Этамин

      «А в холодильнике Поттера повесилась мышь. На этой печальной ноте мы заканчиваем наш выпуск новостей».              Гарри вздрогнул от резкого звучания рекламного ролика и смахнул дрёму, тряхнув головой. По экрану скакал молодой книззл, задорно выставив хвост трубой и мелко перебирая лапками. Сопровождавшая его ужимки музыка была громкой и резкой, отчего сразу застучало в висках и неприятно заныл затылок.              «А в холодильнике Поттера повесилась мышь». Подсознание в полусне выдало чистейшую правду, хоть и метафорически. Еды дома не было: он снова слишком вымотался, чтобы заставить себя прогуляться до магазина.              — Мышь, мышь, — пробурчал Гарри, неловко разминая затекшие конечности. От долгого сидения в неудобной позе тело задеревенело, а суставы неприятно похрустывали, — совсем развалюсь скоро. Я бы и мышь сожрал…              — Мыши — это вкусно, — подтвердил незнакомый тягучий голос, — это м-я-я-усо.              Гарри вздрогнул и снова потряс головой, размышляя: то ли видит сон во сне, а то ли начались слуховые галлюцинации. Переутомление — штука вовсе не смешная.              Он поднялся с дивана, решая несложное уравнение: закинуться бодроперцовым и завалиться спать или всё-таки найти силы и заказать доставку.              Падая всем телом вперёд, рефлекторно группируясь, чтобы не вот прям лицом в пол, Гарри краешком сознания уловил странный мявк.              Лёжа на полу, в неудобной позе, он вдруг остро пожалел себя — голодного, усталого, одинокого мужика. Заплетающиеся ноги — что может быть более жалким.              — И долго ты будешь валя-я-уться?              Лениво скосив глаза в сторону звука, Поттер упёрся взглядом в две плошки ртутно-грозового цвета, прорезанные вертикальными тонкими линиями и окружённые серебристо-белой шерстью. Крупная лобастая морда с великолепными усами, округлыми ушками и трогательно-розовым носиком находилась почти у лица, отчего казалась просто огромной. Плошки мигнули. Поттер тоже. Плошки мигнули снова.              Стало отчего-то смешно, и Гарри позволил себе рассмеяться, не отрывая взгляда от изучающих его глаз.              — Кто ты, чудище заморское? — если уж галлюцинации могут говорить, то почему бы и не поболтать. Сон развеялся порцией адреналина в кровь. И теперь есть хотелось просто зверски.              — Ты говорил что-то о мышах, — пушистый лоб боднул его в плечо.              — Это была мечта, наглая морда. Так откуда ты взялся? — всё так же лёжа, Поттер выудил из кармана магофон и вошёл в приложение доставки. Быстро накидав в корзину холостяцких готовых блюд, он на секунду задумался. — А ты точно настоящий или я головой приложился?              Ответа не последовало и Поттер поискал книззла взглядом: тот сидел неподалёку и умильно натирал морду лапкой. Оторвавшись на секунду от важного дела, он ответил:              — Я сделаю тебе кусь и поцарапаю руку в доказательство, — пригрозил совершенно серьёзно.              — Ладно, ладно, — примирительно захихикал Гарри, — Что ты любишь, гроза района?              — А вот сарказм здесь неуместен. И да, я люблю креветки и куриную грудку, — круглая пушистая морда сощурилась в предвкушении, и книззл вернулся к прерванному занятию.              Поттер, если и удивился гурманским замашкам нового знакомого, то отнёсся к ситуации философски и просто докинул в корзину требуемое. Оплатив заказ, он решительно поднялся с пола и ушёл умываться.       

      ***

             — Как ты здесь очутился? Как тебя зовут? Ты надолго здесь? — вежливо дождавшись, пока книззл прожуёт восьмую креветку, заботливо очищенную для него, спросил Гарри.              То ли усталость, то ли профессиональный уровень пофигизма, но Поттер не удивился ни появлению пушистика в доме, ни тому факту, что вполне себе обыкновенное животное бодро и внятно с ним говорило. Ну, магия же. В каком мире живём…              — …и если уж спросил, будь добр слушать! — выныривая из раздумий, он услышал лишь окончание фразы.              — Я задумался, прости. Повторишь?              Книззл склонил голову вбок, изучающе оглядел всего Поттера, будто решая, готов ли он снизойти до беседы с сонным растрёпанным человеком напротив, и, снисходительно вздохнув, ответил:              — Зовут меня Этамин. Ты каким-то образом притянул меня прямо со съёмочной площадки. И только тебе знать — как, зачем и надолго ли. Мне нужно пи-пи, — резкая смена темы заставила Поттера уже в который раз за вечер потрясти головой. Он разогнал по углам вялые мысли и сопроводил книззла в уборную.                    И нет…              Он не пойдёт следом.              Да, прикроет дверь…              И даже не станет подглядывать…              Дождавшись, пока белобрысый зануда вернётся в коридор, он подхватил его под мягкое пушистое пузо и, почёсывая за ушком, понёс наверх, в спальню. Здесь он осторожно вывалил осоловелую тушку прямо на кучу одежды, лежащей в кресле, медленно, заторможено разделся и завалился в кровать.              «Утро вечера мудренее», — проваливаясь в сон, подумал Гарри.             

      ***

             Проснулся на удивление свежим и выспавшимся. Сегодня был выходной, последний перед новогодними дежурствами, и Поттер решительно намеревался провести его в постели, выползая лишь поесть и в уборную.              Вчерашний вечер он помнил прекрасно. Изумление так и не настигло его, лишь любопытство царапало ещё сонное сознание. Он огляделся вокруг и не обнаружил в спальне ни одного книззла.              По-хорошему, животных ему держать было строго нельзя. С его графиком работы, когда домой он добирался хорошо если раз в два-три дня, любая живность загнулась бы от голода и захирела в одиночестве. Поэтому сейчас Гарри даже обрадовался, не обнаружив Этамина. Возможно, магия, что выдернула беднягу со съёмок, к утру рассеялась.              Конечно, приятно было бы, проснувшись, помять пушистое пузо огромного кота, но, увы…       

      ***

             Поттер вяло ковырялся в омлете, когда откуда-то сверху раздались странные звуки: грохот, визг и сразу тишина. В десяток прыжков тренированное тело внесло его на третий этаж. Прислушавшись и держа наготове палочку, Поттер уловил неясное шуршание прямо над головой. Спустив лестницу, ведущую на чердак, он осторожно поднялся, напряжённо оглядывая пыльное помещение.              Когда глаза привыкли к чердачному полумраку, он с лёгким раздражением углядел в углу нечто пушистое и почти совсем не белое. Этамин сидел нахохлившись и выглядел обиженным на весь мир.              — Ну, и как это всё понимать? — сдерживая рвущийся наружу смех, нарочито грозно спросил Гарри.              Книззл глядел исподлобья, и в полумраке его серые глазищи, отразив тусклый свет, метали молнии.              — Я упал, — неохотно признался котяра. Поттер подошёл ближе и увидел, что шёрстка, ещё вчера белая, со светло-серыми кончиками, сегодня была мышино-бурого цвета. И вообще, Этамина как будто ночью псы гоняли по помойкам, таким неряшливым он выглядел.              — Хэй, с тобой точно всё в порядке? — уже с неподдельной тревогой спросил Гарри, пытаясь оглядеть животное на предмет ран и повреждений.              — В порядке, — ворчливо пробурчал книззл. — Мне срочно нужна ванная, пока я не облез от грязи. Развёл тут помойку…              Гарри, конечно, слегка (сильно) опешил от такой отповеди, но спорить с несчастным животным, явно проигравшим в битве с многолетней пылью чердака, посчитал неспортивным, и потому просто протянул ему руки помощи.              Ни капельки не лёгкая тушка с поразительной ловкостью взвилась прямо в сильные руки, и мокрый нос доверчиво примостился куда-то в шею, посылая мириады мурашек по всему телу.              Поттер вдруг ощутил давно забытое чувство эйфории, вызванной вот такими милыми, мелкими осколочками приятного, колючего, как пузырьки шампанского, счастья.       

      ***

             Искупать капризное животное оказалось не таким уж простым делом. Сперва Этамин долго и придирчиво нюхал все имеющиеся в арсенале Гарри средства. Благо, после ухода Джинни початых бутылочек осталось примерно дофига.              Выкинуть руки так и не дошли, сам Гарри предпочитал средства три-в-одном, так что примерно полчаса он покорно вскрывал крышечки и подносил их к аккуратному розовому носику кота. Тот презрительно кривился, иногда задумчиво принюхивался, заставил Гарри притащить из кухни невесть как отыскавшиеся кофейные зёрна, перемежал их обнюхивание с парфюмерными запахами, «чтобы не смешивать».              К тому времени, как Поттеру было милостиво позволено набрать в ванную воды, тот уже устал и даже немного вспотел. Хлопотное это дело — купать капризного говорящего кота.              Настроив нужную температуру воды, он заткнул слив пробкой и собрался уйти.              — И куда это ты намылился? — ударил в спину надменный мявк. Этамин сидел около ванной, подобрав лапки и обвив их шикарным пушистым хвостом. Кончик его слегка подрагивал.              — Эм-м… а что? — Поттер даже не понял, в чём суть претензии.              — А купать меня кто будет, м? Или кто-то здесь забыл, что у котиков лапки? — он для убедительности привстал столбиком и продемонстрировал свои мягкие передние конечности.              — Оу… Да. Конечно, — Гарри почему-то стало стыдно за свою недогадливость, — Так ты хочешь, чтобы я вымыл тебя, да?              Этамин снова сидел в позе милого котика.              — Это очевидно, Поттер, — с каким-то истинно кошачьим презрением муркнул он.              Гарри неловко подхватил книззла под пузо и водрузил в воду. Вопреки стереотипам, тот не стал шипеть или выдавать другие негативные реакции, а напротив, с готовностью окунулся почти до макушки, промачивая шерсть полностью.              Он сразу потерял в объёмах, и стало заметно, что конституция у кота тонкокостная и едва ли не хрупкая, а визуальный объём придан исключительно пушистой густой шерстью.                    Гарри завис с этим вялотекущим внутренним монологом в голове. Но надолго расслабиться ему не дали.              — Возьми уже чёртов шампунь и вымой меня, — заворчал мокрый тощий кот, гроза района, и зачем-то добавил: — пожалуйста.              Поттер встал у ванной на колени, взбил в ладони в пену приличную лужицу шампуня с лёгким цитрусовым ароматом и массажными движениями, буквально боясь лишний раз сжать кота своими вдруг ставшими огромными и неуклюжими лапищами, тщательно промыл шёрстку.              Этамин ластился, подставлял бока под пальцы, довольно урчал и щурился. Гарри заворожённо смотрел, как книззл плавится в его ладонях, едва не растекаясь сладкой лужицей.              Он повторил процесс мытья ещё раз, а потом нанёс на всю шерсть какой-то жутко полезный бальзам. Выдержав по инструкции три минуты, он включил душ и начисто ополоснул всего кота. Разнеженный процедурами, тот едва держался на лапках, то и дело норовя осесть на дно ванной.              Гарри изловчился-таки и довёл дело до конца, умудряясь придерживать кота и прочесать пальцами ставшую белоснежной и шёлковой шёрстку. Выключив воду, он завернул совершенно осоловевшее тельце в большое махровое полотенце.              Гарри держал его, как держат младенцев, и смотрел, как подёргивается и едва слышно посапывает торчащий из кокона розовый нос. Не сумев совладать с нахлынувшим огромным и неудержимым чувством всепоглощающей нежности, он, едва касаясь, поцеловал эту розовую пипку. В ответ шершавый кошачий язычок мазнул его по губе, и кот затих, очевидно, уснув окончательно.              Гарри так и просидел всё время, пока Этамин беззастенчиво дрых, в кресле, обнимая этот ворох ткани, как что-то драгоценное, самое важное в жизни. Голова была пустой, как барабан, и лёгкой, как воздушный шарик.       

      ***

             — Итак, — не спеша расправившись с кусочком куриной грудки, Этамин, белоснежный и пушистый, как облачко, ни на секунду не грозный, как бы ни пыжился, тем не менее явно был настроен на серьёзный разговор, — когда в последний раз ты брал выходной, Поттер?              — Ну, вот сегодня, — не совсем понимая, к чему ведёт белобрысый милашка, протянул Гарри.              — Хорошо, — книззл закатил глаза, всей мордой давая понять, насколько высоко его мнение о Поттере в общем и о его умственных способностях в частности, — сколько выходных ты брал за год?              Гарри даже слегка подвис. Он честно задумался, шевеля губами и загибая пальцы. Загнув четвёртый палец, он с радостью ученика, подготовившего ответ на «Превосходно», отчитался:              — Четыре! — но, заметив презрительную мину на морде Этамина, уже тише добавил: — И вот сегодня. Да. — он распрямил все пальцы и для убедительности поднёс ладонь ближе к сероглазой морде.              Презрительное выражение прямо-таки на глазах стекло с усов, и на его месте явно проявилась… жалость?              Поттер смотрел на эту метаморфозу и отчего-то загрустил.              — Работы много, — тихо сказал он, будто в оправдание.              Кот глядел не мигая, как умеют только кошачьи, и в его глазах читалась целая гамма эмоций: осуждение, сожаление и какая-то затаённая нежность.              Они молча смотрели друг на друга. Тишина стала вязкой.              Кот отмер первым, фыркнув в усы.              — Сову зови. Пиши рапорт. Ты заболел. Острая форма какой-нибудь заразной дряни. Три недели карантина, — приказы сыпались, как горошины.              Поттер слушал, разинув рот.              — А… Зачем?              Снова эти глаза на лоб…              — Затем, Поттер, что тебе нужно отдохнуть. Отпуск тебе не дадут. А больничный выпишет Грейнджер. Не забудь только и ей написать, — Этамин, будто бы всё так и надо, принялся намывать и без того безупречно чистую мордочку.              Поттер честно пытался поспорить, он даже придумал в голове целую кучу аргументов против… Но, глядя на умиротворённо жмурящегося кота, вдруг понял, насколько же сильно он задолбался. Перспектива начать высыпаться и гипотетическая возможность просто лежать и нифига не делать, внезапно стала одним из самых манящих желаний.              Сова улетела. Поттер лёг на диван. Этамин вытянулся на нём длинной тяжёлой тушкой. Он занял собой грудь, живот и бёдра, свесил хвост почти до пола и, вытянув передние лапки над головой, упёр их куда-то в челюсть Гарри. Горячие пушистые топотушки на лице, мерный ритм дыхания и едва слышимое утробное мурчание — вот слагаемые успеха: через пять минут Гарри глубоко и спокойно спал.       

      ***

             — И да, ты сделаешь это, — командным ноткам в голосе пушистого засранца позавидовал бы и Робардс. — И не смотри так. Это не особняк, это помойка. Я уже снова хочу купаться, просто находясь в жилых комнатах. О том, что творится в неиспользуемых, я не хочу даже думать. Вряд ли в них чище, чем на чердаке, — книззл скривился от отвращения и дважды совершенно мило чихнул.              Не то чтобы Гарри сопротивлялся. Просто за эти пару дней он понял: ему чертовски нравится, когда Этамин слегка на взводе и вот так вот грозно пыжится, порыкивая и тараща свои невозможные гляделки.              Поэтому Поттер на каждое слово или приказ находил парочку слов в ответ. Ну, просто чтобы держать пушистую жопку в тонусе. Внутри он просто исходил смехом, глядя, как раздувается его котяра, преисполненный важности и самомнения.              Тем не менее перспектива в одиночестве наводить порядок в трёхэтажном здании делала его триумф чуть горше.              Они вновь поднялись на чердак, потому что «Запомни, уборку делают из дальнего угла к выходу сверху вниз. Всегда. Никогда по-другому. Да». Бла-бла-бла… Кто-то спорит, что ли?              Простые бытовые заклинания оперативно справились с паутиной на потолке, пылью в углах и на поверхностях, а ещё одно, подсмотренное у Гермионы, начисто вымыло пол. Только после этого Этамин вальяжно ступил на так презираемый им чердак.              Гарри осмотрелся. В общем-то ничего особо примечательного здесь не было: пара шкафов, ещё крепких, но явно устаревших для жилых комнат, несколько сундуков, старых и поновее, а так же с десяток картонных коробок. Гарри очень захотелось вдруг посмотреть, что внутри: раскрыть сундуки, распахнуть дверцы шкафов, выпотрошить и перебрать вещи из коробок.              — Э-э-э, нет, Поттер! — Этамин внимательно смотрел Гарри в глаза, совершенно безошибочно распознав по лицу поднявшуюся волну желания, — Мы тогда отсюда через неделю спустимся.              — Я только пару коробок вскрою, — Гарри даже не отдавал себе отчёт, почему ему так остро необходимо начать прямо сейчас. — Пожалуйста!              Этамин, явно уступая жалостливому тону, важно продефилировал вдоль ряда коробок помельче, веером расправив свой пышный хвост и подёргивая самым кончиком. «Не одобряю, но иду навстречу. Цени». Эту пантомиму Поттер уже знал наизусть, быстро привыкая считывать язык тела вредного книззла.              — Возьми вот эти две. Распечатай здесь, не тащи вниз, — он уселся столбиком, лапка к лапке, обнял их хвостом и замер, не мигая глядя, как Гарри, нервными руками, волнуясь, как мальчишка, вскрывает первую коробку и восхищённо охает.              Он с благоговением, осторожно начал вынимать и складывать на пол рядом с собой ёлочные украшения: стеклянные шары, хрустальные сосульки и снежинки, войлочные зверушки, птички из настоящих перьев и ещё много-много всего. Каждую игрушку Гарри встречал с искренней, совсем мальчишеской улыбкой. Его глаза светились, он то и дело кусал губы и ерошил волосы, охая и причитая над каждым извлечённым предметом.              — Ок, Гарри, я понял, что ты в восторге, — наконец прервал это пиршество духа Этамин, — а теперь сложи всё назад и вскрой вторую коробку.              Гарри хотел было поспорить, но не стал разрушать момент. Он быстро и аккуратно вернул все предметы назад в коробку и взялся за вторую.              Казалось, Этамин не был удивлён, когда из-под крышки проглянули лапы искусственной ели.              — Что и требовалось доказать, — пробурчал он сварливо. — А теперь, Поттер, уходим отсюда.              Гарри посмотрел на него с обидой, как ребёнок, которого поманили конфетой, а угостили горькой микстурой.              — Мы вернёмся за ними, как только ты закончишь уборку в доме, — мягко, как малышу, пояснил вовсе даже не злобный книззл.              Гарри вздохнул, признавая правоту пушистика. Что ж. Идём.       

      ***

             Уже в третьей комнате Гарри выработал алгоритм уборки, приводящий к максимальному результату за минимальное время. Он запускал целую серию заклинаний, миксуя их так, чтобы они не противоречили друг другу, и переходил к следующей двери. Состояние комнат явно требовало ремонта, и Гарри вслух диктовал самопишущему перу список необходимых материалов.              Найденная ёлка и игрушки к ней вселили в него какое-то совершенно детское чувство предвкушения праздника и новогодних чудес. А потому уборка перестала быть наказанием, а стала больше квестом, пройдя который он получит заслуженный приз.              Этамин тёрся где-то поблизости, то и дело попадаясь под ноги, но совершенно не раздражал. Наоборот, Гарри присаживался у стены прямо на пол и, давая себе пятиминутный отдых, наглаживал свой личный антистресс, пока тому не надоедало. Тогда книззл громко презрительно фыркал и важно удалялся, довольный лаской и своим превосходством. Гарри корчил ему в спину рожицу и вновь принимался за дело.              Такими темпами уже к концу дня в полном порядке были чердак и весь третий этаж. Завтра было только двадцать восьмое декабря, и если он за день приведёт в порядок два этажа, начав гораздо раньше, чем сегодня, то послезавтра вполне успевает побродить по магазинам: закупить продукты домой и, чем чёрт не шутит, — подарки для друзей.              Он не праздновал Рождество и Новый год уже года три, «вечный дежурный», впахивая в праздники за двоих-троих, которые «…ну, семья, ты же понимаешь…». И он понимал, входил в положение, менялся сменами или просто подменял.              Неторопливо планируя следующие пару дней, он вдруг вспомнил, что в этом году его никуда не позвали. Никто. Никуда. Даже формально, зная, что он откажет.              Никто…              Никуда…              Он опустил лицо в ладони и прижал внезапно ставшие горячими веки, чтобы не дать предательским слезам вырваться из плена. Получалось совсем никак. Плохо получалось. Не получалось совсем.              Когда же он так сильно проебался-то?              Серые, цвета северного неба, глаза наблюдали за ним, впитывая каждый вдох. Книззл, разумная скотинка с вечно бубнящей пастью, сидел в уголочке. То ли развернувшаяся картина не тронула кошачью душу, то ли он понимал, что ничего не в силах сделать. Он свернулся калачиком, накрыл нос хвостом и притих.       

***

             От души наревевшись с вечера, Поттер проснулся чуть позже, чем рассчитывал. Тем не менее, преисполненный решимости, наскоро позавтракав и покормив Этамина очищенными креветками, он принялся за дело.              Как он и предполагал, дело спорилось: выработанный порядок действий работал безупречно. Особняк и всё, что в нём было, по-прежнему балансировали на грани между «хламом» и «почётной стариной», но теперь кругом было чисто до скрипа, все комнаты проветрены, и в мрачных стенах пахло морозцем и щемящей сердце чистотой. Будто из души вымыли вместе с вековой пылью что-то тяжёлое, серое, что-то, занимавшее так преступно много места, не давая проникнуть хорошему, красивому и доброму.              Вымотавшись, Гарри отложил установку ёлки на завтра. Он принял душ, оделся во что-то чистое, домашнее, поношенное, но бесконечно мягкое и привычное, и завалился в кровать прямо поверх покрывала. Ускользающее сознание зацепило довольное «мурк» и вытянувшееся рядом пушистое тельце. Гарри подгрёб свою белобрысую совесть под бок, уткнулся носом куда-то в мягкую, уютную подмышку и вырубился.       

      ***

             День обещал быть морозным. Этамин привычно ворчал из кресла, куда его утыркал Гарри, соорудив подобие домика из пледа, натянув его как тент через изголовье и подлокотники.              — …и шарф надень, вечно твоя тощая шея голая. Неприлично даже…              — Откуда тебе знать, какая у меня шея? Ты меня меньше недели знаешь, — Гарри привычно поддразнивал книззла, не особо вникая в суть беседы: бурчит и бурчит, не жалко.              — Да по тебе издалека видно, что ты раздолбай и растяпа, — фиг он когда сдастся, ну да ладно. Гарри только ухмылялся, наматывая на шею длинный тёплый шарф и искоса наблюдая, как довольная, лучащаяся самомнением морда снова прячется в домик.              — Ты главное сам не высовывайся, а то пипку отморозишь, — поддел он кота.              — Ты за мою пипку не волнуйся, за своей следи, — глухо отбрил белобрысый ворчун, — и вали уже, только спать мешаешь…              Последнее слово должно остаться за наглым говорящим книззлом.              Гарри совсем не жалко, пусть тешится. Гарри даже немножко рад. Множко рад. Очень-очень рад.              Потому что впервые в жизни он может быть сильным для кого-то. Сильным тем, что позволяет себе казаться слабым. Без страха быть осмеянным или неверно понятым.              Им, Гарри Поттером, командует белобрысый говорящий книззл. Саркастичный, вечно недовольный, язвительный, тактильный, ласковый, мягкий, пушистый кот.              И знаете что? Гарри нравится!              А на всех остальных — плевать!       

      ***

             Продукты он всё же заказал доставкой.              Пробыв полдня в Косом переулке, оглушённый толпами людей, спешащих за покупками, на встречи друг с другом, кричащих и тихих, быстрых и еле плетущихся, молодых, пожилых, совсем маленьких, нарядных и скромно неброских, Гарри мечтал только об одном: вернутьсяв свою чистенькую гостиную, разжечь камин, завалиться на диван и отключиться.              Даже не уснуть, а сгрести Этамина в охапку, сунуть его морду себе в шею и наглаживать строптивого пушистика, пока не растечётся тряпочкой, пока не заработает его «мурлыкало», посылающее восхитительные вибрации куда-то прямо в сердце.              В общем-то, план почти удался: книззл по-прежнему спал в кресле, и Гарри просто переложил его к себе, на себя, радуясь тишине и тихому сопению мокрого носа прямо за ухом.       

      ***

             Провалявшись почти всю вторую половину дня, Гарри поднялся с дивана только потому, что вот: наглый котяра провалился, стёк в промежуток между спинкой дивана и боком Поттера, извернулся невообразимо и начал точить об него, Гарри, когти. Вовсе непрозрачно намекая, что он, Поттер, на этом самом диване лишний. И вообще пора бы подкрепиться. Но это белобрысый садист пробубнил вслух, а то не поймут ещё, покормить забудут…              Напевая что-то совсем незамысловатое, Гарри наделал себе сэндвичей, убедился, что Этамину хватит обожаемых креветок до того, как привезут заказанные продукты, быстро перекусил под урчание жующего куриную грудку книззла, и только тогда, вроде как переделав всё важное и неотложное, позволил себе спустить с чердака свои сокровища.              Разобравшись с незатейливой инструкцией, Гарри установил ёлку. Метра полтора, не больше, немного потрёпанная, чуть гнутая в стволе, — ему она показалась самой прекрасной. Красивее, чем в Хогвартсе, великолепнее, чем на главной площади Лондона, и уж точно гораздо лучше любой другой в мире. Потому что вот она, стоит в гостиной его дома и вся она — только его, Гарри, ёлка.              Он нарядит её сам, украсит принадлежащими ему одному игрушками и сможет любоваться ей, пока не надоест. До мая. Точно. И никто не осудит, не наругает, потому что эта ёлка — его, стоит в его доме, и только ему решать, когда её положено убрать.              И гирлянды. Волшебные огоньки — их вообще можно не гасить, пусть светят и мигают круглый год.              Он думал и думал об этом, не торопясь навешивая в одному ему известном порядке шары и сосульки, птичек и снежинки. Что-то напевал, замолкал, задумавшись, нашёптывал и кивал сам себе, своим мыслям.              Серые, цвета ртути, глаза наблюдали за ним, впитывая каждый жест. Этамин, говорящий книззл, смотрел с нежностью. Он не мог отвести глаз от прекрасного, по сути, процесса рождения нового Гарри — мальчика, у которого теперь есть что-то своё.       

      ***

             Гарри писал письма. Короткие, полные нежности письма. По одному на каждый купленный подарок. По одному для каждого из друзей и тех, кого он давно считал своей семьёй.              Его не звали. Не ждали.              Не потому, что не желали, а потому лишь, что в попытке убежать от себя он раз за разом отталкивал надёжные, ласковые руки помощи.              Потому лишь, что в тщетной гонке за избавлением от чего-то внутри себя он оставил их всех позади. Отчётливо помнятся слова умницы-Гермионы: «Бег от себя, Гарри — это бег по кругу. И когда ты вернёшься в ту же точку, откуда бежал, здесь будем мы. Мы подождём. Только сам не забудь».              Вот и настал тот день, когда Гарри вернулся. Новым ли, прежним — уже неважно. Он вернулся, и его ждут. Друзья, семья. Ведь когда пройден полный круг — значит ты на финише.              Значит, ты можешь выдохнуть и сойти с дистанции. Попить воды, упасть на траву, раскинув руки, отдышаться. А поднявшись — уйти, не возвращаясь на дорожку. Уйти и жить другую, размеренную жизнь. Не гонку, не марафон. Жить жизнь.              Гарри писал письма. Каждому из тех кто ждал его.       

      ***

             В последний день года принято подводить какие-то итоги. Ну, из тех, что достижения или пройденные этапы.              Гарри встречал новый год не один. Он приготовил незатейливый ужин, откупорил бутылку вина. Они поужинали вдвоём с Этамином.              Всего за неделю жизнь сделала какой-то невообразимый кульбит.              Неделю назад он умирал от усталости и не хотел даже жить. Ел, спал по инерции, существовал.              Ничего не поменялось, вроде бы. Он выйдет с липового больничного и вновь погрузится в дела. Только вот уже не будет жить на работе. У него теперь и за её пределами есть чем заняться.              Навестить друзей, выбрать пачку креветок покрупнее, выслушать ворчание белобрысого книззла. Выслушать, как ему скучно и грустно одному, а Гарри, засранец, снова где-то шлялся целых пятнадцать минут. Сделать с ним селфи и разослать друзьям, чтобы знали, какое мрачное чудовище держит в заложниках их друга.              Всё это в новом году, а сейчас он лежит на диване, в плечо отдаёт вибрацией «мурчальника», и оттого по телу расползается восхитительная нега. Можно уснуть и проснуться уже завтра. В новом году, обновлённым Гарри. Проснуться и начать жить, никуда, кроме как домой, не торопясь.              Камин не пылает, горит как-то даже деликатно. И веки такие тяжёлые. От вина, наверное. Этамин мурлычет. Шёрстка его как шёлк меж пальцев струится. Это ли не счастье?              И на границе между сном и явью — тихий шёпот: «Счастья тебе, Гарри. Ты его достоин как никто».       

      ***

             Над площадью Гриммо занимается рассвет. Первый рассвет нового года.              На крыльце дома номер двенадцать стоит высокий блондин. Он медленно, будто не решаясь, прикрывает дверь. Щель становится всё меньше. И вот последним, чуть нервным движением, блондин толкает её до щелчка.              Он медленно спускается вниз, на мостовую, прячет руки в карманы дорогого пальто и ёжится. Ветра нет, но его передёргивает. Смотрит на свои туфли. Вряд ли видит, настолько погружён внутрь себя. Вряд ли видит, смаргивая непрошеные слёзы. Смаргивает, оборачивается, смотрит на окно первого этажа и исчезает в вихре аппарации.       

      ***

to be continued…