Ромашки

Он приперся с букетом ебучих ромашек. В декабре. В разгар зимы и снегопадов. По гололеду и непротоптанным сугробам. В город, где его никто не ждал. В город, что раньше был вторым домом, самым настоящим пристанищем, где были рады даже спонтанному приезду, сейчас был хуже ада. В нем не осталось ничего родного, только холод и ненависть, пробирающие до костей. Кажется... это случилось в... декабре? Около года назад, вроде. А может чуть попозже... Память смазана, будто поврежденная фотопленка, старая и выгоревшая. Словно бы кто-то взял и нарезал кадры, склеил их кое-как, перекроил и заштопал, и поджог, оставляя лишь серый дым и пепел. И мерзкий запах гари, что въелся под кожу, и не вывести. Зиму прошлого года он помнит смутно. Почти что херово, как и последующий год. Урывками чистого сознания, не глушась дешевым пойлом, не прячась за панцирем из тяжелых сигарет. Все плывет, и стоит ему попытаться вспомнить - мигрень бьет без жалости, не отпускает сутками и заставляет корчиться на полу. Без сна. Без еды. Только пустота квартиры. Только тихая истерика. Только боль. Настя год как вдова - видеть его не хочет. Ненавидит всем своим разбитым сердцем. В последний раз не пустила на порог, избила букетом - будто бы это могло хоть как-то помочь - прямо в подъезде и ичезла за дверью. Хлопнула так, что осыпалась штукатурка, и его сердце рухнуло куда-то в пустоту. Проплакала всю ночь, пока он ночевал на вокзале. Больше ведь некуда было пойти; денег на гостиницу попросту не хватило. И телефон так некстати сел от морозов. Слишком сильных и нетипичных для маленького южного городка. Словно сама природа не хотела видеть его здесь. -Сраная шлюха! - ее крик оглушительно тих, пропитан ненавистью и болью. Он бьет сильнее, чем пощечина. Больнее, чем ножом по шее. Он бьет по сердцу. Наотмашь. Не жалея, как он не пожалел ее. Дима был всего лишь интрижкой на пару месяцев. Дима был лишь антистрессом - плечом, в которое можно слить всю боль, и задницей, что никогда не отказывала. Дима был для него явно меньшим, чем стал для него Толя. Был всегда рядом, хоть и понимал, что их связь без будущего - просто мимолетный порыв. Слишком сильный, чтобы противостоять. Слишком глупый, чтобы оправдываться. И слишком зависимый, чтобы уйти и поставить точку. Он много раз ловил себя на мысли, что пора остановиться. Закончить и забыть, больше никогда не поднимать эту тему - метки на теле сойдут, воспоминания со временем станут блеклыми, точно давний сон. И станет как раньше. Но каждый раз все летело в пизду, стоило им остаться наедине. В компании - лучшие друзья, почти что братья, прекрасные актеры, что даже не смотрят в сторону друг друга лишний раз. Но едва люди вокруг исчезали, как слетали маски и одежда. Мысли путались, слова срывались стонами, мораль отправлялась куда-то на дальние стеллажи сознания. И все сливалось в единую массу. Сценарий, что повторялся из раза в раз. Авария год назад, и вся его жизнь рушится, точно карточный домик. Пьяный уебок влетел в лобовое - его машина в смятку, тело на месте. Дима помнит год плохо, в расфокусе, но тот вечер... не выкинет из головы никогда, будто в мозгу выжгли все до мельчайших подробностей. Слишком горячая кровь на руках. Слишком кружащий запах железа и гари в воздухе - до тошноты. Тихий скулеж на пассажирском; а на нем ни царапины - вот уж Господь услужил. Реанимация, кома. Бессонные ночи, мольбы врачей и Господа - он почти поверил в него снова - спасти. Горячие слезы Насти на плечах - тогда она еще думала, что они друзья. Она... Правда в это верила. Искала поддержки. И кричала слишком громко. -Тварь! Ненавижу тебя! - точно раскат грома средь белого дня. И хлесткая пощечина отчаяния. Маски трещат, разбиваются болезнно внутрь, и ложь ядом заливает ребра. Он тонет в ее слезах, пытается оправдаться хоть как-то; она не дура - не скорбят так о друзьх. Даже о самых близких. Между ними в мгновение пропасть, а ведь он больше всех был счастлив их свадьбе. Он ненавидит себя за то, что поддался порыву. Не смог сдержаться и, ведомый алкоголем и моментом, спустил все с тормозов. В тот день именно он был за рулем. Именно он пригласил на свидание. И именно он отвлекся на поцелуй. Воспоминания - морок. Он на кладбище. Напротив могилы. С ебучим букетом ромашек - Толя когда-то любил их. Пальто не греет - оно для осени, не декабря. Мороз пробирает до костей, обжигает голые руки до красных пятен, а он пялится на надгробие, на фотографию на холодном камне, на родное лицо, такое теплое и улыбчивое, что в горле липкий ком. Дима не может без него. Каждый ебаный день заливает алкоголем, лишь бы не думать, не вспоминать. Лишь бы не возвращаться в те дни, когда все было хорошо, когда они упивались ложью и наслаждались друг другом. Теперь вместо теплого тела хладный камень. Дима на коленях, обнимает надгробие и не сдерживает слез. Он один на один со всей своей болью - никому не сказать, не открыться. Никто не поймет - осудит. Он больше не может так. Слишком устал... Северный ветер треплет букет, помятый и холодный, когда-то красивых ромашек. Лепестки загнулись, потемнели, и пара листьев опала на белоснежный снег и красные, замерзшие пальцы с темнеющими подушечками.