигансине. Фантомная боль в голове и конечностях преследует его даже здесь, как вечный спутник из ночи в день. Он больше не там, а снова в своей комнате в общежитии. Где-то там, за пару стенок от него, мирно спят Жан и Конни, только что пытавшие его, чтобы достать ответы.       Райнер, скрипя головой, повернулся в противоположную сторону комнаты, где лежал Бертольд. Лежал — было смело сказано. Одна его нога свисала с кровати, а рука закинута на спинку кровати, словно тянусь к солнцу сквозь потолок. Райнер маленькими шажками пошёл через комнату. Его ноги едва работали. Он чуть не упал на Бертольда, когда подошёл к его кровати. Руки Райнера зависли, не зная, что делать. Мысль о том, что он мёртв, как ядовитая лоза, обхватила его душу.       Пульс есть. Два пальца нащупали ровный и чёткий ритм на шее Бертольда. Райнер изучает паническим взглядом каждую чёрточку тёплого и живого лица. Без намёка на метки титанов и страх перед смертью — последнее выражение, которое Райнер видел на лице Бертольда перед…       Он сглатывает. Даже мысль о смерти заставляет кислоту подступать к горлу. Её приходится тяжело сглотнуть через ком в горле и трясущимися руками пытаться как-то схватить Бертольда не то за ночную футболку, не то за одеяло, накинутое на грудь.       — Райнер, отпусти, — через минуту послышался голос Бертольда, и тот взял руки Райнера в свои, пытаясь слегка отодвинуть, чтобы сесть и посмотреть на него заспанными глазами. — Что с тобой? У тебя глаза красные.       — Ты… там… Мне снилось, что ты… — Райнер редко заикался, но сейчас не мог связать и двух слов вместе, чтобы выразить весь спектр своих переживаний. — Ты умер.       Возможно, он мог бы подобрать слова и получше. Райнер понял это по тому, как лицо Бертольда в мгновение вытянулось и дыхание в тишине комнаты сбилось. Он не ответил, лишь опустил голову вниз и сжал губы, как делал всегда, когда ему было некомфортно или стыдно. Брови Райнера сошлись в переносице.       — Ты знал?!       В ответ леденящая душу тишина.       — Отвечай, Бертольд!       — Я думал, ты уже знаешь, — шёпот был настолько тихий, что не смог бы даже всколыхнуть листочек на дереве.       — И поэтому ты решил, что это не стоит со мной обсудить? Не стоит хотя бы, не знаю, придать этому значения? Это не шутки!       — Да лучше бы было шуткой! Я по-твоему горю желанием вспоминать это, а, Райнер? Ты знаешь, сколько раз мне снилось, как я умираю? — Бертольд срывается, его голос трещит тонким стеклом, готовым лопнуть. — Это ад. Это больно. Половина моих снов — это воспроизведение одного и того же события или… пути.       Наконец, сквозь собственную панику, прорывается одна простая мысль: Райнер пережил смерть Бертольда. Но Бертольд был тем, кто умер. Ему вдруг стало ещё больнее на душе. Захотелось сгрести Бертольда в объятия и никогда не отпускать в эту жестокую жизнь. Это Райнер и сделал, прижав к себе тёплое после сна тело, живое и здоровое.       — Прости… — Слово получилось заглушённым тканью футболки, но несомненно узнаваемым, судя по тому, как расслабились плечи Бертольда.       — Всё в порядке. Я же не по-настоящему умер, да?       «Как знать», — пронеслось в голове Райнера. Они не могли знать, настоящие ли сны. Умер ли Бертольд, а Райнер остался совсем один, убитый морально. Всё, что у них было — общие воспоминания и нынешняя жизнь. Но здесь он Бертольда не потеряет. Не в этой комнате общежития, где завтра их ждёт не бойня, а самые обычные пары. Они закончат учёбу и построят будущее вместе, и не будет ничего угрожать жизни Бертольда. Здесь они не выживают, а процветают.