Белое сердце.

      Жан не любил госпитали.       нет, нет.       не так.       он их ненавидел.       нахождение в госпитале подразумевает собой такое невероятное количество ограничений, которое его сознание просто неспособно было вынести.       каждое из этих ограничений технически ему совершенно не мешало. он редко куда выходил, а, когда мог, предпочитал затворничество любому нахождению на улице. очень сильно не любил выбираться куда-то. но находиться взаперти по своей воле и по чужой прихоти — это две совершенно разные вещи. они никак друг с другом не вяжутся, ни в его голове, ни в жизни, и быть здесь из-за того, что его сюда запихнули, ему не хотелось.       стоило бы, наверное, уточнить, так, чисто ради справедливости, что «прихотью» он звал собственную госпитализацию из-за неудачной попытки самоубийства. прошло несколько недель, около двух или трёх, — не вороньих, обычных, — и эти дни показались ему адом. если бы ни Хозяин, приезжавший чаще, чем ему самому хотелось бы (потому что Натаниэль был просто неспособен заткнуться и устраивал истерики, которые не получалось успокоить даже насилием) и Веснински, развлекающий его болтовнёй и книгами, то он бы точно окочурился со скуки.       но ему везло. у него был Хозяин, который привозил ему всякие безделушки. не из своего желания или намерений, само собой, но Натаниэль, видимо, так сильно надоедал ему, что чтобы заткнуть того хотя бы ненадолго, он был готов пойти на такие уступки.       в очередной раз приехав, как по обычаю, первым вошёл Тэцудзи. может, он так решил, чтобы после Ната не портить Жану настроение серьёзными разговорами, а может быть просто считал, что раз он старше, то ему и следует. или это Веснински всё пытался унять нервную дрожь в пальцах и собраться. обычно он очень много думал, пока они ехали, и в конце-концов все его мысли разбегались как тараканы по башке, раздражая его зудящим ощущением.       заслышав у двери знакомый стук, Жан сразу сел. его руки почти зажили, настолько, насколько это было возможно, а сам он чувствовал себя лучше, чем, ну... до. немного саднило до сих пор, но это, скорее всего, просто психосоматика. не больше.       Хозяин вошёл в комнату с тем же каменным лицом, что и всегда, но, завидев Жана, застыл на секунду и его бровь дёрнулась. Жан этот момент любил, потому что он знал, сколько проблем доставил этому человеку и сознавал, что то, что он просто спокойно сидит здесь и практически отдыхает — непозволительная роскошь. что он тратит деньги Хозяина, что он создаёт ему лишние неприятности, что он раздражает его своим детским оскалом.       тем, что он не встаёт в его присутствии.       — здравствуй, — голос Тэцудзи был таким же холодным, как и весь его образ. плоский и безэмоциональный, он очень нравился Жану, потому что после этого голоса в голове оставался приятный белый шум.       — здравствуйте, — он кивает ему в ответ, стоило бы поклониться, но Жан не собирался вставать. он вместо этого сгибается, упирает локти в согнутые коленки и кладет голову на них. — как дела в Гнезде?       вопрос задаёт первым, практически перебивает. Тэцудзи смеряет его взглядом, молча, но Моро-то чувствует злобу эту. или путает он что-то. Морияма стул пододвигает к кровати Жана, садится рядом, ногу на ногу закинув и трость отставив, значит, ого, разговаривать с ним будет!       — стабильно, — то слово, которое очень подходило Гнезду. там не бывает «хорошо», «плохо» или «нормально». там бывает только «стабильно» и «не». первое время, когда Тэцудзи приезжал, его ответ значился вторым вариантом. — знаешь, думаю, я затянул с этим.       его большой палец, обтянутый чёрной тканью перчатки, прошёлся по колену, и это действие Жана привлекло, потому что обычно хозяин оставался недвижим совершенно. значит тема разговора должна быть какой-то очень интересной, а если она вдруг «нет», то Жан бы очень расстроился. не то чтобы сейчас его расстройство навредило бы кому-то, разве что Натаниэлю, который точно хотел пожужжать ему на уши да на мозг подавить. но этого всего он может хотеть сколько угодно, потому что несмотря на те уступки, на которые Хозяин идёт, Натаниэль — всё ещё просто животное.       животное, что неоспоримо полезное, но если вдруг от него бы стало больше вреда, чем «полезности», то, конечно, от него бы избавились. это понимали все, в том числе и Натаниэль, который совсем не был глупым, просто очень не любил быть серьёзным. Тэцудзи, видимо, очень нравилось собирать себе зверинец.       — с каким разговором? — Жан, не отличавшийся чувством такта (он просто его игнорировал) в лёгком подобии интереса наклонил голову чуть вбок. надо же как-то показать Тэцудзи, что он его очень внимательно слушал.       — о том, что ты сделал, — ух ты. ого. в один момент Жан даже подумал о том, что этого разговора у них так и не состоится, ведь прошла неделя, потом вторая, а господин Морияма так и не завёл тему, заставив Жана счесть, что та будет либо замята, либо встанет ему ребром позже. ему никак не думалось, что эту тему Тэцудзи заведёт где-то за неделю до того, как его должны выписать. но, к этому же пониманию он испытал и некоторое разочарование, ибо нравоучения ему слушать не хотелось от слова совсем, а это наверняка именно они и будут, просто потому что кто-то же должен потрахать ему мозги о том, как аморально и проблемно то, что он совершил. — не делай такое лицо, — пресёк его Моряима и Жан с открытой неприязнью нахмурился.       — какое «такое»? обычное у меня лицо, — пробормотал Жан, выпрямившись и отвернувшись, что было явным признаком того, что ему больше не интересно. — всего лишь жду, когда вы начнёте.       — если хочешь чтобы я начал, то повернись ко мне лицом, — и что-то в его голосе было такое властное, что заставило Жана отнять взгляд от белой кафельной стены и перевести его на Тэцудзи Морияма. снова взглянув на этого человека, юноша испытал ту же неприязнь, что и в первый раз. линия его губ искривилась, два шрама на губах с левого краю тоже покривились от этого действа. — и слушай внимательно.       наклонившись поближе, так, чтобы его глаза точно были и на уровне глаз Жана (потому что сам Жан поднимать голову отказывался), Тэцудзи начал:       — я не буду читать тебе лекции, — уже многообещающе. — не собираюсь говорить о проблемах, которые ты доставил и о тех, какие мог бы доставить. ты умный мальчик, Жан, — удивительно слышать нечто такое из уст Хозяина, но, ладно, всё ещё терпимо. — и ты сам знаешь, что ты сделал не так, что из этого следует и что тебе не следует делать в будущем.       Жан бы только половину из сказанного назвал правдивой и верной, потому что он ни одно из своих действий не назвал бы "не таким". он делал это, осознавая все последствия и лишая расстаться с жизнью, потому что это — всяко лучше, чем жить собакой под ногами какого-то... как его там? у него уродское имя.       Жан просто запомнил его как первый номер.       Моро бы с радостью сделал это в скорейшем будущем, однако Тэцудзи точно неглупый человек. наверняка ему просто не дадут ни шанса провернуть такое снова.       — так что я не вижу смысла говорить тебе о том, о чём ты и так знаешь, — пожав плечами, продолжил Морияма, что удивило Жана на какое-то мгновение. это действие было настолько простым, человечным и неприсущим старшему-младшему члену семьи якудза, что Моро впал в лёгкий ступор. — но, я хочу чтобы ты понял ещё кое-что.       внимание детей Тэцудзи точно умел завоёвывать, по крайней мере, внимание детей таких, как Жан, не отличающихся особой нормальностью или пониманием мира «правильным». он сам растил не самых нормальных детей, считая что это лучшим способом достичь идеала, того, который ему и был нужен. именно поэтому сейчас Жан, так любящий показушно ни во что не ставить никого из Гнезда, глядит на него во все глаза, ожидая ответа. и, что ж, Тэцудзи готов его разочаровать.       немного закопошившись, он достал из внутреннего кармана пиджака нож, обтянутый кожаным чехлом с небольшим ремешком, и протянул рукоятью в сторону Жана. тот уставился на нож, как на предмет инородный и незнакомый, хотя с ножами этот пацан точно был знаком, так что за дурака сойти не получится — а он и не пытался. просто находился в чистом шоке. его пальцы, мелко дрогнувшие, ухватились за рукоять кинжала. некрепко, но так, чтобы он не выпал в тот момент, когда Тэцудзи отпустил.       пальцами подцепив маленький ремешок, который сдерживал чехол от спадания с лезвия, Жан не смог сдержать восторженного и абсолютно детского вдоха. быстро скользнув пальцами по рукояти и покрепче схватив ту, Моро с особым усердием принялся рассматривать оружие, подаренное ему.       тёмное лезвие, острое, определённо острое, рукоять чёрная, да в гарде какие-то камни, блестящие, красные. Жану даже интересно, просто ли это кусочки стекла или что-то по-настоящему дорогое?       будущая четвёрка, — только будущая, ведь татуировку всё ещё не набили, — резко вскинула голову. его кудри качнулись в такт движению, обрамив детское личико, которое исказилось непониманием. Жан раскрыл рот, сказать бы что-то, да только Морияма, гад, перебил его:       — незаменимых не бывает, Моро. запомни это.       Жан обомлел. он так и застыл: с раскрытым ртом, чем-то застывшим в его и без того неживых глазах, которые резко потеряли все краски. он уставился на Тэцудзи, и постепенно в его глазах, на самом "дне", что-то колыхнулось.       что-то такое детское, злое, обиженное и оскорблённое, что на мгновение Тэцудзи захотелось засмеяться. как этот мальчик смешон.       — тебе стоит подумать об этом в следующий раз, когда решишься, — с этими словами Хозяин встал и, не попрощавшись, развернулся, исчезнув за белой дверью больничной палаты.       Жан же ещё какое-то время смотрел на дверь, ощутив внезапно в полной мере, как чужие слова и их вес давит ему на плечи и клетку грудную, всё мешая вдохнуть.       ему вдруг показалось, что его разорвали как листочек. ненужный документ, который настолько бесполезен и глуп, что в нём и информации то важной нет, но из чистого чувства привычки тот оказался разорван и выкинут в мусорку.       хотя, нет. дело точно не в этом. разорви Тэцудзи его, Жан бы и бровью не повёл — то есть, только мысленно, потому что к запредельному уровню боли он, всё же, не привык, и реши кто-то убивать его мучительно, он бы точно плакал.       но Хозяин сделал кое-что похуже.       кое-что покруче.       потому что он порвал и растерзал его мысли. его мысли как идею, как суть, он оставил в его голове сплошную кашу, вычистив ту и вверив ему пустоту головы, а его действия выставил бунтарской шуткой. к тому же какой неудачной.       осознание всех этих вещей накатывало на Жана медленно. неторопливо, как волна. она не сносит, просто омывает тебя. от этого, правда, легче не становится, потому что Моро хочется прямо сейчас взять этот нож и всадить его себе в глотку.       но... но можно ли будет тогда считать, что он пойдёт на поводу у Хозяина? что он, как послушная и предсказуемая собачка, которой в зубы дали косточку, исполнит команду? сделает то, чего от него и ожидают?       Жан Моро почти уверен, что Хозяин поскупился бы на гроб. надеяться на похороны от родителей ещё глупее, они, наверное, совсем позабыли своего сына. значит и похоронен он будет очень... печально.       от мыслей его вновь отвлекли шаги за дверью, и эти, торопливые, нервные, Жан узнал с лёгкостью.       дверь с громким щелчком открылась, а Жан еле успел сунуть нож под подушку, встретив Натаниэля раздражённым взглядом.       ему кажется, что он мог забыть бы это лицо, если бы оно не показывалось ему на глаза почти каждый день. россыпью веснушек украшенное, почти девичье, оно было нежно, едва ли не невинно. так посмотришь на него и не скажешь ни за что в жизни о том, на какие же зверства этот ребёнок способен.       Жан давно смирился с тем, что он не самый адекватный тип. что он свято верит в то, что делает, считает, что быть собачкой на побегушках у Рико (о, точно, так его зовут) — это его главная задача. считает, что на большее он не способен, когда он определённо способен. Жан немногое помнит из биографии фамилии Веснински, зато знает о том, что Натаниэль вообще не должен был рождаться. он — неудачная ошибка, стечение обстоятельств, чья-то оплошность. то ли мужа, то ли жены.       но он очень сильно старается компенсировать тот факт, что изначально не нужен был семье Морияма. не словом, делом, конечно. мафией он не занимается, зато он обучен основам и предан Морияма чисто, беспрекословно, абсолютно.       Жана эта собачья преданность бесила. она была именно что собачьей и никакой иной.       никто из этих людей не посчитал бы Натаниэля человеком, но, что вымораживало Моро ещё больше, так это полная и непоколебимая вера в то, что только так правильно. что это — единственно верный сценарий его жизни и что другой жизни банально не бывает и быть не может. ни у него, ни у кого другого, кто оказался частью «владений» семьи Морияма.       Веснински, увидев Жана, завис, застыл. на долю секунды только пробежался по нему взглядом и тут же подошёл к тумбе прикроватной, которая была такой же белой, как и всё остальное. он положил туда книжки, которые держал в руках, и там вроде как было что-то ещё, но Жан не смог разглядеть.       Натаниэль немного помялся, после чего наконец-то поднял на него свои глаза, почти ясные, и тихо пробормотал:       — привет.              — и тебе привет, — в такт чужому голосу ответил Жан, не любивший шум, который Нат так хорошо умел создавать и который госпиталь не любил так же, как и Жан.       вот что-что, а тишина стоявшая тут была ему в радость.       Натаниэль ещё немного помялся, а потом выдохнул и с новой уверенностью глянув на Жана, подошёл поближе к кровати. последний глазками похлопал, да отодвинулся немного, дав Нату место.       персонал или Хозяин точно прибили бы их, если бы они узнали о том, что Веснински лезет к Моро в кровать. первые за антисанитарию дикую, потому что одежда на рыжем была уличная, а Хозяин, наверное... наверное. Жан как-то никогда не думал о том, как он относится к таким вещам. ну, отношения между членами команды точно запрещены, так что по факту этого ему, может, и не понравилось бы.       Нат немного повозился и, привалившись к подушке, взял голову Жана в свои ладони, прижав к груди. он устроил его меж своих ног, руками опустившись ниже, к лопаткам. у Моро тело угловатое, неудобное, оно в руки его не ложится совсем. это неудобно, но Натаниэлю всё равно, потому что Жана рядом держать это важно до дикости, до дрожи, до судорог в мышцах. держать его он научился бережно, осторожно, так, чтобы точно не навредить, чтобы не было неприятно.       хотелось, хотелось так сильно провести чуть ниже, может за бедро ухватиться или другую часть какую, но нельзя, нельзя же! и, на самом деле, нельзя по большей части просто потому, что Натаниэль даже не знает, нравятся ли Жану мальчики. вряд ли бы он пускал кого-то к себе так, если бы ему «не», но кто этих французов знает? серьёзно, Веснински понятия не имел, может у них уклад такой.       мысли в голову Жана так и не вернулись, поэтому когда он склонился. припадая щекой прямо к тому месту, где у тела под ним, — у тела тёплого и мягкого, специально для него, — под кожей, плотью и рёбрами прячется сердце. оно бьётся мерно и спокойно, в ритме успокаивающем. звук этот заполняет голову пустую, успокаивает белый шум, заменяет его густым сиропом, прозрачным и безвкусным, с прохладной сладостью на языке.       руки Жана нашли свой путь, проскользив по простыни и обхватив Натаниэля, крепко сжав и зарывшись поглубже в этот жар, желая на мгновение оказаться в нутре этом тёплом, живом, настоящем, не таком, как у него. не мёртвом, не холодном, дышащем и горящем.       и Натаниэль, наверное, задрожавшие пальцы ощутил или ещё чего, но ладонь его легла Жану на волосы, проведя по прядям ласково.       — знаешь, это сердце бьётся для тебя, — невзначай завёл он. его голос непривычен, ласков, тих, искренен. в нём было что-то такое нежное, что ощутить можно было только кожей, никак ни мозгом осознать.       — для меня? — по-детски. глупо. но Жан переспрашивает, хочет точно знать: а не врут ли ему? ему врали так часто, что и не сосчитать, а поверить в такие вот глупости это значит себя дураком обозвать. вот чьё сердце будет биться ради кого-то другого?       — да, — сказав это, Натаниэль вздрогнул, потому что ногти Жана впились в его кожу. ни один из них этого не ожидал, но Жан не перестал.       он, вместо этого, поднял взгляд на Веснински, и, о, о боже. Нат вдруг ещё раз понял, что он не позволит себе жить без этого человека. что он не позволит Богу в нём умереть. пусть Бог этот был не в Жане, а в голове его, рыжей и пустой, но много ли нужно ребёнку, что был лишён любви и тепла? едва ли.       ему хватит ходячего трупа с бездонными глазками и мягкими кудряшками и он станет звать его Богом просто потому что неспособен придумать то, как звать его иначе.       — а если ты вдруг умрёшь? — Жан спросил это так, что Натаниэлю вдруг показалось, что Моро бы испугался, если бы он умер, но нет, нет, совсем нет. смерти Жан не боится, он, даже больше, жаждет её, любовно почти, так, как кажется не способен любить никого. может поэтому Натаниэлю и показалось это выражение странным, ведь мелькнуло в нём что-то живое и голодное.       — если я вдруг умру, то, — Веснински задумался ненадолго. о том, какой ответ был бы правильным. о том, какой понравился бы Жану. — если я вдруг умру, то ты забери моё сердце себе.       — вспороть твоё тело и забрать?       — вспори моё тело и забери, — Натаниэль слабо сжал его и выдохнул, судорожно почти. он отвернулся от Жана, голову опустив, и в голосе его дрогнула мольба: — пожалуйста.       проблем со слухом Жан не обладал, но осознать сказанное ему он всё ещё до конца не мог. просто потому что мгновения назад ему сказали о том, что технически он никому здесь и не нужен, оружие в руку его вложили, текстом прямым сказали почти «доделай начатое», но всё это разбивалось о стену вот эту.       Натаниэль Веснински не был стеной, он был тупым безмозглым сознанием, чья жизнь так спокойно ограничивалась решениями чужими и даже эти его слова вновь подтверждают его зависимую натуру — ведь умри Жан, умрёт и он.       интересно, осознаёт ли это Хозяин?       осознаёт ли он, что лишившись Жана, он лишится Натаниэля так же быстро?       ответ сам собой напросился — нет. уверен, что их связь не успела стать хоть мало-мальски крепкой и, основания полагать так у него есть. потому что Жан всё ещё отказывался признавать в Натаниэле человека, но тут не играет роли то, кем он считает Натаниэля, весь вопрос в том, кем Нат считает его.       а он считает его центром своего маленького мира.       его мозг судорожно вцепился в эту мысль, и, может сейчас это ничего не значит, но он обязательно, — обязательно, — запомнит.       это действие будет иметь последствия.       но только потом. потому что сейчас, сейчас, в этот момент Жан не хочет думать. вообще ни о чём. он хочет позволить пустоте в своей голове быть залитой белым сиропом чужой любви. потому что быть любимым и обожаемым это безмерно приятно, в особенности когда вся твоя рутина предполагает быть запертым в четырёх стенах без возможности уйти и сбежать отсюда.       Моро пару раз подумывал о том, чтобы выйти на «прогулку», но остатками здравого смысла понимал, что ничем хорошим это не кончится. он не умел прятаться и не знал, как устроены больницы, просто потому что не бывал в них раньше. к тому же, следят за ним больно внимательно.       а тут Натаниэль, этот глупый щенок, смотрящий на него с таким несоизмеримым обожанием, что Жан даже готов подумать «это перебор», но с этой же мыслью он опрокинет себя в это обожание. ведь ему-то что, разве плохо? разве плохо, когда тебя готовы на пьедестал мира вознести только за то, что ты есть, за то, что дышишь и способен увидеть.       увидеть не физическую оболочку, а то, что под ней скрывается.       Жан, да, всё ещё был обижен тем, как Натаниэль с ним обошёлся, что хватило идиоту ума позвать старших. мало того, что страсть эту он не принял, так ещё и возможность встретиться с "любовью" отобрал, да только ладно-ладно. может пожить ещё не так уж и страшно. может, в компании этого чуда будет даже весело.