Травма

- Моей детской травме сорок с небольшим. Это Рони могла признать сразу, стараясь не улыбаться, как ебанутая. Серьёзно, хватит. Убери со рта эту гадость. Твою ж мать, - думает она, чувствуя, как дрожат губы, а человек напротив смотрит внимательно и слушает, иногда подливая ей виски в обычный стакан. Он понимает. Он хороший друг, и с ним комфортно, потому что друг. Его брат - другое дело, он весёлый, надёжный, иногда грубый, но всегда делает правильные вещи. Вот только Рони боится, у неё одышка, у неё нет воздуха и панические атаки, она при нем улыбается и чувствует подступающие слезы, хотя ей рассказали почти совсем не смешную шутку. Рони поднимает стакан, смотрит на отражение ламп, на блики. Она думает, что здорово, когда можно помолчать, но затем её рвёт, а вместо порыва бежать в туалет только словесный поток, который беспощадно скатывается желчью с языка просто, чтобы что-нибудь сказать. Это как графомания, только устно. Мерзко даже для неё, но Рис не хмурится, не щурится, не качает головой. Он внимателен. Он просто великолепный друг, а Рони хочет уебать себя по голове тумбочкой, дверцей шкафчика, чем-нибудь, что проломит ей череп и освободит накопившиеся там слова... Она молча смотрит на блики, дав передышку себе, своему натруженному за минуту горлу, ушам собеседника, и делает глоток. Алкоголь обжигает и прижигает ранки на внутренней стороне щёк, он выедает губы не хуже родных зубов, но Рони не думает, что больно, а думает, что нужно больнее. Она задумчиво смотрит на блики, и вновь рвота из звуков и последовательностей слов вываливается из рта, и она брезгливо морщится, но смысл, если заткнуть себя не может? Треплет и треплет, высказывает всё, что только можно, раскладывает перед молчаливым Рисом свою подноготную, а он просто подливает и себе, и ей ещё. Терпеливо ждёт, пока она отвлечется от темы голубей, на которую соскользнула вообще непонятно как, если сказала про свои детские траблы всего одно предложение, и то было пять минут назад, и спрашивает совсем кротко: - А Мис? - Ну а что "а Мис?"... - бурчит, потому что не знает, что говорить. - лучший. Самый хороший, кого я видела. Люблю его, знаешь? - Я знаю. А он? - А он любит меня. - Я спрашиваю: а он знает? Рони вертит несчастный стакан в руках, смотрит на скол и думает, что глупо это всё. Рис в это время размеренно отвечает на свой же вопрос. - Вы, как два идиота, не хотите признавать это. Ты боишься, что он будет несчастен из-за тебя. Он боится, что ты в какой-то момент уйдёшь или просто исчезнешь. - С чего ты взял, - скалится она, и слёзы выступают на глаза, хотя это была даже не шутка. Да и вовсе не несмешная. - Это же очевидно, - фыркает ей Рис. И правда... Очевидно. Вообще-то, это просто детская травма. Её травме за сорок, даже почти пятьдесят, и это убивает её. Её травма смотрит иногда из глубины сознания и надменно смеётся над ней. Смотрит так... Нежно... А после говорит, что ничего не нежно, что и вовсе не любит её, и она - никто. Её детская травма вообще, кажется, в реальности не существует, и делает всё, чтобы испортить жизнь Рони по максимуму, не понятно только, зачем. Её детская травма... Это её ответственность. Некрасиво было бы спихивать её на голову других людей, когда она в своей-то едва помещается, но Рису можно. Это его работа. Она ему заплатила бутылочкой виски. - Тревожно-избегающий тип привязанности. Я хочу, я люблю и знаю, что он меня любит. А потом я его вижу и готова сбежать, чтобы любить его с расстояния. - Потому что отец бросил тебя? - говорит он, как ножом отрезает что-то важное, - потому что обесценивал всю жизнь, и ты боишься открыться другому? И ковыряется в сердце скальпелем по локоть в её грязной крови. - Нет, - да. Он прав. В самую точку. - А мне ты открылась, - ехидно улыбается, пьёт, и только его вредные глаза видно, пока свои Рони закатывает в приступе веселого раздражения. - А с тобой я не сплю, братишка. - Ещё бы ты спала со мной. Я бы тебе тогда устроил разбор полётов. Он мог. Рони вздохнула, но не смогла сдержать хихиканья, когда представила себе, как Мис её отчитывает в кровати. М - Мечта. Вмешивать в личное-непубличное отца не хочется, но этот подонок всё равно лезет, словно ему никто не указ, из головы. В голову. Везде он, в каждой мысли, потому что именно его воздействия сильнее всего сказались на ней, и она спрашивает у Риса: - Когда-нибудь я смогу не бить твоего брата за то, что пытается положить на меня свои загребущие руки? - Как специалист, я бы порекомендовал терапию. Как друг, хочу сказать, что ты всё правильно делаешь. Я тоже ему каждый раз прописываю, не волнуйся. Рони пожимает плечами. Она не волнуется, она боится, потому что в ответ на все эти "побои" Мис улыбается и просит прощения почти искренне. Не бьёт в ответ, и это так странно, и каждый раз Рони боится, что стоит ей отвернуться, как он вырубит её, изобьет, оставит на улице -умирать-... Потому что её детская травма за все свои сорок с лишним лет что только не делала. - Когда-нибудь... - бормочет она, прильнув к стакану в очередной раз, - я избавлюсь от этой вредной привычки. (Правда, она перестанет бить его за его же нежность) - Это твоя личная граница, поэтому всё хорошо. Это хорошая реакция, - видимо, Рис понял не так. Ну и ладно. Внезапно на плечи легли чьи-то большие и теплые ладони, и Рони на секунду испугалась по-настоящему. Это был он. Отец. Он пришёл, это был он! В панике она поставила стакан на столешницу, едва не поперхнувшись, и обернулась... - О чём болтаете? - Мис улыбался своей заразительной улыбкой. Сердце предательски провалилось, но кривая ухмылка разрезала лицо по середине - Рони хмыкнула и сбросила его руки лёгким шлепком. - О тебе, - с энтузиазмом произнесла она. - О тебе, - пожал плечами в очередной раз Рис. Эти два одинаковых слова, прозвучавшие в унисон, вызывали диссонанс даже у Рони, словно что-то было не то и не так, но она не понимала что. Тем временем Мис сел рядом с ней напротив брата и сложил руки на груди. - Прям обо мне? - Ты любишь меня? - тут же прикинулась дурой Рони. Сделала вид, что пьяна настолько, что способна задавать такие вопросы, но внезапно осознала, как сильно не хочет слышать ответа, и пока парень переваривал то, что она выдала, добавила: - я тебя обожаю. Я люблю тебя. Кстати, сегодня передавали прогноз погоды, обещали теплый ветер, но мне всё равно было чертовски холодно... Рис хмыкнул, Мис нахмурился. - Ты много выпила? - спросил он негромко, но Рони не ответила, продолжая разглагольствовать о какой-то своей подруге, потому что тема была довольно подходящая. За маской показушного пьяного угара прятался ужас. На момент ей показалось, что она увидела в кружке отражение своего отца. Твою ж мать, до чего это было страшно! И если это не доказательство того, что Рони явно ебанутая, то что тогда? Она пыталась не обращать внимания, пока не поняла, как долго говорит. Говорит. Говорит. Глаза налились слезами в очередной раз, и она, не договорив предложение, замолчала и посмотрела в пол. - Тебе пора домой, - мягко касается её руки Мис. Затем обнимает, позволяя уткнуться в своё тепло, утонуть в нём, и Рони всхлипывает, уродливо приоткрывая рот, чтобы её наконец вырвало без остатка - вот только слова кончились. Остался горький непонятный ком мыслей, который не пролезал сквозь горло. Он застревал и вызывал чувство апатии одним своим присутствием, изредка комки черных словесных линий выкидывая в голову: но что если... Я не хочу... Так горько... Так больно... Не подходи. - Все хорошо, - он уже успел посадить её в такси на заднее сидение, сам сел рядом, и обнимал бесконечно уютно. Её сорокалетняя детская травма в её же голове готовилась к конфликту. К нападению. К драке. И одновременно с этим Рони испуганно вздрагивала, вяло вырываясь из этих дурацких объятий, а потом сама в них ныряла, и так круг за кругом. - Где папа? - спросила она, слыша, как открывается перед ней дверь квартиры, - папа... Она всхлипнула и потянулась руками к глазам, но пальцы перехватили и отвели в сторону. Разули, как в детстве, и снова Рони почувствовала аромат подгнивающих яблок, смешанных с конским потом. - Папочка... - Всё хорошо, - её гладят по голове, и Рони затихает, замирает, ожидая удара. Знает, что если гладят, то там же и приложат. Её ведут куда-то, и она не препятствует, лишь издалека ощущая, как под ней прогибается мягкий пружинистый матрас. Её травме... Её травме было бы сорок с небольшим. Да, конечно. Было бы когда-нибудь, если бы он не исчез. Если бы не пропал с радаров. Знаете, обычно, матери говорят, что папа летчик или космонавт, что он трагически погиб, выполняя задание, чтобы ребенок не знал, что его бросили. Но Рони знала, что когда мама говорила, что её непутёвый отец ушёл... Она знала, что он не мог так поступить сам. Вот она, вся правда. По её спине туда-сюда осторожно скользит ладонь, слёзы вытекают, словно вместо глаз - огромные трещины резервуара с водой. - Мис?.. - она забывает наконец о своём бреде и осматривается. Это и правда Мис. Смотрит грустно, но не осуждает. Рони забывает не только о бреде, но и обо всём, и тянется-тянется-тянется. К теплу его тянется, словно бабочка поздней ночью. Она прижимается всем телом, чувствует стук сердца, и поздно понимает, что сердце-то её стучит. Что губы под её губами чуть обветренные, слегка сухие. Что волосы жёсткие, но длинные, и оттого удобно зажимаются в руках. В голове пусто буквально полминуты, а после по всему телу проносится боль, и она пытается эту боль заглушить в порыве, целуясь настойчивее, налегая больше, будто в последний раз. - ..стой, - просит Мис, но через пелену плохо просачивается его голос, и Рони уже расстёгивает рубашку, - погоди. Он останавливает её руки, накрывает своими, пытается предотвратить, и это понимает голова, но все остальное, похоже, живёт своей жизнью, и Рони хочет плакать от этого, чувствуя, что она и правда ебанутая. Похожа на нимфоманку, словно всё, что её интересует - переспать с ним прямо сейчас, незамедлительно. И она останавливается. Силы покидают её тело, заставляют под собственным весом скрючиться, а очередные слезы беспомощной, но всепоглощающей ненависти к самой себе, скатываются по щекам. Она в беспамятстве успела расстегнуть его рубашку. - Рони? - он поправляет одежду, застёгивает на девушке воротник. - Да почему... - спрашивает она, не понимая, что именно хочет услышать в ответ. Что "почему"? - Потому что сейчас в тебе говорит алкоголь. Вот она, его версия этого "почему". Она думает, что прав был идиотский Рис, и на самом деле она просто боится. Отец кинул её. Мис может уйти так же незаметно. - Ты любишь меня? - она не сдерживается больше. Устало смотрит через купол воды куда-то, не знает куда. Соль разъедает белок. Ей не нужен ответ. Она боится. Больно и плохо. И хочет забыть обо всём, лишь бы не было так... Паршиво. Руки ложатся на ремень, чтобы бесцельно продолжить его теребить, будто не замечая его безмолвных попыток поднять её ладони в свои. - Это не доказательство любви, - а он всё о своём. Рони бросила эти бесполезные усилия, просто смирилась, укладываясь полностью на его теплое раздетое тело. Оказывается, она дрожала. Наверное, невысказанные слова потряхивали её, силясь собраться в вязкую массу текста и вытечь изо рта. Может, дрожь вызывали воспоминания из детства. Как отец мягко гладил её по спине. По голове. Он, вообще-то, был хорошим человеком... Был. А затем его другая сторона больно ранила её сердце, не беспокоясь о последствиях. Сейчас ему в районе сорока. Чуть больше, совсем немного. Он далеко, дальше, чем чужие отцы-космонавты, дальше лётчиков. И если бы он хотел, он никогда бы не исчез. Правда? Ведь он любил её. А если любишь - не оставишь. Рони зажмурилась, и тёплая ладонь легла ей на поясницу, прижимая ближе. - Конечно, я люблю тебя, - прошептал на ухо едва слышно голос, - а ты меня? Рони не ответила. Сил открыть рот не осталось. Она едва вздохнула и почувствовала, как темнота окунула её в свою пучину. Тот отец был жестоким. Но под своей зверской личиной скрывался родной, нежный папа, целующий свою дочь в щёки. И от своей большой любви... Он бы не исчез просто так. Правда. Если только... Если только он любил её. Любил, а не желал быть травмой. Но так или иначе стал - Рони знает, что её травме сорок с лишним лет, и тяжело вздыхает, надеясь стереть признание Миса из своей памяти навсегда.