Сон, сотканный для нас

Уиллу Байерсу абсолютно точно не должен нравиться этот идиотский дом. И куча детей. И его странный парень. Он изо всех сил пытается вспомнить почему, но в голову лезут только спутанные образы. Молодые парни и девушки, ребята его возраста, может друзья, или знакомые, или персонажи фильмов, о которых он давно забыл. Образы мелькают, тесня друг друга, лица стерты, они что-то хотят сказать ему, предостеречь или обвинить. Иногда кричат, тянут руки, трясут за плечи и зовут по имени много-много раз, словно он действительно может откликнуться. Было ли это важно для него когда-то? Важно ли сейчас? Когда он пытается углубиться в эти воспоминания, разобрать хоть что-то, понять, какое значение они имеют, голова наполняется такой болью, что пару раз он с изумлением вытирал стекающую из-под носа кровь. Бесполезно, как плыть против сильного течения, толку нет, только силы тратишь, и вода тащит тебя все дальше, а ухватиться не за что. Да и надо ли? Правда в том, что дом красивый, образец американской мечты. Он приветлив внутри и уютен снаружи, всё в нём встречает тебя с радостью и заботой. Тут словно по волшебству сбываются все детские хотелки. Платья, игрушки, магнитофоны, сладости, железные дороги, радиоуправляемые машинки, куча принадлежностей для рисования. Последние здесь специально для него, он уверен, что эти дорогие профессиональные материалы не заинтересуют восьмилеток. Дети тоже весьма милы. Двенадцать мальчиков и девочек, все как на подбор воспитанные и дисциплинированные, кроме Дерека, конечно, но он позволяет себе быть задирой только когда думает, что взрослые его не видят. Уиллу нравится возиться с детьми, следить за ними на площадке перед домом, читать книжки перед сном, обучать настольным играм, контролировать, чтоб все хорошо питались, не ссорились и принимали ванну по расписанию. Разве что эта девочка, вроде Холли или Хлоя, её имя все время вылетает из головы, как бы он не старался его запомнить, она тоже прелестный ребёнок, но иногда он ловит её взгляд и от него становится необъяснимо жутко, до мурашек, бегущих по шее. Будто в её глазах отражается одновременно отчаяние и мольба о помощи, однако, когда Уилл заговаривает с ней, она быстро отворачивается и делает вид, что все в полном порядке. Уиллу кажется, что его парень странный. Хотя он, конечно, красивый, высокий, заботливый, хорошо образован, всегда одет с иголочки — настоящий джентльмен. Уиллу интересно проводить с ним время, обсуждать книги, слушать пластинки и смотреть фильмы на стареньком телевизоре в гостиной, вместе готовить детям, печь блинчики по утрам, прибирать раскиданные игрушки каждый вечер, гулять по саду рядом с домом, валяться в траве, глядя на небо и друг на друга. Уилл не понимает, почему иногда ему приходится физически удерживать себя от того, чтоб не броситься наутёк при виде своего возлюбленного. Что-то глубоко внутри него отчаянно протестует, когда Генри касается его, а проделывает он это регулярно. Уилл хотел бы честно признаться, что ему не хочется прикосновений, объятий, поцелуев и секса, но это будет наглейшая ложь. Он с нетерпением ждёт каждого отбоя, когда все дети уложены по своим маленьким прелестным кроваткам в детских комнатах. Уилл обходит их, желая спокойной ночи, поправляя одеяла, и уже в этот момент его ноги слегка дрожат от предвкушения. Он поднимается в свою комнату, принимает душ и направляется в спальню Генри, в их общую спальню, вероятно. Каждый день одни и те же ритуалы, но тревога в его сердце не угасает. Его парень жуткий. Уилл не может понять почему именно, из-за этого ему даже немного стыдно за свои мысли. Генри очень ласков с ним. Долго раздевает, сопровождая снятие каждой вещи поцелуями вдоль по оголившейся коже. Он проводит языком по соскам, и мальчик под ним смущенно всхлипывает, как будто это слишком для него. Иногда он кусается, неожиданно вонзая зубы в нежные места, иногда на местах укусов проступает кровь, и Уилл шипит от боли. Генри всегда извиняется, а потом проделывает это снова. Генри шепчет ему на ухо, что он очень красивый. Уилл не верит, но от горячего дыхания и вибрирующего низкого голоса по всему телу бегут мурашки, и он довольно стонет, едва слышно шепча комплименты в ответ. Генри готовит его для себя медленно и долго. Наверно, так правильно, по правде, Уилл не знает ничего о сексе двух мужчин, кроме того, что ему хочется и нравится им заниматься. Генри усаживает его сверху или подминает под себя, но никогда не дает отвернуться, словно не прерывать зрительный контакт — самое важное для него в этом деле. Уиллу все равно, пусть пялится сколько угодно, ему так хорошо, что он позволил бы смотреть на себя хоть десятерым версиям Генри. Ему нравится чувствовать себя заполненным, это напоминает ему о чем-то, может быть даже неприятном, но в моменты, когда его настигает это ощущение, ему меньше всего хочется разбираться со своей прохудившейся памятью. Ему хочется доставлять ответное удовольствие своему парню, и он гладит бледную шею, грудь, выступающие ключицы и плечи Генри. Уилл прижимается губами к чужим рукам, что нежно обхватывают его подбородок и касаются покрытых румянцем щек, эти прикосновения тоже кажутся ему странно знакомыми. Генри холодный. Уилл не может понять как это возможно, потому что сам он в процессе буквально обливается потом. Когда он спрашивает об этом, Генри улыбается и отвечает, что люди с самыми горячими сердцами всегда холодны снаружи. Уилл не понимает, честно говоря, звучит как глупость из дешевого романа, но все равно удовлетворено кивает. В конце концов не понимает он слишком многое, чтоб начать разбираться с этого. Генри просит его не сдерживать стоны, и дважды просить не приходится. Иногда ему даже стыдно, что их могут услышать дети, но Генри на это только безразлично морщится. Когда чужая рука ложится на шею, и слегка сдавливает, перекрывая поток кислорода, Уилл изгибается в наслаждении, и ему хочется, чтоб это никогда не кончалось, Генри хриплым голосом обещает, что так и будет. Иногда они не одни в кровати, иногда из спины Генри, из его плеч и из-под кровати выползают черные щупальца. Уилл готов поклясться, что они преследуют его в кошмарах, но он не может вспомнить ни одного конкретного. Они пугают его по-настоящему, в этом нет никаких сомнений, он дергается в объятиях Генри, желая сбежать, но тот лишь целует его с самой нежной и жуткой улыбкой, которую только можно помыслить, заверяя, что все будет хорошо. Уилл не верит, но к тому моменту они уже оплетают его конечности, так что остается только смириться. Лианы подчиняются Генри, но Уиллу все равно кажется, что это неправильно и быть так не должно, что они мерзкие и должны крепиться к не менее мерзкому существу. Генри успокаивающе гладит его по голове, перебирая отросшие волосы, и Уилл послушно расслабляется от безвыходности. В общем-то, эти щупальца не причиняют ему боли. Иногда просто фиксируют его в определённых позах, чтоб Генри было удобно брать его. Есть что-то пугающее в невозможности пошевелиться, зато можно не держать свое тело и полностью отдаться удовольствию, расслабив мышцы. Иногда щупальца сами проникают в него. Это уже нравится Уиллу меньше, особенно когда Генри не рядом с ним, а просто наблюдает со стороны, растянувшись на кровати или в кресле. Впрочем, все ещё очень даже приятно — они покрыты большим количеством слизи и довольно мягкие на ощупь. Щупальца растягивают его до пугающих пределов, подвешивают в странных позах, и его просьбы остановиться, сделать перерыв, заглушают лианы во рту. Они пробуждают в нём жуткую панику, и он, конечно же, не помнит почему, хотя для такого случая уважительная причина не особо важна. Слюни и слёзы капают на кровать, Уилл старается расслабиться, пока щупальца трутся о его живот, грудь и член, оплетают бёдра, шею, словно питоны, собирающиеся удушить добычу в объятиях. Он зажмуривается и представляет, что его касается Генри, только он и никаких жутких отростков. Его длинные изящные пальцы, так превосходно погружающиеся в рот Уилла, его завораживающий голос, от которого у парня бесконтрольно подгибаются колени и раздвигаются ноги, его стройное подтянутое тело, намного более сильное и выносливое, чем кажется. Уиллу определенно хотелось бы, чтоб его ласкал только этот привлекательный мужчина. Может, если он будет лучше стараться, будет отзывчивее и послушнее, Генри будет уделять ему больше внимания. До его ушей доносится приглушенный смех. Иногда ему кажется, что его парень умеет читать мысли. Уилл смотрит заплаканными глазами на довольного Генри, и понимает, что тот прекрасно осведомлен о всем спектре его эмоций и не озвученных просьбах. Это обидно, но через пару мгновений его прошибает сильнейшими волнами удовольствия и всё это, как всегда, становится не важно. Иногда Генри и лианы проникают в него вместе. Уилл хнычет, щупальца так идеально обвивают его член, что стимуляция кажется чрезмерной. Раз улизнуть не выходит, ему хочется подаваться на встречу, но всего слишком много, и он просто хватается за первое подвернувшееся под руку: лиану, запястье любовника или простыню, чтобы не утонуть в этом потоке ощущений. Он всё равно тонет, знает, что не умрёт, но от этой мысли становится ещё хуже. Генри не протягивает ему руки, даже не пытается спасти, только пристально глядит на него своими до ужаса голубыми глазами, и в них мерещится притаившееся злорадство. Словно они о чем-то горячо спорили, и Уилл с треском проиграл, поставив на кон всё. Словно Генри насмехается над его слабостью и уязвимостью, над его открытостью и искренним желанием отдаваться возлюбленному. В такие моменты хочется прикрыться и отползти подальше, но Генри склоняет голову на бок, взгляд снова становится теплым и безмятежным, и, если бы такое не повторялось регулярно, Уилл решил бы, что это его комплексы заставляют видеть в партнере жестокость. Под конец Генри всегда наклоняется к нему, целует в шею, осторожными движениями стирает слезы на щеках своего мальчика, убирает налипшие на лоб мокрые волосы. — Ты принадлежишь мне. Повтори, — приказывает Генри обманчиво мягким голосом. Уилл не проверял, но почти уверен, что может отказать ему в чем угодно, но не в этом. И с этим у него оказываются самые большие проблемы. Отчего-то он не может произнести это в обычных обстоятельствах, хотя сама по себе эта фраза не кажется ему чем-то скверным. Наверно, это правильно принадлежать своему партнеру, он не уверен, но, если Генри так хочет, он не против. Он открывает рот, но физически не может выжать из себя этот набор звуков, словно где-то внутри его психики есть барьер, за который он не может переступить. В первое время, когда они ещё не проводили так много времени в постели, Генри останавливал его, видя, как мальчик искренне пытается произнести веленное, давясь воздухом и утирая тонкую струйку крови из носа. Он сказал, что вины Уилла тут нет, всего лишь нужно усилить мотивацию и оказался прав. Сенсорно перегруженный, мокрый и возбуждённый до предела перед оргазмом Уилл готов произнести любое возможное сочетание звуков. Всё же что-то внутри глубоко протестует, но слова уже срываются с жалобным стоном. — Я принадлежу тебе. Генри тихо смеётся, утыкаясь ему в губы, они целуются и двигаются навстречу друг другу, пока обоих не накрывает оргазм. Уилл стонет во весь голос, наплевав на детский сон, извиваясь в руках и щупальцах Векны. На секунду его сознание плывет. Он видит дремлющего громадного паука посреди пустыни. Внутри него что-то пульсирует и копошится, размножается и растёт, готовясь выплеснуться наружу живой черной массой. Ему кажется, что он сам что-то вроде глупой бабочки, прочно завернутой в паутину и оставленной на съедение про запас, на корм для потомства. Если бы не гормональный всплеск, его бы вырвало от ужаса. Он вертит головой и возвращается в спальню, где уже нет никаких щупалец и монстров. Он слышит тяжелое дыхание своего любовника над ухом и постоянно преследующее его в моменты покоя тиканье настенных часов. По телу расходится приятная усталость, и кошмарное ведение блекнет, как дурной сон. Уиллу Байерсу абсолютно точно не должно нравиться всё происходящее, но Генри целует его покрытое мокрыми дорожками лицо и говорит, что он умница. И это всё, что имеет значение на самом деле.