Жизнь с монстром не так страшна, как кажется

      Звуки шагов за дверью становились всё отчетливей, неумолимей, и каждый их тяжелый отзвук гулким молотом бил в виски. Но стук собственного сердца, бешеный, захлебывающийся, заглушал для Шэнь Цзю весь остальной мир, превращаясь в оглушительный, пульсирующий гул, от которого, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки.       В тёмной, пропахшей плесенью и пылью комнате он ещё сильнее вжался в холодный угол. Шэнь Цзю пытался стать меньше, незаметнее, желая слиться с этим проклятым домом. Но крупная предательская дрожь не слушалась, сковывая тело ледяными оковами и выдавая его с головой.       Мысленно, с отчаянием загнанного зверька, он молился всем, кому только можно, лишь бы никто и никогда не нашёл его здесь.       «Только не сегодня, пройди мимо, пожалуйста, пройди мимо!»       — Хм… — раздался за дверью приторно-сладкий задумчивый голос, от которого у мальчика похолодела спина. — Интересно, не здесь ли спряталась наша маленькая мышка? Шэнь Цзю, выходи, не ломайся. Старший братец соскучился и хочет с тобой немного повеселиться.       Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату из коридора ворвалась полоса яркого, режущего глаза света, выхватившая из темноты маленькую, сжавшуюся фигурку в углу. Шэнь Цзю перестал дышать, замерев в последней отчаянной надежде, что его не заметят. Спутают с частью интерьера или с грязью, налипшей на стену. Всё что угодно, только бы остаться незамеченным.       Цю Цзяньло не спеша вошёл внутрь. Его взгляд, словно луч прожектора, методично обшарил помещение и, конечно, наткнулся на маленький комочек в углу. На губах подростка медленно расплылась широкая довольная улыбка.       — Нашёл тебя, Сяо Цзю, — приторно-сладко, почти певуче, произнёс он, приближаясь к мальчику. Каждый его шаг отдавался в гулкой тишине комнаты тяжёлым неотвратимым ударом молота.       Последняя искорка надежды, та хрупкая призрачная перегородка, что ещё отделяла Шэнь Цзю от всепоглощающего ужаса, погасла.       Небеса снова не услышали его безмолвной молитвы.       Мальчик не поднял глаз, не взглянул на старшего. Он просто сидел на холодном полу, уткнувшись лицом в колени и обхватив себя руками, застыв в позе полной капитуляции, словно уже был мёртв. Шэнь Цзю мог только гадать, что последует дальше и как потом, в одиночестве, будет зализывать раны, справляться с болью и новыми травмами. Мысли путались, утопая в вязкой трясине страха.       Пока он был отвлечён этой внутренней агонией, грубая, сильная рука подростка впилась в его длинные волосы и резко дёрнула вверх, намереваясь если не вырвать прядь, то хотя бы заставить взглянуть в глаза.       Острая рвущая боль обожгла кожу головы Шэнь Цзю, пронзила всё тело разрядом тока.       Чёрные, холодные, жестокие глаза Цю Цзяньло впились в зелёные, широко распахнутые, влажные от непролитых слёз, в которых плескалась целая вселенная: боль, животный страх и тлеющий глубоко на дне опасный огонёк ненависти.       — Эх, Сяо Цзю… — Цю Цзяньло разочарованно, с театрально-ласковым вздохом покачал головой. — Нехорошо игнорировать своего Цю-гэ. Разве тебя не учили уважать старших?       Его пальцы впились ещё сильнее, сжимая волосы у самых корней с той холодной расчётливой жестокостью, что заставила первые горячие капельки крови проступить на нежной коже.       Шэнь Цзю невольно, сквозь стиснутые зубы, издал сдавленный шипящий звук — единственное проявление боли, которое он мог себе позволить. Его руки так и висели вдоль тела — мальчик не смел коснуться обидчика, не пытался ослабить хватку. Он знал: любое сопротивление или попытка защиты лишь раззадорит Цю Цзяньло, превратит и без того жестокое «веселье» в нечто гораздо более страшное.       Но этот вид — не полной боли, а тихой затравленной покорности — оказался недостаточно сладок для Цю Цзяньло. Ему нужны были крики, рыдания и мольбы, срывающиеся на визг. Музыка его безраздельной власти — громкая, отчаянная, льющаяся из глотки жертвы.       Со звериным рыком, полным наигранного возмущения, он схватил Шэнь Цзю за шиворот и с силой швырнул о стену.       Удар пришёлся плечом и затылком — в глазах мальчика на мгновение вспыхнул белый свет, мир покачнулся и потерял очертания. Не давая опомниться, Цю Цзяньло принялся наносить удары ногой по беззащитному, скорчившемуся на полу телу, смакуя каждый сдавленный, рвущийся из груди выдох.       Комнату наполнил звонкий, почти счастливый, смех подростка. Он отражался от стен, переплетаясь с тихими хрипами жертвы в чудовищную, раздирающую душу какофонию — гимн чужому унижению.       Тот, кто корчился на полу, не имел права на сопротивление. Он не мог даже поднять руку, чтобы защитить лицо.       Такова была доля Шэнь Цзю, вбитая в него с младенчества в приюте — подчиняться. Быть вещью, декоративным животным, купленным для красивого интерьера, не смеющим огрызаться.       Цю Цзяньло смотрел на него и наслаждался. Взгляд мальчика — затравленный, но кипящий бессильной яростью побитой собаки, которая не может дать сдачи, но запомнит обидчика навсегда — доставлял ему самое острое извращённое удовольствие.       Удары сыпались градом, оставляя на бледной коже кровавые ссадины и багровые синяки. Боль — жгучая, всепроникающая — сковала тело, парализовала остатки воли, превратив сознание в один сплошной пульсирующий крик, которому было не суждено вырваться наружу.       — Ну же, Шэнь Цзю! — голос Цю Цзяньло сорвался на ласковый тон, от которого мороз продрал бы по коже даже постороннего. — Порадуй меня своими криками радости!       На мгновение подросток прервал свою жестокую игру, словно ему в голову пришла идея поинтереснее. С фальшивой, пугающей нежностью пальцы скользнули под задравшуюся, пропитанную пылью и потом футболку Шэнь Цзю, чтобы тут же с силой впиться ногтями в фарфоровую кожу, расцарапать её до красных, взбухающих полос.       Он оставлял на младшем брате свои метки. Клеймо собственности, которое не смыть ни водой, ни временем, ни даже кровью. Оно въедалось в самую суть, вживлялось в каждую клетку, без слов напоминая, чьё это тело и кому позволено делать с ним всё что угодно.       Шэнь Цзю уже перестал понимать, что с ним делают. Сознание просто взяло и ушло — бросило тело наедине с болью, как ненужную вещь.       Всё могло бы продолжиться с изощрённой жестокостью, со свистом кнута или звоном разбивающихся о тело Шэнь Цзю безделушек, если бы за дверью не раздался настойчивый почтительный голос пришедшего слуги:       — Молодой господин, ваши отец и мать прибыли. Прошу вас отвлечься от дел и проследовать к ним в гостевую комнату.       Цю Цзяньло замер, и на его лице мелькнула тень досады — ядовитой и острой, точно заноза, которую невозможно вытащить. Он перевёл взгляд с лежащего на полу Шэнь Цзю на слугу, и в этом взгляде плескалась уже не досада, а холодная тяжёлая злость на того, кто посмел прервать его священнодействие.       Парню пришлось отложить своё развлечение на потом. Иного выбора у него просто не было: если опоздает к родителям — придётся провести с ними вдвое больше времени, выслушивая нотации и притворяясь примерным сыном. А это значит, что времени на Шэня останется меньше.       Эта мысль обожгла изнутри острым разочарованием. Лишаться даже минуты с Шэнь Цзю?       Нет. Лучше уйти сейчас, чтобы скорее вернуться.       — Заприте его здесь, — бросил Цю Цзяньло слуге, и в его голосе звенел холодный металл приказа. — Не давать ни еды, ни воды. И никаких лекарств. Он должен ждать меня таким же — живым, но уже наполовину сломанным.       На прощание Цю Цзяньло с размаху пнул ногой безвольное тело у своих ног — туда, куда придётся, даже не глядя, просто чтобы оставить после себя ещё одну вспышку боли.       — Как прикажете, молодой господин, — мужчина почтительно склонил голову, провожая взглядом удаляющуюся фигуру.       Он ждал. Стоял неподвижно, пока шаги Цю Цзяньло не стихли на лестнице, поглощённые тишиной большого дома. И только тогда позволил себе повернуться к тому, кто остался в комнате. Его взгляд скользнул по окровавленной маленькой фигуре на полу.       — Какое жалкое зрелище, — выдохнул слуга, и в этом простом слове прозвучало больше презрения, чем в самом унизительном ударе.       Дверь закрылась с мягким, почти ласковым, щелчком. Ключ провернулся в замке, отсекая Шэнь Цзю от мира, запечатывая его в этой тёмной тесной коробке.       И только тогда, в гнетущей тишине и непроглядной тьме, сознание вернулось. Оно и не стремилось вернуться — его вырвали обратно в реальность, где боль уже ждала, готовая впиться в каждую иссохшую клетку тела.       Шэнь Цзю позволил себе то, что было строжайше запрещено в присутствии чужих глаз. Медленно, с трудом превозмогая мучительную боль в каждом суставе, он свернулся в клубок — маленький, жалкий, беззащитный комочек на холодном полу.       Тихо. Почти беззвучно его плечи мелко, судорожно забились в такт пульсирующей боли. Несколько тяжелых, обжигающих капель пролились по щекам, растворяясь в пыли. Слёзы — единственное, что он мог позволить себе выдать наружу. Единственное, что ещё принадлежало только ему.       Это была его минута слабости. Украденная, вырванная зубами у жестокого мира, когда никто не смотрел, не насмехался, не ловил каждый его удушливый всхлип, чтобы потом использовать как орудие. Чужие глаза всегда жадно выискивали жалкий вид Шэнь Цзю — но не сейчас. Сейчас он был один.       В этой кромешной тьме, среди запаха пыли и собственной крови, Шэнь Цзю с ненавистью вспоминал тот день, когда Цю Цзяньло вплелся в ткань его жизни.       Старший сын тогда вернулся из-за границы и обнаружил в доме чужого мальчика. Сироту, который прибыл за два дня до его собственного появления.       Их первая встреча оставляла желать лучшего. Криков и споров было много — не важно, что в комнате находился маленький ребёнок, который слушал и запоминал, кем ему суждено быть в этом доме. Словно он родился не человеком, а марионеткой в чужих руках, которой оставалось только молчать и двигаться так, как дёргают за нити.       Шэнь Цзю взяли как живое доказательство благотворительности семьи Цю. Они приютили сиротку, дали ему кров, заботу, будущее — так это должно было выглядеть на фотографиях для журналов и звучать на светских приёмах. А всё, что было за этой красивой обёрткой, не должно было открыться посторонним.       В непроглядной тьме Шэнь Цзю горько усмехнулся, и эта усмешка отозвалась жгучей болью в разбитых губах. Даже когда его тело было истерзано до беспамятства и каждый шаг отдавался мукой, а раздутый рот отказывался жевать, не нашлось ни души, готовой помочь или спасти.       Однажды — только один раз, в приступе отчаянной, почти животной надежды — мальчик попытался обратиться за защитой к окружающим его взрослым. Он искал глазами хоть каплю сочувствия, хоть намёк на то, что его услышат. Но в ответ взрослые либо игнорировали его, делая вид, что не замечают синяков и ссадин, либо просто отворачивались, бросая равнодушное: «Это не наши проблемы».       Чужая беда для них была слишком хлопотной, чтобы в неё ввязываться.       Приёмные родители. Слуги. Их всех заботила лишь участь мальчика — чтобы он не испустил дух от рук Цю Цзяньло. Чтобы эта кровавая история не запятнала безупречную репутацию столь уважаемой семьи.       «Живи, Шэнь Цзю», — этот беззвучный шёпот, казалось, просачивался в его сознание из каждого угла проклятого дома. Голоса приёмных родителей, слуг — всех, кто знал правду и предпочитал отводить глаза.       «Терпи. Только ради всего святого, не умирай. Нам не нужен труп — нам нужна твоя безмолвная покорность.»       Только ради сохранения тишины и приличий в комнату Шэнь Цзю приходил доктор семьи Цю. Его призывали исцелять мальчика, когда травмы становились слишком серьёзными. Доктор приходил раз в месяц, а иногда и чаще — когда жизнь Шэнь Цзю очередной раз висела на волоске, тонком и дрожащем, как паутинка.       Впрочем, само тело мальчика обладало удивительной способностью: оно восстанавливалось быстро — слишком быстро для обычного человека. Словно где-то в самой глубине, под слоями синяков и кровоподтёков, под рваными ранами и ссадинами, теплился крохотный, но упорный огонь жизни. Его нельзя было увидеть или потрогать — только чувствовать. В те редкие ночи, когда боль отпускала, Шэнь Цзю ощущал это тепло где-то в груди. Слабое, почти незаметное, но живое. Огонёк не давал погаснуть окончательно, питая силы даже в самые тяжёлые дни. А они, увы, случались почти всегда.       Но если сравнивать нынешнее существование с прошлым, то приютская жизнь вдруг начинала казаться почти благословением. Там Шэнь Цзю просто игнорировали — и это было счастьем. Правда, и там в детские головы вбивали одну простую истину: если тебя усыновят, ты должен стать послушной куклой. Молчи. Слушайся. Не привлекай к себе внимания.       Эти уроки Шэнь Цзю усвоил лучше всех.       Золочёная клетка оказалась страшнее нищего приюта. Здесь любое проявление характера — взгляд не туда, неосторожное слово, тихий вопрос — сулили голодовкой. А если повезёт, то и личной встречей с Цю Цзяньло.       Шэнь Цзю судорожно вздохнул, прижимая колени к груди. Боль пульсировала в такт сердцу, напоминая, что он ещё жив. Что ему есть что терять и ради чего терпеть.       Для него оставалось лишь одно — приспособиться. И ждать того дня, когда он сможет уйти отсюда навсегда.       Туда, где его никто не найдет, где он сможет наконец-то вздохнуть полной грудью и начать жить по-настоящему.       Но, как назло, время в доме приёмных родителей текло мучительно медленно, словно нарочно испытывая терпение Шэнь Цзю. Не было ни одного дня, который он мог бы вспомнить без содрогания.       Ад — вот чем было это место, вытканное из унижений и страха.       Порой Шэнь Цзю часто ловил себя на мысли, что лучше бы его не существовало. Как говорится, нет человека — нет проблем.       Но всё же почему его биологическая мать, вместо того чтобы рожать ненужного сына, не сделала аборт? Неужели не успела на ранних стадиях беременности? Или по медицинским показателям это стоило бы ей собственной жизни? А может, ради забавы она подарила ему жизнь, которую он ненавидел, проживая свои годы в грязи и пороках общества?       Шэнь Цзю не знал ответов. И уже не надеялся узнать.       Парень рос почти без видимых изменений в своей рутине уже четыре года, находясь в приёмной семье. Пока в его затхлую, удушающую реальность не ворвался новый учитель — У Янцзы. Человек, который принёс с собой не столько знания, сколько новый, куда более изощрённый вид пытки, искусно замаскированный под благородное стремление к учению.       Мужчина вёл уроки для обоих парней, но каждому уделялось особое, пугающее внимание.       К Цю Цзяньло относился с показным ледяным уважением, подобающим наследнику влиятельной семьи.       К Шэнь Цзю — с приторной удушающей заботой, в которой сквозила особая болезненная трепетность.       И вот, в один из таких тягучих серых дней, в комнате, специально отведенной для домашних занятий юношей, за массивным столом сидели двое: шестнадцатилетний Цю Цзяньло и двенадцатилетний Шэнь Цзю.       Формально учебная программа была составлена для старшего сына, но природа и острый пытливый ум явно благоволили младшему. Вот только его хрупкую, почти невесомую фигуру и черты, сулившие в грядущем неземную красоту, омрачали свежие синяки, тёмными пятнами проступавшие под бледной как утренний туман, кожей, и взгляд, привыкший прятаться в пол, словно боясь встретиться с реальностью.       Во время урока в глазах У Янцзы мелькала плутоватая, оценивающая хитрость, а голос, грубый, с легкой, надрывающей хрипотцой, будто бы обращался к обоим. Но его истинное всепоглощающее внимание — тяжелое, липкое, как смола — то и дело прилипало к Шэнь Цзю. К своему «любимому ученику».       Взгляд этот не сулил ничего, кроме мрака. В нём читалась хищная инвентаризация каждой новой царапины, каждой еле уловимой гримасы боли.       — На сегодня достаточно, — резко оборвал тягостное занятие У Янцзы. — К следующему разу повторите пройденный материал. Буду спрашивать абсолютно всё, до мельчайших деталей.       — Да, учитель, — почти хором отозвались юноши. Их голоса звучали приглушенно, словно эхо в пустом колодце.       Собрав свои нехитрые принадлежности для урока, Шэнь Цзю потупил взгляд, намереваясь молча, как послушная тень, последовать вместе с Цю Цзяньло к выходу.       — Шэнь Цзю, останься, — выдернул его из полузабытья голос У Янцзы, и по спине парня пробежал зловещий холодок. — Нам есть о чём поговорить.       Его рука, тяжелая, как камень, и цепкая, как стальные клещи, сомкнулась на плече Шэнь Цзю до боли, не оставляя ни малейшего шанса на отступление.       — Как скажете, учитель, — тихо, но отчетливо произнёс Шэнь Цзю, с трудом сдерживая дрожь.       Мужчина одобрительно хмыкнул.       Услышав, что Шэнь Цзю оставляют для разговора наедине, Цю Цзяньло что-то пробормотал себе под нос и вышел, плотно закрыв за собой дверь.       У Янцзы неторопливо направился к единственному выходу. Шаги его гулко отдавались в тишине, приближая неизбежное. Щелчок замка прозвучал резко, как удар хлыста по голой коже. Ключ отправился в карман брюк — небрежно, буднично, словно У Янцзы прятал не надежду Шэнь Цзю на спасение, а обычную мелочь.       — Ты сегодня снова весь в ссадинах и синяках, — протянул У Янцзы, проводя ледяным пальцем от щеки парнишки к уголку губ. — Бедный, несчастный мальчик… И никто не защитил тебя от злого молодого господина Цю?       По коже Шэнь Цзю пробежала ледяная дрожь отвращения. Палец учителя задевал свежие раны, слегка надавливая, будто измеряя глубину чужой боли.       — Что вы хотели обсудить, учитель? — Шэнь Цзю произнёс это с особым усилием, выжимая из себя каждый звук, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни капли ненависти или страха.       — М-м? Ах, да, — притворно вспомнил учитель, отступив на шаг, словно давая передышку. Но в его глазах не было ни намёка на рассеянность — лишь расчётливая властная жестокость. — Твоя успеваемость, Шэнь Цзю. Она никуда не годится. Кажется, знания, которые я вкладываю, не задерживаются в этой светлой головушке.       Шэнь понимал, что это наглая ложь. Он схватывал всё куда быстрее, чем Цю Цзяньло. Весь этот «диалог» был лишь предлогом, изощренной игрой в кошки-мышки, где его статус «любимого ученика» оборачивался ловушкой. Где он, несчастный, должен был быть благодарен за милость учителя, который страстно желал сделать его лучше, образованнее и дисциплинированнее.       — Я приложу все усилия, чтобы изменить это и не подвести вас, — выдавил он, сжимая кулаки за спиной.       — Знаю, — голос У Янцзы стал тише, интимнее и оттого ещё противнее. — Знаю, Шэнь Цзю.       Парень уже готов был выдохнуть с призрачным облегчением, надеясь, что никаких наказаний не последует. Что хотя бы сегодня от него отстанут.       Но следующая фраза учителя, произнесённая с ледяной методичностью, заморозила воздух в его лёгких:       — Но, видимо, придется вбить эти знания в твоё тело. Иначе ты так ничего и не усвоишь.       Шэнь Цзю стоял в оцепенении, не в силах пошевелиться, пока У Янцзы неторопливо, почти лениво, направился к своему столу. Каждый его шаг отдавался в груди юноши глухим обречённым стуком сердца.       Выдвинув ящик, учитель с мягким, почти ласкающим слух шелестом извлёк из него тонкую гибкую розгу. Опробовал её вес — и короткий хлёсткий свист, рассекающий воздух, заставил парня вздрогнуть всем телом.       — Шэнь Цзю, будь добр, закатай рукава рубашки, — голос мужчины, почти ласковый, вселял в душу трепет, холоднее любого крика. — Не будем же мы портить такую прекрасную ткань.       Шэнь Цзю дрожащими и непослушными пальцами стал расстёгивать черную форменную рубашку. Ткань, прилипшая к незажившим струпьям, отходила с тихим, липким, болезненным хлюпаньем, обнажая кожу, испещрённую жёлто-зелёными разводами старых синяков и багровыми свежими шрамами. Тело парня стало похоже на карту чьих-то завоеваний.       Выставив руки перед собой, Шэнь Цзю приготовился принять знания учителя, вбиваемые силой в его тело.       — Начнём, — безразлично произнёс У Янцзы. — Рассказывай всё, что я сегодня говорил на уроке. Дословно. И помни: знание, подкреплённое болью, запоминается навсегда.       Шэнь Цзю судорожно сглотнул, собирая остатки самообладания. Он начал говорить, заставляя свой голос звучать ровно, цепляясь за каждое правило, за каждую выуженную из памяти формулировку.       — Конфуций учил, что благородный муж… предъявляет требования к себе, а низкий человек — к другим, — голос срывался, но он продолжал, вдалбливая в себя собственные слова, словно молитву. — «Не печалься, что люди не знают тебя, а печалься, что ты не знаешь людей». И ещё… он говорил: «Учитесь так, словно вы постоянно ощущаете, что вам не хватает знаний, и так, словно вы постоянно боитесь их растерять»…       Вжих!       Первый удар — резкий, жгучий, с чётким прицелом по самому чувствительному месту на внутренней стороне предплечья — заставил голос Шэнь Цзю сорваться в сдавленный хрип. Боль вспыхнула белым ослепляющим огнём, выжигая из головы все мысли.       — Не останавливайся, — спокойно, почти лениво указал У Янцзы, и в его голосе послышалось лёгкое разочарование. — Продолжай.       Шэнь Цзю закусил губу, чувствуя на языке металлический привкус крови.       — Мэн-цзы считал… что природа человека добра… — выдохнул он, смаргивая выступившие слёзы. — Что каждый человек обладает чувством сострадания… чувством стыда… чувством уважения…       Вжих!       Второй удар — по другому предплечью. Он пересекался со следами от предыдущих экзекуций.       — …чувством… одобрения и неодобрения… — Шэнь Цзю всхлипнул, но заставил себя продолжать, понимая, что остановка будет стоить новых ударов. — Чувство сострадания — это начало человеколюбия… чувство стыда — начало долга…       Вжих! Вжих!       Два удара подряд — по обоим предплечьям одновременно. Остались ровные, вздувающиеся багровые полосы.       — …чувство уважения — начало благопристойности… — голос Шэнь Цзю срывался в хрип, слёзы текли по щекам, но он не смел их вытирать. Не смел останавливаться или даже шевелиться. — …чувство… правды и неправды… начало… мудрости…       С этого момента каждый этап объяснения, каждая вырванная из истерзанной страхом памяти фраза отмечалась новым ударом. Розга ложилась прямыми перекрёстными полосами, вздувая кожу багровыми валиками. Там, где кончик хлестал особо чувствительно, оставались тонкие кровоточащие порезы.       Капли крови падали на отполированный паркет, образуя тёмные блестящие пятна, в которых отражался тусклый свет солнца.       На лице У Янцзы играла тонкая, почти незаметная улыбка удовлетворения. Улыбка человека, который только что завершил важный ритуал и теперь смакует его последствия. Взгляд мужчины жадно впитывал каждую гримасу боли на лице парнишки.       Время в комнате потеряло всякий смысл, растянувшись в бесконечную вязкую пытку сознания и плоти. Шэнь Цзю уже не чувствовал ничего, кроме сплошного пульсирующего жара в руках и металлического привкуса крови во рту. Он лишь механически двигал губами, выдавливая из себя слова, уже не понимая их значения.       — Полагаю, на сегодня достаточно, — наконец раздался голос учителя, и в нём угадывались нотки сожаления, словно он отрывался от самого любимого занятия. — Надеюсь, теперь ты всё понял, Шэнь Цзю?       — Да, учитель, — выдохнул Шэнь, едва узнавая собственный голос — сиплый, чужой, будто принадлежащий кому-то другому.       Тяжёлая влажная ладонь легла на голову Шэнь Цзю, собственническим жестом погладила длинные, слегка спутанные волосы, после чего учитель наклонился к самому уху. Дыхание было тёплым, тошнотворно-отвратительным, пропитанным запахом чая и чего-то приторного.       — Молодец, — прошептал У Янцзы. Это слово, сказанное с интимной, почти ласковой интонацией, прозвучало страшнее любого крика. — Мой хороший, послушный ученик.       От этих слов и прикосновений в груди Шэнь Цзю взорвалось что-то древнее, животное. Ярость — слепая, всепоглощающая, от которой потемнело в глазах, а в ушах зашумела кровь, заглушая все звуки мира — затопила сознание.       На долю секунды он увидел, как вырывает этот гнусный, липкий язык; вот пальцы смыкаются на горле, сжимаются, давят хрящи; вот он рвёт на части это тело, бьёт, крушит, пока от учителя не останется лишь бесформенная кровавая масса — мокрое, тёплое, мёртвое месиво под ногами.       Однако видение лопнуло мыльным пузырём. Тяжелая, беспощадная, неумолимая реальность обрушилась на плечи гранитной плитой.       Шэнь Цзю молчал. Он ничего не делал. Потому что сейчас парень не ровня взрослому и физически сильному мужчине. Окажи сопротивление или соверши любое движение — и не доживешь до завтра.       Шэнь Цзю уже усвоил этот урок: сила всегда права, а слабые умирают в углах, истекая кровью.       У Янцзы, словно прощаясь с любимой игрушкой, ещё мгновение помедлил, поглаживая парня по голове, а затем отстранился и протянул ему ключ.       — Ступай.       Пальцы Шэнь Цзю — окровавленные, дрожащие мелкой противной дрожью от боли и бессилия — с трудом провернули полученный ключ в замке. Металл скользил в липкой ладони, не желая подчиняться.       Как только щель между дверью и косяком стала достаточной, парень рванул в коридор. Не оглядываясь. Не позволяя себе даже вздохнуть полной грудью. Он бежал по бесконечным коридорам, взлетал по лестницам, не чувствуя жгучей боли в руках, не слыша собственного сбитого дыхания.       Его гнала вперёд лишь одна мысль, пульсирующая в висках в такт бешеному сердцу:       «Добежать. Захлопнуть дверь. Спрятаться.»       Шэнь Цзю уже почти добрался до спасения. Увидел впереди знакомую дверь. Но у самой цели его ждала новая ловушка.       У дверей спальни, прислонившись к стене с ленивой грацией сытого хищника, отдыхающего после охоты, стоял Цю Цзяньло. Увидев запыхавшегося, растрёпанного Шэнь Цзю, старший едва заметно усмехнулся — словно кот, дорвавшийся до полуживой мыши, которая всё ещё пыталась делать вид, что может сбежать. Цю Цзяньло поманил его пальцем.       Этот жест Шэнь знал слишком хорошо. Тот самый, которым подзывают провинившуюся собаку. Один короткий небрежный взмах — и тело перестаёт принадлежать тебе, подчиняясь чужой воле быстрее, чем сознание успевает воспротивиться.       Шэнь Цзю затаил дыхание. Сердце на миг остановилось, а затем забилось где-то в горле птицей, бьющейся о прутья клетки — часто, мелко, болезненно.       Один шаг. Другой. Третий.       Он тянул время — каждый шаг давался с нечеловеческим трудом, словно ноги увязали не в полу, а в густой холодной трясине, засасывающей всё глубже и глубже. Воздух в коридоре вдруг стал вязким как патока.       Шэнь Цзю подошёл. Взгляд его был прикован к полу. Он намеренно прятал окровавленные, мелко дрожащие руки за спиной, но знал: Цю Цзяньло всё равно увидит. Этот человек всегда замечал то, что нужно было заметить. Особенно чужую слабость.       — Почему так долго? — голос Цю Цзяньло сочился преувеличенной, театральной скукой, лениво растягивая слова в тишине коридора. Но в глазах уже вспыхнул тот самый знакомый, хищный интерес. Он смотрел на Шэня так, как смотрят на игрушку, которую вот-вот разберут на части, чтобы посмотреть, что у неё внутри. — Я заждался.       Парень успел заметить на пальцах кровь, запекшуюся тёмными разводами под ногтями — это невозможно было спрятать. Цю Цзяньло усмехнулся шире, смакуя открывшееся зрелище.       — Что? — протянул он, растягивая слова, словно перекатывая их на языке. — Меня уже недостаточно? Нашёл себе нового хозяина, Сяо Цзю?       Рука резко — без предупреждения — вцепилась в подбородок, задрав лицо младшего вверх с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. Пальцы впивались в кожу до багровых следов, не оставляя ни малейшего шанса отвернуться, спрятать глаза, сбежать в привычную пустоту.       — Тебя используют как хотят, — голос Цю Цзяньло стал тихим, почти ласковым — от этого делалось ещё страшнее. — А ты даже не пищишь. Даже не сопротивляешься. Словно тебе это нравится.       Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Шэнь Цзю, и его дыхание — тёплое, влажное, отвратительное — обожгло кожу.       — Ты — как шлюха, — голос Цю Цзяньло сочился вязкой гадливостью, каждое слово падало медленно, с расстановкой, чтобы Шэнь успел прочувствовать всю его глубину. — Которая готова на всё, лишь бы её приласкали. Лишь бы хоть кто-то до тебя дотронулся, пусть даже с болью или с ненавистью. Но тебе ведь будет всё равно, правда? Лишь бы только не быть одному.       Тишина повисла в коридоре. Слова Цю Цзяньло падали в неё тяжёлыми, липкими каплями яда — и Шэнь Цзю чувствовал, как они прожигают кожу, просачиваются сквозь поры, въедаются в кровь, текут по венам прямо к сердцу, добираясь до самого нутра.       Где-то глубоко внутри него что-то лопнуло. С глухим, болезненным хрустом, который он ощутил всем телом. Пульс заколотился в висках бешеным молотом, заглушая всё — боль, страх, холод, тот тихий, трусливый голос разума, который всё ещё настойчиво шептал где-то на задворках сознания:       «Молчи. Стерпи. Проглоти. Ты же умеешь. Ты всегда молчал. Проглоти эту ненависть, как глотал всё, что в тебя вливали годами. Проглоти — и живи.»       Но сегодня этот голос прозвучал слишком тихо и поздно.       — Заткнись, — выдохнул Шэнь Цзю хрипло и тихо.       Слово сорвалось с губ прежде, чем сознание успело его остановить.       В глазах Цю Цзяньло мелькнуло что-то, чему трудно было подобрать название — удивление? Недоумение? Или, может быть, искреннее, почти детское любопытство человека, впервые увидевшего, как его ручная мышь попыталась огрызнуться?       А затем он медленно, смакуя каждое мгновение, наклонился ещё ближе. Так близко, что Шэнь почувствовал запах его парфюма — приторный, сладкий, тошнотворный. Цю Цзяньло притворно приставил ладонь к своему уху, словно действительно не расслышал, словно Цзю сказал что-то, достойное повторения.       — Что-о? — протянул он с приторной, издевательской лаской, растягивая гласные, пробуя их на вкус. — Прости, Сяо Цзю, я не расслышал. Повтори-ка для своего старшего брата.       — Я сказал: закрой свою гнилую пасть, ублюдок!       Кулак, вобравший в себя всю ярость, горечь бесправия, весь тот ад, что этот дом называл «жизнью», с коротким мясным звуком врезался в изумлённое лицо Цю Цзяньло.       Старший брат даже не успел уклониться. Его глаза, за секунду до этого горевшие хищным предвкушением, расширились от чистого, животного непонимания. Собака впервые укусила хозяина.       Тяжесть тела, потерявшего равновесие, и инерция удара сделали своё дело: Цю Цзяньло рухнул на пол, оглушённый, раздавленный не столько физической силой, сколько самим фактом произошедшего. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто, чего Шэнь Цзю никогда там не видел: растерянность.       Но это длилось лишь мгновение.       Цю Цзяньло дёрнулся, пытаясь подняться, опереться на локти, встать, вернуть контроль, — но Шэнь Цзю был уже на нём. Он накрыл старшего всей своей невесомой, тщедушной, но одержимой, бешеной тяжестью ярости. Пригвоздил к полу, вдавил коленом в живот и обрушил град ударов — беспорядочных, хаотичных, неумелых, но от этого не менее страшных.       — Ну как?! — каждый крик вырывался вместе с ударом. — А?! СУЧЕНЫШ! КАК ТЕБЕ?! НРАВИТСЯ?!       Это был не кулачный бой или сражение равных. Это было избиение. Дикое, первобытное, освобождающее.       Кровь Шэнь Цзю с собственных израненных, исполосованных розгой рук брызгала на лицо Цю Цзяньло, смешиваясь с кровью из его разбитого носа и рассечённой губы. Чёрные волосы старшего брата намокли, прилипли к липкой коже. В них запутались сгустки слюны.       — Как ты смеешь?! — захрипел Цю Цзяньло, пытаясь вывернуться, поймать руки, остановить это безумие, и тут же получил очередной удар — на этот раз по скуле, с костным хрустом, от которого у Шэнь Цзю противно заныло в зубах.       — Ещё как смею! — завопил Шэнь Цзю. В голосе его звенела выстраданная победа. — Ничтожество! Тварь! Ты даже не человек! Ты — грязь! ГРЯЗЬ!       Шэнь Цзю засмеялся.       Резким, надрывным, почти безумным смехом, который рвался из самой глотки, перемежаясь с хриплыми всхлипами и новыми ударами. Это был не смех даже — это была судорога, конвульсия, последний спазм души, которую слишком долго душили. Он смеялся потому, что впервые в жизни не подставлял щёку для удара.       Шэнь Цзю бил, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а пальцы не перестали сжиматься в кулак. Каждый удар отзывался болью в его собственных руках, но эта боль была сладкой.       Расправа над Цю Цзяньло могла продолжаться вечность. Могла захлебнуться в собственной крови, перерасти во что-то ещё более страшное и необратимое. Шэнь Цзю уже не контролировал себя — им двигало что-то древнее, звериное, то самое, что заставляет загнанную в угол крысу вцепляться в морду кота.       Но на их крики тут же слетелись слуги.       Увидев, как сирота избивает их молодого господина, они на мгновение оцепенели от ужаса. Картина была немыслимой: щенок, вцепившийся в горло волку.       Секунда ступора — а потом грубые руки вцепились в плечи Шэнь Цзю, рванули вверх, стаскивая с окровавленного, мычащего от боли Цю Цзяньло.       Парнишка закричал так, как не кричал никогда за эти четыре года. Брыкался, бился в истерике, как дикий зверёныш, попавший в капкан и грызущий собственную лапу, лишь бы вырваться на свободу. Он успел нанести ещё пару ударов — наугад, вслепую, по оттащившим его мужчинам, вкладывая в них остатки той всепоглощающей ярости, что всё ещё кипела в груди и не могла найти выход.       — Пустите! ПУСТИТЕ МЕНЯ!       — Да ты бешеный! — рявкнул один из слуг, с трудом удерживая брыкающееся, выгибающееся тело. — Совсем страх потерял?! Ты хоть понимаешь, кого избил?!       — Точно больной! — подхватил второй, оглядываясь на распростёртого на полу Цю Цзяньло. — Вот когда родители молодого господина узнают об этом, тебе точно не поздоровится!       Цю Цзяньло, пошатываясь, поднялся на ноги с помощью других слуг. Кровь заливала его лицо, некоторые места на скулах и подбородке уже начинали распухать, превращая идеальные черты наследника в жуткую, асимметричную маску. Но в глазах его горела такая ненависть, такой концентрированный обжигающий яд, что он едва не бросился на Шэнь Цзю с кулаками прямо сейчас, невзирая на слуг и на последствия.       — Что здесь происходит?       Слова подействовали на всех, как ушат ледяной воды. Этот голос — холодный, чеканный, не терпящий возражений — мог принадлежать только тому, кто привык, чтобы ему подчинялись с первого слова.       Слуги замерли. Цю Цзяньло дёрнулся, но застыл на месте, как нашкодивший щенок. Шэнь Цзю перестал вырываться, повиснув в чужих руках тяжёлым, безвольным грузом.       Двое людей появились из полумрака коридора, словно сошли с рекламного проспекта — безупречные, холодные, идеальные.       Мужчина с жёсткими, точно вырезанными из гранита чертами лица, в безупречном деловом костюме, от которого за версту веяло деньгами и властью. Рядом с ним — женщина в элегантном чёрном платье, с безупречной укладкой, холодным, оценивающим взглядом и тонкими поджатыми губами.       Они смотрели на эту сцену так, будто перед ними разыгрывали дурной, вульгарный спектакль. Ни тени удивления. Ни тени беспокойства. Только лёгкое, едва заметное презрение — и то скорее к беспорядку, чем к самому происходящему.       Цю Цзяньло, увидев своих родителей, моментально сменил тактику.       Это был даже не переключатель — это было искусство, отточенное годами. Из разъярённого, готового рвать и метать зверя он в долю секунды превратился в жертву. Голос задрожал. Плечи поникли, втянулись, делая его визуально меньше, беззащитнее. На глазах выступили крупные, дрожащие слёзы.       Перед родителями стоял не агрессор, не зачинщик вечных драк, а избитый, ни в чём не повинный ребёнок, которого жестоко и несправедливо обидел приёмный сын-хулиган.       — Этот! — он ткнул пальцем в сторону Шэнь Цзю, и палец его дрожал — то ли от боли, то ли от праведного гнева. Голос сорвался на надрывный, почти детский всхлип. — Этот ублюдок набросился на меня! Ни с того ни с сего! Он просто обезумел! И ещё хотел меня убить! Вон, посмотрите, что этот безумец со мной сделал!       Цю Цзяньло указал на своё разбитое лицо, и слёзы покатились по щекам, смешиваясь с кровью, создавая жутковатый, но невероятно убедительный образ страдающей невинности.       Мать и отец перевели свои взгляды с родного сына на Шэнь Цзю.       Парень стоял, тяжело дыша, с опухшими от слёз и ярости глазами. Грудь вздымалась неровно, толчками — организм всё ещё требовал кислорода, всё ещё жил в том бешеном ритме, в котором работал минуту назад. Руки его были в крови — своей и чужой. На костяшках кожа содрана до мяса, до розовой, влажной, пульсирующей болью раны. Кровь ещё сочилась, капала на светлый пол, оставляя на нём мелкие тёмные крапинки.       Шэнь Цзю даже не пытался выглядеть невиновным. Не пытался оправдаться или придумать ложь.       Какой был смысл?       В этом доме правда всё равно ничего не решала.       Шэнь Цзю просто стоял и молчал. Он смотрел на них — на этих двух чужих, холодных, равнодушных людей, которые четыре года назад привезли его в этот дом, чтобы использовать как красивую ширму. Как дорогую, но пустую вазу в гостиной.       В этом взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни мольбы. Он устал надеяться, что однажды кто-нибудь посмотрит на него и увидит не вещь, а человека.       В глазах Шэнь Цзю читалось обречённое «Ну давайте, добивайте».       — Это правда? — спросила женщина.       Голос её был ровным, без единой эмоции. Таким тоном спрашивают у прислуги, подан ли чай, или у водителя, заправлена ли машина. В нём не было ни гнева, ни тревоги за сына, ни даже простого человеческого любопытства. Только холодная, деловая констатация факта.       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как паутина.       И тут же все присутствующие, кроме Шэнь Цзю и Цю Цзяньло, загудели, затараторили, наперебой подтверждая версию молодого господина. Слуги, которые минуту назад с ужасом наблюдали за дракой и даже не сразу решились разнимать дерущихся, теперь дружно кивали, словно болванчики:       — Да-да, этот бешеный сирота напал на ни в чём не повинного молодого господина Цю Цзяньло! Совершенно беспричинно! Мы всё видели своими глазами!       Женщина вздохнула. Потом, к удивлению всех, медленно подошла к Шэнь Цзю. Цоканье её каблуков отдавалось в тишине коридора, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды перед казнью. Каждый шаг был тяжёлым, размеренным, неумолимым.       Она остановилась напротив него. Её пальцы — холодные, унизанные дорогими кольцами, которые стоили больше, чем вся его жизнь — вцепились в подбородок Шэнь Цзю. Хватка была неожиданно сильной для такой холёной, ухоженной женщины. Кольца впились в кожу, оставляя невидимые, но ощутимые следы.       — Цзю, — произнесла она, вглядываясь в его глаза. — Я спрашиваю тебя. Это правда, что ты хотел убить моего сына?       Зелёные глаза, ещё влажные от недавних слёз, но уже пустые, как выженная земля, встретили её взгляд без страха и без надежды. Без всего, что она привыкла видеть в глазах тех, кто стоял перед ней на коленях.       — Нет, — ответил он тихо, но твёрдо. — Я просто хотел, чтобы Цю Цзяньло заткнулся.       Пальцы на его подбородке дрогнули.       Женщина замерла на секунду, словно услышала что-то, чего не ожидала услышать никогда в жизни. Потом, странно смягчившись — или только сделав вид, что смягчилась, — она провела большим пальцем по его щеке. По крови, синякам, влажным дорожкам от слёз, смешанных с чужой кровью.       Жест был почти нежным и материнским. Но Шэнь Цзю не поверил этой нежности. Слишком часто в этом доме его гладили перед тем, как ударить. Слишком часто ласка предшествовала боли. Он знал цену таким прикосновениям.       — Из-за чего ты хотел, чтобы он заткнулся?       — Матушка! — взвизгнул Цю Цзяньло, чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда. — Зачем вы его расспрашиваете?! Разве моих слов недостаточно?! Посмотрите на меня! Это он меня избил, а не я его! Я — жертва!       Он ткнул пальцем в своё разбитое, распухшее лицо, и слёзы снова брызнули из глаз — вовремя, идеально, как по нотам.       — Цю Цзяньло, — голос отца прозвучал как удар грома среди ясного неба.       Парень притих мгновенно. В его глазах мелькнул самый настоящий, неприкрытый страх. Отец редко повышал голос. Он вообще редко говорил со своими детьми. Но если уж открывал рот — лучше было заткнуться и не отсвечивать.       А то карманных денег лишит на месяц. Или посадит под домашний арест на пару дней, не дав и шагу сделать из комнаты. Или, что ещё страшнее, заставит провести выходные с ним в кабинете, слушая нудные лекции о том, как надо вести себя наследнику благородной семьи.       Цю Цзяньло попятился, втянул голову в плечи и затих, только испепелял Шэнь Цзю взглядом, полным обещаний самой страшной мести. В этом взгляде было всё: ненависть, унижение от того, что посмел поднять руку, и холодная, расчётливая уверенность в том, что он ещё вернёт должок.       Женщина всё ещё смотрела на приёмного сына, ожидая ответа. Её пальцы больше не касались его — она ждала, когда он заговорит, словно давая ему последний шанс. Словно этот шанс действительно существовал.       Но Шэнь Цзю молчал. Он смотрел куда-то сквозь неё и этот проклятый дом, пропахший дорогими духами и чужой кровью.       «Какой был смысл объясняться?» Рассказать о том, как Цю Цзяньло называл его шлюхой? Что его руки лазили туда, куда не должны были лазать? Что он перешёл черту, за которой терпеть стало невозможно?       «Им будет всё равно.»       На его боль, унижения и правду. Они и прежде закрывали глаза на выходки сына, предпочитая не замечать синяков и ссадин, не слышать криков по ночам, не видеть, как их приёмный сын превращается в тень. В пустое место. В вещь, которая должна стоять в углу и не отсвечивать.       И этот случай не станет исключением.       Пока Шэнь Цзю молчал, погружённый в свои горькие мысли, терпение приёмной матери подходило к концу. С каждой секундой её идеально накрашенные губы сжимались всё сильнее, в уголках глаз прорезались мелкие морщинки — первые признаки раздражения, которое она привыкла подавлять глубоко внутри.       Она разочарованно выдохнула. Выпрямилась. Отряхнула пальцы — медленно, брезгливо, словно прикоснулась к чему-то осквернённому, к грязи, которую невозможно отмыть простым мылом. Словно Шэнь Цзю был не человеком, а заразой, которую занесли в её безупречный дом. Подойдя к мужу, женщина устало, почти равнодушно произнесла:       — Нам пора. Опаздывать на встречу с западными партнёрами непозволительно.       — Ты права, — мужчина мягко, собственническим жестом приобнял её за талию и, бросив холодный, оценивающий взгляд на своих мальчиков, добавил: — Цю Цзяньло, твоё поведение выходит за рамки дозволенного. Разве так должен вести себя будущий наследник семьи Цю? Прячешься за спинами слуг и показываешь всем свой избитый вид? Позорище!       Он помолчал, давая услышанным словам осесть в тягучей тишине коридора, и продолжил уже с ледяной жесткостью:       — Раз уж мы так тебя избаловали, видимо, пришло время отправить тебя обратно за границу. Подальше от этого… влияния. — Взгляд мужчины, словно холодный клинок, скользнул по фигуре Шэнь Цзю.       — Что?! Но отец! — в глазах Цзяньло мелькнул неподдельный ужас.       — Не смей меня перебивать! — рявкнул глава семьи, теряя терпение. Голос его эхом прокатился по коридору, заставив слуг вжаться в стены. — Завтра же вылетаешь учиться в другую страну. Будешь сидеть там, корпеть над учебниками и размышлять о своём поведении. А когда вернёшься, я очень надеюсь, что ты наконец станешь человеком.       Цю Цзяньло открыл рот, чтобы возразить, но под тяжёлым взглядом отца закрыл его и только часто задышал, сжимая кулаки до побелевших костяшек.       Взгляд мужчины переместился на Шэнь Цзю.       — А насчёт тебя, — произнёс он с таким выражением, будто рассматривал таракана, выползшего из-за плинтуса, — если уж корчишь из себя жертву, делай это для кого-то другого. На нас твой жалкий вид не действует.       Он поморщился, будто от зубной боли, будто сам факт существования этого парня причинял ему физическое страдание.       — Боже, зачем мы вообще его усыновили? — бросил он жене, даже не понижая голоса, словно Шэнь Цзю был пустым местом. — Нас же предупреждали, что он проблемный, что из приютских редко выходит что-то путное. Но нет, мы взяли это на свою голову. Решили, что сможем воспитать, сделать человеком. А он… — Отец махнул рукой, не находя слов. — Обуза.       — Дорогой, довольно, — властно остановила его жена, бросив быстрый, цепкий взгляд на слуг, которые стояли, потупив глаза, но каждое слово впитывали, как губка. — Нам пора. Приберите здесь и окажите должное внимание обоим нашим сыновьям.       — Слушаемся, госпожа, — в унисон ответили слуги, низко кланяясь.       Родители ушли, даже не оглянувшись. Их шаги стихли на лестнице и в доме повисла тяжёлая, напряжённая тишина.       И как только они скрылись из виду, слуги мгновенно перегруппировались и развели парней по комнатам.       Цю Цзяньло окружили заботой, как раненого принца: ему обработали раны дорогими импортными мазями, сделали аккуратную перевязку белоснежными бинтами, подали чай с мёдом и даже предложили принести ужин в постель.       А вот Шэнь Цзю…       — Держи! — мужчина средних лет, кинул пареньку маленький, поцарапанный пузырёк с дешёвой перекисью, почти пустой, и пару пластырей — старых, пожелтевших по краям. — Это всё, что у меня есть для тебя.       Шэнь Цзю окинул его взглядом, в котором смешались презрение и та самая поддельная благодарность, которую он годами учился изображать, когда от него чего-то ждали.       — Спасибо, — сказал он ровно, без единой эмоции.       Перед тем как уйти мужчина посмотрел на Шэнь Цзю. В этом взгляде было презрение — обычное, привычное презрение сильного к слабому. Но мелькнула и крошечная искра сочувствия, которую он тут же задавил, напомнив себе, кто тут хозяин, а кто — никто.       Шэнь Цзю зашёл в своё скромное убежище. В место, которое он называл комнатой только потому, что у него не было другого слова. Маленькая, тесная каморка для прислуги, где он проводил ночи, свернувшись калачиком на жёсткой кровати и молясь, чтобы утро никогда не наступило.       Шэнь Цзю сел на кровать — пружины жалобно скрипнули под весом тела — и принялся лечить себя. Без посторонней помощи, ласковых рук или дорогих мазей и белоснежных бинтов, которые полагались настоящим членам семьи.       Перекись зашипела на ранах, вздымаясь белой пеной и смешиваясь с кровью. Шипение было злым, ядовитым, как и всё в этом доме. Шэнь Цзю шипел сквозь зубы в такт — но не останавливался. Тёр, промывал, заклеивал пластырями то, что ещё можно было заклеить.       Остальное просто оставил как есть. Заживёт само. Или не заживёт. Ему было уже без разницы.       Какая-то часть него, наверное, должна была волноваться. Бояться заражения, лихорадки, того, с чем тело не справится. Но эта часть давно замолчала — то ли умерла, то ли просто устала настолько, что ей стало всё равно.       Спустя какое-то время в дверь постучали. Нет, не постучали даже — просто толкнули, и на пол, с глухим стуком, поставили поднос с скромным ужином.       Шэнь Цзю даже смотреть не стал. Он знал, что там каша, похожая на клейстер, с комками и странным серым оттенком. Чай, больше похожий на тёплую воду с цветом. Хлеб, чёрствый, с зелёными пятнами плесени по краям.       Вкус этого «ужина» был хуже сырой земли. Он пробовал такую пищу однажды — есть хотелось так, что он зажмурился и жевал, давясь и заставляя себя глотать. Тогда парень чуть не выблевал всё обратно.       С тех пор он не прикасался к этой еде.       Шэнь Цзю поднялся, взял поднос, вынес его в коридор и поставил у двери — пусть забирают. Парень привык к голоду. Он был лучше, чем унижение от этой «заботы».       Ну а если совсем станет плохо, то просто проберётся тихо и незаметно на кухню, как раньше, чтобы поесть плотно и хватило бы на пару дней. А если повезёт — прихватит с собой какую-нибудь консерву или батон хлеба. Конечно, пропажу продуктов обнаруживали, но серьёзно не поднимали шума, ведь и сами повара воровали еду с кухни.       В этом полном одиночестве Шэнь Цзю накрыло. Сначала тихо, где-то в груди, зародилось странное, незнакомое чувство. Оно росло, расползалось по телу тёплыми волнами, поднималось к самому нутру.       Шэнь Цзю улыбнулся. Улыбка вышла слишком странной, слишком надломленной — почти безумной.       «Цю Цзяньло уезжает.»       Его мучитель — убирается подальше от него.       Внутри Шэнь Цзю бушевала дикая, первобытная, неконтролируемая радость. Такая сильная, что на мгновение ему показалось — ещё немного, и он закричит от счастья или от неверия в то, что это происходит на самом деле.       «Пусть сдохнет где-нибудь по дороге», — пронеслось в голове, и эта мысль не вызвала ни капли стыда или раскаяния. Только тёплое, греющее изнутри удовлетворение. — Или пускай его в тёмном переулке какой-нибудь вор зарежет ради денег. Или машина собьёт. Или лучше…»       Фантазия рисовала одну за другой картины гибели Цю Цзяньло, и каждая из них приносила почти физическое наслаждение. Вот старший брат задыхается в собственной крови. Корчится на полу, как червь. Вот смотрит пустыми глазами в потолок, и в этих глазах больше нет ни насмешки, ни власти — только пустота.       Шэнь Цзю тряхнул головой, отгоняя кровавые видения.       Сейчас он подумывал провести оставшийся день с пользой.       Шэнь Цзю бесшумно сполз с кровати, опустился на колени и нырнул под неё — туда, где в самом дальнем углу, за слоем пыли и старого тряпья, хранился его тайник. Пальцы, ещё саднящие от недавних ран, нащупали знакомый предмет. Шэнь Цзю вытащил его наружу — бережно, словно величайшую драгоценность, словно в руках у него был не старый хлам, а священная реликвия.       С виду — обычная серая тетрадь: истёртые углы обложки, пожелтевшие страницы, словно обглоданные временем. Не произведение искусства, а скорее, забытый мусор, который любой другой без колебаний отправил бы в урну. Но для Шэнь Цзю эта ветхая тетрадь стоила дороже всего золота мира, дороже всего, что он когда-либо имел.       Парень нашёл своё маленькое сокровище в детдомовской библиотеке, в самом дальнем, пыльном углу, где книжные страницы тихо угасали в забвении, никому не нужные. Там, на полу, среди обломков чужих историй, лежало оно — покинутое, забытое, никому не интересное, кроме Шэнь Цзю.       Примостившись на кровати, поджав ноги и прислонившись спиной к промозглой стене, Шэнь Цзю с замиранием сердца коснулся первой страницы. Не просто открыл — благоговейно перелистнул, боясь спугнуть, разрушить хрупкую, пожелтевшую бумагу, готовую рассыпаться от малейшего дуновения. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.       В предвкушении чуда он погрузился в свою любимую сказку.       В некотором царстве, где солнечный свет казался ласковее, а травы — изумруднее, правили король с королевой, что были мудрее и добрее всех на свете. У этих чудесных людей родился сын. Долгожданный, вымоленный у небес, подаренный самими богами. Родители души не чаяли в своём юном сокровище. Они осыпали его дарами, что мерцали, как звёзды в ночном небе, окутывали любовью, что была теплее самого ласкового солнца. Каждый его шаг был праздником, каждый взгляд — наградой.       Народ, увидев в мальчике не просто принца, но светлое будущее, боготворил его. Люди восхищались его умом и красотой, что, казалось, пронзали саму суть времени. Ему пророчили величие, предсказывая, что этот юный отрок станет великим правителем, чьё правление принесёт царству невиданное процветание и славу, достойную веков.       Казалось, сама вселенная улыбалась ему, раскрашивая его путь яркими красками радости.       Лишь Судьба — та коварная ткачиха, что прядет нити человеческих жизней на своём незримом станке, — имела свои, особые планы для юного принца. Её пальцы двигались иначе, чем молили родители, иначе, чем ждал народ. В её руках даже самая светлая нить могла обернуться тьмой.       В одночасье, словно нежный цветок, срезанный внезапным морозом, он лишился родителей. Их жизни унесла жестокая болезнь, оставив его, одинокого, на милость бездушной судьбы. Детство, такое хрупкое и беззаботное, испарилось без следа, оставив зияющую пустоту.       Годы для принца тянулись, как вечность, отмеченная лишь стуком часов в пустых залах. С каждым прожитым днём радость, словно последний луч солнца перед закатом, угасала, уступая место горькой обиде и ледяному предательству. Те, кто прежде слагал оды его достоинствам, отвернулись, как путники, что ищут тени от солнца. Народ, некогда обожествлявший своего принца, ослеп, словно разучившись видеть свет. Люди, подобные ветреным детям, топтали своими ногами то, что могло стать для них путеводной звездой, щитом от бурь, опорой в грядущих невзгодах.       Тонкая нить надежды, что ещё теплилась в душе юного правителя, истончалась, уступая натиску беспросветной, всепоглощающей тьмы.       Повзрослев, принц превратился в короля, чьё сердце, некогда полное света, стало каменным изваянием. Жестокость и бесчувственность окутали его, как зловещий покров. Он не проливал крови, нет, но его законы были остры, как клинок, а публичные наказания — жестоки, как приговор судьбы, и эта леденящая душу справедливость стала его единственным спутником.       Стены, возведенные им вокруг своего сердца, выросли до высоты неприступной крепости. Казалось, ничто и никто не способен их поколебать, пока в его жизни не появилось нечто — странное, неведомое, пробуждающее забытые чувства.       На закате дня, когда последние лучи солнца окрасили небосвод, он нашел её — раненую ворону. Птица была столь измождена и напугана, что казалось, последний вздох вот-вот затеряется в шелесте уходящего дня. И тогда, в глубине души правителя, где годы самовластия и равнодушия заглушили всё живое, шевельнулось нечто давно забытое. Собрав последние крохи былого благородства, он, несвойственной ему осторожностью, прикоснулся к пернатой страдалице. Держа её в собственных, грубых руках, правитель хотел проявить милосердие, облегчив её последние мгновения. Но, встретившись взглядом с крошечными, полными отчаянной жажды жизни глазами, он не смог поднять руку.              Король спас её.       И ворона, словно вдохнув новую жизнь, выжила и обрела приют во дворце. Она стала его неразлучным спутником, безмолвной тенью, парящей над его головой — единственным существом, чья преданность не требовала платы.       Но однажды, когда тьма, клубившаяся в душе властителя, сгустилась настолько, что даже солнечный свет показался горькой насмешкой, он решил проститься с миром. И тогда птица, что была рядом, трепетно взмахнув крыльями, предстала перед ним в облике прекрасной феи.       От неё исходило такое чистое, живительное тепло, какого правитель не знал никогда. В её взгляде, устремленном только к нему, таилась бесконечная нежность. И в знак своей вечной любви и преданности фея подарила ему своё сердце — прозрачный сосуд, наполненный светом и добром, что плескались в нём, словно жидкое солнце.       Этот дар совершил чудо.       Душа короля, иссохшая от боли, исцелилась. Жестокость, въевшаяся в него, как ржавчина, растворилась, уступив место мудрости и силе. Счастье его было безмерным, как небо, как глубины самого синего моря. Он мог наконец жить как раньше — в мире и радости рядом с возлюбленной, что спасла его.       Король встречал утро в объятиях феи, наслаждался прогулками с ней по своим владениям, где каждый цветок, казалось, распускался ярче в её присутствии. Они путешествовали в далёкие края, открывали новые земли и находили радость в самых мелких, обыденных вещах.       Он не только исцелил свою жизнь, но и преобразил судьбу своего народа. Города расцвели, границы окрепли, а подданные, чувствуя перемену в правителе, воспрянули духом. Король стал наконец благословением для королевства — тем самым, кем ему предстояло быть с самого рождения.       Но у всего хорошего есть своё время. И у дара, подаренного феей, была своя, горькая и пронзительная цена.       Фея, отдавшая ему свою жизнь без остатка, получила взамен лишь один год. Один год счастья и любви. Один год, который пролетел, как одно мгновение.       В день их последней встречи, когда её короткий срок истёк, она растаяла в лучах заката прямо у него на глазах. Её тело становилось всё прозрачнее, легче, превращаясь в золотистую дымку, пока последний луч солнца не унёс её прочь.       Король, впервые за долгие годы, позволил слезам, словно бурные реки, пролиться из его глаз. Это была невыносимая, опустошающая боль потери той, кто была ему дорога больше всего на свете. Он не мог смириться с мыслью, что платой за его спасение, за сияющее счастье его будущего, станет жизнь той, кто подарила ему свет.       С той поры король правил долго и мудро, словно древний страж. В глубине его сердца навеки поселилась нетленная память о её безграничной доброте, и этот негасимый огонь, словно путеводная звезда, освещал ему путь, преображая царство вокруг — в вечное напоминание о той, кто целиком и без остатка подарила ему себя.       Дочитав до последнего предложения, Шэнь Цзю бережно закрыл книгу. На его лице застыла нежная, почти прозрачная улыбка — такая редкая и хрупкая, что казалось, любое неосторожное движение могло разбить её вдребезги.       Он давно знал содержание сказки наизусть. Мог бы воспроизвести текст с закрытыми глазами, даже разбуженный среди ночи. Каждое слово, каждый поворот сюжета, каждую запятую — всё это жило в нём, стало частью его самого.       Эта книга была его тайной молитвой. Его храмом, куда он приходил, когда мир становился слишком невыносимым. Когда боль проникала так глубоко, что, казалось, уже никогда не отпустит.       Пусть история была маленькой и, если судить строго, почти бессмысленной — просто сказка, каких тысячи. Но с каждым прочтением она словно открывалась заново, как цветок, распускающий лепестки под первыми лучами солнца.       Шэнь Цзю помнил, как в первый раз её прочёл. Он держал в руках книгу и чувствовал тепло от неё — такое настоящее и удивительно родное. Словно нашёл то, что предназначалось лишь ему одному и никому другому. Шэнь не понимал, почему так решил и как именно эта сказка смогла занять своё место в его жизни. Будто кто-то или что-то подкинуло ему это сокровище — маленькое, потрёпанное, бесценное — что давало шанс на крошечную радость и надежду на лучшее.       Финал сказки был относительно счастливым. Относительно — потому что счастье в книгах всегда такое ненастоящее, приглаженное. Не как в жизни, где счастье было чужим. Оно жило за стенами этого дома, за пределами его тесной комнаты, где-то там, куда ему никогда не добраться. А здесь, в этих стенах, была только боль.       Шэнь Цзю не раз ловил себя на мысли, которая возвращалась снова и снова, как навязчивая мелодия:       — А что бы сделал я, окажись на месте короля?       Вопрос повисал в тишине, и парень начинал перебирать варианты, словно перекатывая на языке драгоценные камни, пробуя их на вкус.       — Я бы не позволил погибнуть той, что озарила мой мир своим светом, — шептал он в темноту, и голос его звучал твёрдо, почти вызывающе. — Я бы спас её. Чего бы это ни стоило. Любой ценой.       Шэнь Цзю замолкал, обдумывая сказанное, и через минуту добавлял тише, почти неслышно:       — Или… в минуты самой чёрной меланхолии… я бы отослал фею прочь. А сам… оборвал бы свою жизнь. Чтобы не видеть её боли, не стать причиной её слёз. Не превратить нежный свет в пепел своим прикосновением.       Второй вариант всегда давался ему легче. Не потому, что он хотел умереть. А потому, что Шэнь Цзю слишком хорошо знал, что такое быть причиной чужой боли. Слишком хорошо парень помнил, как однажды, в приюте, его случайное слово заставило плакать девочку. Знал, что тьма, которая живёт внутри, может замарать всё, к чему прикоснётся.       «Лучше уйти. Чем остаться и увидеть, как гаснет чужой свет.»       Шэнь Цзю надолго замолкал, глядя в одну точку. А потом в его глазах загорался новый огонёк — упрямый, отчаянный, почти безумный. Этот огонёк появлялся всегда, когда он на секунду переставал быть тем, кем его сделали, и становился тем, кем хотел быть.       — А может… — голос его креп, набирал силу, словно он сам удивлялся своей смелости. — Может, я бы нашёл способ вернуть её к жизни? Бросил бы вызов самой судьбе? Пошёл бы против всего, что существует — лишь бы изменить этот горький, несправедливый финал?       Он сжимал кулаки, и в этих словах было столько непрожитой, нерастраченной нежности, столько жажды любви и самопожертвования, что сердце разрывалось от одного только звука его голоса. Шэнь Цзю говорил так, будто бросал вызов невидимому врагу. Будто эта комната, этот дом, вся его проклятая жизнь — всё это было тем злом, которое он готов был уничтожить. Будто действительно мог.       Шэнь Цзю мечтал и тайно, глубоко в душе, завидовал герою книги, что не имела ни названия, ни автора. Тому, кого вообще не существовало.       Было глупо и нелепо — завидовать выдумке. Он понимал это рассудком. Но сердцу не прикажешь. Оно хотело любить и быть любимым.       Шэнь Цзю прижал книгу к груди, ощущая ладонями шершавость истёртой обложки. Тёплая. Живая. Единственная во всём свете, кто никогда не предавал.       — Если у меня когда-нибудь появится такое дивное создание, — голос его дрогнул, но он продолжил, потому что не мог остановиться. Не сейчас, когда слова сами рвались наружу. — которое будет готово отдать свою жизнь ради меня…       Он сглотнул, прогоняя комок из горла, и договорил то, что давно уже было написано у него на сердце:       — Я не дам ей этого сделать. Лучше умру я, чем она. Но… — Шэнь замялся, подыскивая слова, которые могли бы выразить то, что копилось в груди годами, — …но я хотя бы на одно мгновение смог бы почувствовать себя любимым и желанным. По-настоящему. Не за то, что я удобный или молчу. А просто… просто за то, что я есть.       Он перевёл дыхание и закончил почти шёпотом:       — Ради этого умереть — не жалко.       Взгляд Шэнь Цзю устремился к окну. За ним уже красовалась Луна, что ярко сияла, разгоняя сумрак, окрашивая края тёмных туч в чистое, холодное серебро.       Погружение в свой мир и мысли всегда затягивало парня допоздна, так незаметно и легко поглощая его, что время терялось под этим.       Луна смотрела на него — огромная, равнодушная, прекрасная — и в её свете даже каморка казалась чуточку меньше похожей на тюрьму.       Шэнь Цзю сложил ладони в замок и прикрыл глаза. Будто для молитвы. Хотя он давно уже ни во что не верил. Бог, если он и был, за всю жизнь ни разу не ответил ни на одну его мольбу. Ни разу не протянул руку помощи.       Но сегодня Шэнь Цзю почему-то решил попробовать снова.       — Пожалуйста… — одними губами прошептал он, вкладывая в это короткое слово всю свою израненную, истерзанную, но всё ещё живую душу. — Пошлите мне того, кто сможет полюбить меня.       В ответ — лишь молчаливое безразличие Луны. В нём были и равнодушие вечности, видевшей, как рождаются и гаснут мириады звёзд, и презрение к ничтожной пылинке, ищущей тепла. В этом молчании таилась всегдашняя, жгучая правда: Шэнь Цзю никому не нужен.       Но парень не сдавался, и в его шёпоте звучала такая отчаянная, почти детская надежда, что, казалось, даже звёзды на миг замерли, прислушиваясь. Словно сама тишина сгустилась вокруг, боясь спугнуть этот хрупкий, срывающийся голос, осмелившийся молить о том, чего никогда не знал.       — Просто любить. Без условий. Без насмешек. Без боли.       Слова, словно невесомые бабочки, вырвались на свободу, но тут же, не найдя отклика, рассыпались прахом. Упали в бездну, как камешки в колодец без дна, не издав даже слабого всплеска.       Шэнь Цзю приоткрыл веки. Луна, подобно холодному, безразличному оку, взирала с высоты. Ничто не переменилось, никакого чуда не свершилось.       Но на душе у него вдруг стало чуточку теплее. Он аккуратно, с той бережностью, с какой прикасаются к святыне, спрятал своё сокровище обратно под кровать.       Затем Шэнь укутался в тонкое серое одеяло, подтянув его до самого носа, почти скрывая лицо. Лишь глаза остались на свободе, вглядываясь в темноту. Ледяные пальцы весенней ночи пробирали до самых костей — стены в этом жилище хранили тепло, но до крошечной каморки Цзю оно, казалось, никогда не доходило.       Мысли о смене одежды на что-то более уютное, способное согреть, были непозволительной роскошью, как и само наличие такой одежды.       Но сегодня, согретый теплом только что прочитанной истории, Шэнь Цзю засыпал с лёгкой улыбкой на лице. Которую никто не видел — и, наверное, никто никогда не увидит. Он мечтал оказаться во сне. Там, где никто его не достанет. Где можно просто быть — и не бояться.       Сладкий и долгожданный сон укутал его настолько сильно, так глубоко и бережно, что Шэнь Цзю провалился в него, как в тёплое море. Это было забытьё — чистое, без снов, без криков, без той привычной тревоги, которая всегда жила где-то на границе сознания. Он просто… исчез. Позволил себе наконец-то не быть.       Шэнь Цзю не слышал, как дверь в его комнату бесшумно открылась. Шагов, что приближались к кровати. Не почувствовал опасности — впервые за долгое время он позволил себе расслабиться по-настоящему.       И это стало ошибкой.       Ледяной поток окатил Шэнь Цзю с головы до ног, вырывая из хрупкого сна с болезненным, судорожным вздохом. Холод был таким резким, таким невыносимым, что на мгновение лёгкие отказались работать. Мир разлетелся на осколки: вода, холод, темнота, паника.       Он подскочил, судорожно хватая ртом воздух, пытаясь проморгаться, понять, где он, что происходит, почему так холодно…       А потом парень увидел их.       Рядом с кроватью стояли двое. Цю Цзяньло — с сияющей, торжествующей улыбкой на разбитом, перевязанном лице. И один из слуг — с пустым ведром в руках, из которого ещё капала вода на пол. Она всё ещё стекала с волос Шэнь Цзю на лицо, с лица — на тонкое одеяло, пропитывая его ледяной сыростью. Капли падали на пол с противным, монотонным звуком:       Кап. Кап. Кап.       — Сказки, значит, любишь? — голос Цю Цзяньло сочился надменностью и злобой, растягивая слова в издевательской, сытой усмешке.       Шэнь Цзю не слушал. Он не слышал ни слова из того, что говорил его мучитель. Потому что взгляд его упал на руки Цю Цзяньло.       «Книга!»       Потрёпанная тетрадь была в руках того, кто не имел права к ней прикасаться. Даже права взглядом коснуться её — и то не имел. Она выглядела чужеродно в этих пальцах. Неправильно. Словно птенец, попавший в грязные, окровавленные лапы хищника.       Цю Цзяньло небрежно, с ленивым презрением перелистнул несколько страниц, кривя губы в усмешке, от которой у Шэнь Цзю похолодело внутри ещё сильнее, чем от ледяной воды.       — И это всё, что ты тут читаешь? — фыркнул он, разглядывая пожелтевшие листы, как рассматривают дохлую крысу. — Детские выдумки? Какая-то жалкая дрянь про короля и фею? Ты серьёзно? Ну ничего себе у тебя вкус, братец, — протянул Цю Цзяньло, перелистывая страницу. — Я думал, ты хоть что-то приличное читаешь, а ты… Это же для малышей.       Шэнь Цзю рванулся вперёд.       Он даже не думал — тело сработало быстрее разума. В этом рывке было всё, что копилось годами: вся отчаянная, слепая, животная потребность защитить единственное, что у него было. Руки сами потянулись к книге, пальцы сжались в отчаянной попытке спасти.       Но слуга не позволил ему.       Ведро с грохотом покатилось по полу, разнося похожий на удар грома звук по маленькой комнате. От него заложило уши. А следом, почти одновременно, грубые мозолистые руки вцепились в плечи парня, разворачивая его лицом к господину, фиксируя в железном захвате. Шэнь Цзю был зажат, как зверёк в капкане, — и единственное, что он мог видеть, были руки Цю Цзяньло, всё ещё сжимающие его книгу.       — Стоять, — рявкнул мужчина прямо в ухо, и от его дыхания, перегарного и тяжёлого, Шэнь Цзю чуть не задохнулся.       Цю Цзяньло подошёл ближе. Вплотную. Так близко, что Шэнь Цзю видел каждую царапину на его лице, каждый след от своих ударов.       — Из-за тебя, паршивец, — голос его сочился ядом, — я лишился своей красоты. Из-за тебя я снова уезжаю за границу. В эту дыру, где нет ничего, кроме скуки и ненавистных учителей.       Он наклонился ещё ближе, почти касаясь губами уха Шэнь Цзю.       — Если бы ты был послушной тварью, если бы сидел тихо и не рыпался, — прошептал он, — может, того, что сейчас произойдёт, не случилось бы.       Шэнь Цзю не сразу понял смысл этих слов. Слова Цю Цзяньло долетали до его сознания сквозь шум в ушах, сквозь бешеный стук сердца, сквозь ту красную пелену, что застилала глаза. Он слышал их, но мозг отказывался принимать.       Но Цю Цзяньло не ждал, пока Шэнь Цзю осознает.       Старший брат немного отошёл — ровно настолько, чтобы младший мог видеть каждое его движение, но не мог помешать. Он взял книгу обеими руками. Медленно. С наслаждением. Смакуя каждое мгновение, каждую секунду этого священнодействия. Он смотрел на Шэнь Цзю — прямо в глаза, не отрываясь, ловя каждую эмоцию.       Сухой, рвущий звук прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. Как звук ломающейся последней надежды.       — Нет!       Шэнь Цзю дёрнулся в железной хватке слуги, рванулся так, что, казалось, мышцы сейчас порвутся, кости хрустнут — но его держали крепко, слишком крепко. Руки слуги впились в него ещё сильнее, сдавливая рёбра, не давая выдохнуть, рвануться, даже упасть.       — Не надо! Пожалуйста, Цю Цзяньло, ПОЖАЛУЙСТА!       Он никогда не умолял его. Даже когда боль была невыносимой, слёзы текли сами или хотелось умереть — Шэнь Цзю не просил. Но сейчас слова сами рвались наружу, срывались на крик.       Но Цю Цзяньло разрывал книгу снова и снова.       Каждый треск бумаги отдавался в груди глухой, пульсирующей болью. Клочки бумаги, словно мёртвые лепестки, падали на мокрый пол, смешиваясь с водой, с осколками разбитой жизни. Они кружились в воздухе, опускаясь на холодный пол, и каждый из них был частью чего-то, что уже никогда не собрать заново.       — Значит, пожалуйста? — Цю Цзяньло вновь подошёл к нему, сжимая в руках то, что ещё минуту назад было книгой, а теперь — просто горсть изорванной макулатуры. В его глазах плясали насмешливые, довольные огоньки. — Моли ещё, братец.       Шэнь Цзю готов был молить. Как угодно. Лишь бы сохранить то, что ещё можно было спасти.       В голове, сквозь шум крови, сквозь пульсирующую боль в висках, проносились обрывки мыслей — лихорадочные, бессвязные, отчаянные. Если он попросит достаточно хорошо, унизится достаточно низко. Покажет всю свою боль, слабость и готовность ползать на коленях — может, этот ублюдок сжалится? Может, отдаст эти жалкие обрывки?       Шэнь Цзю знал, что Цю Цзяньло не знает жалости. Но другого выхода просто не было.       Бумагу можно будет склеить. По кусочку, по страничке. Собрать заново. Как свою израненную душу. Если Шэнь Цзю успеет, пока клочки ещё не превратились в мокрую кашицу под ногами.       Он проглотил остатки гордости вместе с солёной слюной, с кровью из разбитой губы, с тошнотой, подступающей к горлу от одного только вида этой улыбки. Гордость была тяжёлой. Она царапала горло, не хотела проглатываться, застревала в пищеводе, вызывая рвотные позывы. Но Шэнь Цзю заставил себя. Сжал челюсти, сглотнул — и она ушла внутрь, оседая где-то в груди тяжёлым, холодным камнем.       — Пожалуйста, Цю-гэ, — голос дрожал, но он продолжал, глядя прямо в эти холодные глаза. — Мой любимый старший брат… я прошу тебя.       Цю Цзяньло довольно улыбнулся. Он свободной рукой слегка сдавил горло Шэнь Цзю — не до удушья, нет, а так, чтобы почувствовать, как под пальцами бьётся пульс чужой жизни. Ощутить эту хрупкую, трепетную ниточку, которую он в любой момент может оборвать.       Слёзы боли и ненависти скатывались по щекам Шэнь Цзю, падали на сжимающие горло пальцы, и этот жалкий, раздавленный вид неизменно доставлял старшему острое, почти сексуальное удовольствие.       Цю Цзяньло смотрел на него — на это разбитое лицо, на эти глаза, полные боли и бессильной ярости. И в этом взгляде, в этом зрелище чужого унижения, было что-то, что заставляло его кровь течь быстрее, а губы растягиваться в улыбке, от которой у любого нормального человека побежали бы мурашки по коже.       Повинуясь странному, извращённому порыву, Цю Цзяньло наклонился и провёл языком по солёной дорожке на щеке Шэнь Цзю.       Медленно и влажно. Язык скользнул от подбородка к скуле, собирая слёзы, впитывая их вкус. Цю Цзяньло закрыл глаза на мгновение, словно пробовал редкое вино, и удовлетворённо выдохнул.       Мелкая, отвратительная дрожь прокатилась по телу Шэнь Цзю, от макушки до самых пят. Эта дрожь была неконтролируемой — тело содрогалось так, будто через него пропустили электрический ток. Каждый сантиметр кожи кричал о том, что это невозможно вынести.       К горлу подкатила тошнота — такая сильная, что на мгновение потемнело в глазах, а мир вокруг поплыл мутными разводами.       Комната закружилась, стены поехали, пол ушёл из-под ног, и если бы слуга не держал его так крепко, Шэнь Цзю рухнул бы прямо на эти мокрые клочки бумаги, на остатки своей разорванной души.       — Умница, — прошептал Цю Цзяньло ему почти в ухо, и тёплое влажное дыхание обожгло холодную мокрую кожу. — Такой милый послушный братик.       Рвотный позыв снова скрутил желудок — резко и болезненно, до спазма в горле. Шэнь Цзю судорожно сглотнул, борясь с желанием вырваться, закричать, вцепиться зубами в эту самодовольную глотку и рвать, пока не останется ничего, кроме кровавого месива.       Но вместо этого он продолжал стоять. Смотрел на обрывки книги в руках мучителя. И ждал, когда это кончится и можно будет упасть на колени и собрать то, что осталось.       Цю Цзяньло развернулся. Поднял с пола ведро, из которого ещё капала вода. Поставил его прямо перед Шэнь Цзю. Затем медленно, с наслаждением наблюдая за расширяющимися от ужаса зелёными глазами, достал из кармана зажигалку.       Щёлк.       Маленький язычок пламени вырвался из металлического корпуса, дрожа в неподвижном воздухе комнаты. Свет от него заплясал на стенах, на лице Цю Цзяньло, делая его улыбку жуткой, более безумной.       — Нет…       Шэнь Цзю смотрел, как старший брат подносит огонь к первому клочку бумаги. Как края листа начинают темнеть, скручиваться, тлеть.       — Нет-нет-нет! — голос сорвался на тот самый крик, которого так долго добивался Цю Цзяньло. — Не делай этого! НЕ СМЕЙ! Пусти меня! ПУСТИ!       Он рванулся, забыв обо всём — о страхе, о боли, о том, что слуга держит его мёртвой хваткой.       — Пусти-и-и! — завыл Шэнь Цзю, и в этом вое не было ничего человеческого. Только животный, первобытный ужас. — ПОЖАЛУЙСТА!       А Цю Цзяньло улыбался. Сжигал по одному листочку, а пламя пожирало тот мир, в котором Шэнь Цзю был хоть немного счастлив.       Запах горелой бумаги ударил в нос всем присутствующим. Едкий, невыносимый, он въедался в ноздри, оседал на языке горькой, обугленной смертью. Дым поднимался к потолку, стелился по комнате, заползал в лёгкие, заставляя кашлять и задыхаться.       А вместе с дымом в груди Шэнь Цзю, в том самом месте, где ещё теплилось что-то живое, нежное, детское — умирало последнее. Каждый сгоревший клочок оставлял новую рану. Не на теле — там и так не осталось живого места. На сердце, где раны эти — теперь уже не заживут никогда.       Шэнь Цзю обмяк в чужих руках. Когда хватка слуги ослабла — то ли от брезгливости, то ли от равнодушия, — парень просто рухнул на колени. Даже не попытавшись удержать равновесие. Колени встретили холодный, мокрый пол с глухим, болезненным стуком, который должен был отозваться болью.       Шэнь Цзю вообще ничего не чувствовал. Ни холода воды, пропитавшей одежду насквозь. Ни тошноты, которая ещё недавно подступала к горлу от прикосновений Цю Цзяньло. Ничего.       Взгляд уткнулся в ведро, где ещё догорали последние куски страниц. Огонь жадно лизал бумагу — маленькими жадными язычками, превращая буквы в чёрный, шевелящийся пепел, слова — в ничто, историю — в прах. Красные искры взлетали вверх, гасли в холодном воздухе комнаты и падали обратно, смешиваясь с оставшейся грязной водой на дне.       Шэнь Цзю что-то говорили, но он не слышал.       Цю Цзяньло приказывал слуге, тыкал пальцем в сторону младшего брата, его губы шевелились, выбрасывая в пространство злые, колючие слова. Но звуки проходили сквозь парня. Шэнь Цзю даже не почувствовал, как по спине прошёлся кожаный кнут.       Короткий свист — и жгучая боль должна была взорваться под лопатками, выгнув его тело дугой, заставив кричать, биться в агонии. Но тело жило своей жизнью, отчуждённое от сознания. Душа же корчилась не от хлещущих ударов, а в пепле сожжённой книги, задыхалась в дыму, умирала с каждой испепелённой страницей.       Кровавые полосы проступили на бледной коже, разрывая тонкую ткань рубашки, но Шэнь Цзю не дрогнул. Он смотрел на ведро. В какой-то момент Шэнь Цзю потянулся к нему. Медленно. Неуклюже. Словно сломанная марионетка, у которой оборваны почти все нити.       Голыми руками, не чувствуя жара, он вытащил ещё тлеющие кусочки бумаги. Кожа зашипела. Повеяло палёным мясом. На пальцах вздулись красные волдыри, лопнули, орошаясь сукровицей.       Но боли не было. Была лишь пустота в груди. Зияющая. Холодная — как та ледяная вода, с которой начался этот кошмар.       Шэнь Цзю смотрел на обугленные клочки в своей руке. Чёрные, бесформенные, рассыпающиеся от малейшего прикосновения. От некогда живой тёплой книги осталась лишь горсть праха, просачивающаяся сквозь пальцы и падающая обратно в ведро.       И в бездне его сознания эхом отдавалась лишь одна, всепоглощающая мысль:       «Я предал её.»       Слёзы иссякли. Унесли с собой последнюю, крошечную искру надежды, что тлела в его груди всю жизнь. Шэнь Цзю молчал, сидя на коленях в холодной, как смерть, воде, стискивал в обожжённых, окровавленных руках прах своей души.       Он не услышал, как Цю Цзяньло покинул его комнату. Не заметил, как слуга, бросив презрительный плевок ему под ноги, удалился. Шэнь Цзю просто сидел, устремив взгляд в никуда, в зияющую пустоту того, что осталось.       А мир вокруг, равнодушный и безмолвный, продолжал своё течение.

***

      Шэнь Цзю с трудом ворошил обрывки воспоминаний о том, как покинул то место. Перед глазами вставали лишь рваные картины: горе приёмных родителей, оплакивающих погибшую надежду, своего единственного, горячо любимого сына.       Мать, чьё холёное, ледяное достоинство испарилось в одночасье, рыдала навзрыд. Отец же, с лицом, высеченным из камня, стоял у черного гроба, но побелевшие костяшки сжатых кулаков выдавали бурю, несшуюся внутри.       Вокруг суетилась толпа малознакомых лиц, словно статисты в дешевом спектакле, чья главная роль — разыграть скорбь, не чувствуя её.       Шэнь Цзю тогда наблюдал за ними из тени, равнодушный, как пустая могила. Ни злорадства, ни самодовольного удовлетворения, ни даже призрачного облегчения не коснулось его души.       Как он узнал позже из безликих сводок новостей, Цю Цзяньло угас страшно и необъяснимо.       Юноша, студент элитной зарубежной академии, строил грандиозные планы, писал домой полные оптимизма письма — и в одно непримечательное утро его тело нашли в спальне общежития. Совершенно иссушенным. Словно незримая, хищная сила, высосав из него саму суть жизни, оставила лишь оболочку: сморщенную, серую, чудовищно искаженную. Глаза запали, кожа обтянула кости — в этом обезображенном лице невозможно было узнать тот цветущий, надменный облик Цю Цзяньло, который ещё вчера бросал вызов самому миру.       Лишь багровое пятно, зловещим цветком смерти размером с ладонь, расцвело на груди мертвеца, единственное жуткое свидетельство нечеловеческого кошмара, оборвавшего его жизнь.       Причины этой противоестественной смерти так и остались погребены во мраке тайны. Ни щедрое золото, извлеченное из кошельков семьи Цю, ни блеск медицинских светил, ни даже нажим дипломатических нитей не смогли сдвинуть с мертвой точки это возмутительное дело.       Патологоанатомы разводили руками, побежденные перед непреодолимой загадкой: как человеческое тело могло превратиться в высохшую мумию, лишенную всякой влаги?       Полиция, загнав себя в тупик, опустила занавес расследования с удручающей, бессильной формулировкой: смерть от неизвестных причин.       Тем временем, пока стихали тщетные споры над безмолвным телом, семья Цю, увязнув в трясине скорби, не заметила, как из их дома испарился Шэнь Цзю. Они были слишком заняты своим горем — показным или настоящим, не важно, — чтобы обращать внимание на сироту, который больше не был нужен даже как ширма.       Парень просто не видел больше никакого смысла оставаться в этом месте. Раньше он не мог уйти — внимание Цю Цзяньло было ошейником, поводком, который не давал сделать и шагу. Но когда тот умер, Шэнь Цзю словно почувствовал, как невидимая цепь спала с его шеи, а чья-то незримая рука подтолкнула в спину со словами: иди, теперь можно.       Уход его был до смешного банален. Никакого побега по верёвкам из окна, никаких тайных ходов и подкопов. Шэнь Цзю просто собрал скудные пожитки, документы и крохи накопленных денег. А затем его хрупкий силуэт с небольшим чемоданом в руках растворился в утреннем тумане, словно призрак, который наконец обрёл покой.       Никто его не заметил. Никто не остановил. Никто даже не посмотрел в его сторону.       Даже когда после ухода прошло достаточно много времени, приёмные родители не дали о себе знать. Не позвонили. Не написали. Не попытались найти. Возможно, оно и было к лучшему — ведь первые шаги в этом новом, чужом мире оказались для Шэнь Цзю испытанием на прочность, а появление этих двоих, с их холодным равнодушием и давно забытой обязанностью «следить за ребёнком», могло окончательно сломать то хрупкое равновесие, на котором он держался.       Парень остался совсем один.       Найти кров и работу, будучи лишённым опыта и всякой поддержки. Цепляться за жизнь, когда каждый потраченный юань становился весомой гирей в чаше судьбы, перетягивая её всё глубже в пропасть.       Но Шэнь Цзю выстоял. Он заставил себя работать, терпеть, двигаться вперёд — даже когда тело, истощённое до предела, молило лишь о забвении. Даже когда ночь встречала его жуткими снами о личном аде в приёмной семье. Словно Шэнь Цзю всё ещё лежал на холодном полу в той самой каморке. Словно он по-прежнему прислушивался к шагам за дверью, затаив дыхание, сжимаясь в комок в ожидании нового удара. Словно время не двигалось вперёд, а застыло в той проклятой точке, где каждый шорох обещал боль, а каждая минута тишины была лишь затишьем перед бурей.       Шэнь Цзю просыпался с криками. Сжимал простыни так, что ногти впивались в ладони. Смотрел в потолок своей квартиры и не понимал — где он? Реальность ли это или очередная ловушка его собственного сознания?       Только с первыми лучами рассвета, парень мог прийти в себя от дурных кошмаров, заставляя себя идти на работу.       Вначале Шэнь Цзю, облачённый в униформу официанта, вынужденно источал фальшивые улыбки тем, кто вызывал в его душе лишь глухое отторжение. Затем — рвал спину, таская непосильные тяжести, стирая руки в кровь.       По ночам он перевязывал ладони, зажимая зубами конец бинта, и думал о том, что эта боль — его. Настоящая. Не та, что ему причинили насильно, а та, что он выбрал сам.       А после, проклиная непогоду, носился по городу курьером, отчаянно пытаясь заработать жалкую сотню. Промокал до нитки, замерзал на остановках, терял чувство в ногах, но не останавливался. Потому что если остановится сейчас — не сможет начать снова.       Шэнь Цзю цеплялся за любую возможность, за всё, что было ему по силам. Он хватался за каждую работу и не отпускал, пока не выжимал из неё всё до последней капли.       И вот, после лет титанического труда, бессонных ночей и бесчисленных отказов, подобно зверю, вырвавшему себе место под солнцем, он, казалось, обрел достойное дело.       Его призвали в прославленное учебное заведение Хуаньхуа, сулящее не только щедрое вознаграждение, но и надёжность с почётом.       Но где же таилась беда, когда, казалось, настали воистину светлые дни? Быть может, в том, что весь коллектив, словно многоголовая гидра, с первого дня возненавидел Шэнь Цзю? Давал ли он повод для этого?       Нет. Коллеги просто не понимали Шэнь Цзю. В их глазах он был замкнутым, отчужденным, держащим дистанцию, не стремящимся к сближению.       Недопонимание, как это часто бывает, порождало неприязнь, а та, в свою очередь, — травлю.       Но не все были настроены враждебно. Были и те, кому Шэнь Цзю был безразличен. Они не подливали масла в огонь, не плели интриг. Просто существовали рядом, храня безмолвный, холодный нейтралитет. Кивали при встрече, обменивались редкими, дежурными фразами, но не пытались проникнуть в его внутренний мир.       Шэнь Цзю ценил это. Молчаливо, по-своему. Он даже запечатлевал в памяти лица и имена тех, кто не смотрел на него с презрением или жалостью.       А вот остальные продолжали испытывать его ангельское терпение.       Каждый новый день приносил очередное испытание — кто-то пытался переложить на него свою работу, кто-то закинуть удочку в надежде на бесплатную помощь, кто-то просто хотел посмотреть, как этот «ледяной» выйдет из себя.       Примером такого отношения был случай, когда в преподавательской разразился небольшой скандал.       — Шэнь Цзю, ты должен был проверить мои работы! — накинулась на него одна из преподавательниц, полнотелая женщина лет сорока с вечно недовольным выражением лица. — Я же тебя просила!       Шэнь Цзю даже не удостоил её взглядом, продолжая углублённо заниматься своими бумагами. Ручка в его пальцах выводила ровные, каллиграфические штрихи — навык, отточенный годами, когда любая ошибка в иероглифе грозила нежелательными последствиями. Он не специально игнорировал коллегу — просто работа требовала внимания, а Ли Фан не была той, кто мог это внимание нарушить.       — Нет, — тихо произнёс он, не отрываясь от дела. — Ты не просила. Ты просто положила стопку своих работ поверх моих и бросила: «Ох, как много». Я не телепат, чтобы угадывать твои намёки.       Его голос звучал ровно, лишённый всякого раздражения или издевки, лишь констатируя факт.       Но для Ли Фан, привыкшей к подобострастным кивкам, эти слова прозвучали как звонкая пощёчина. Как будто этот молчаливый, вечно погружённый в себя мужчина вдруг посмел заявить, что она — никто.       — Да как ты смеешь так разговаривать со старшими?!       — А при чём здесь возраст? — наконец поднял взгляд Шэнь Цзю.       В его глазах не было и следа агрессии — лишь усталость и лёгкое недоумение. Он действительно не понимал, почему его отказ делать чужую работу так её разозлил.       — Ты хочешь, чтобы я сделал твою работу? Тогда заплати за неё.       — Что прости?! — лицо женщины побагровело от злости и шока. Она явно не ожидала такого поворота.       — Заплати мне деньгами за твою работу, и только тогда я её сделаю. И, кстати, в зависимости от объёма — соответствующая плата. — Шэнь Цзю специально говорил так, чтобы эта глупая Ли Фан наконец отстала от него.       Он знал, что она не согласится. Ли Фан и не должна была соглашаться. Ему просто нужно было, чтобы она ушла.       Женщина открыла рот, чтобы высказать ещё что-то, но, не найдя слов, вылетела из преподавательской, с силой хлопнув дверью. Звук удара разнёсся по комнате, заставив кого-то вздрогнуть.       В наступившей тишине кто-то из коллег нервно хмыкнул. А пожилой мужчина, сидевший в углу и известный всем как преподаватель Чжан, только покачал головой и вернулся к своим записям. Он был из тех, кто предпочитал не вмешиваться в чужие разборки. Шэнь Цзю был ему за это благодарен.       Он надеялся, что подобных ситуаций больше не будет, что коллеги наконец поймут: лезть к нему с подобными просьбами — пустая затея.       Но, как известно, дураки встречаются везде. И не по одному.       В другой раз, после инцидента с Ли Фан, к Шэнь Цзю подкатился молодой коллега, Ван Вэй — вечно улыбчивый, скользкий тип, который искренне считал, что мир ему должен, потому что он «душа компании».       На перемене мужчина подсел к Шэнь Цзю, с грохотом придвинув стул, положил ногу на ногу и откинулся на спинку. С видом человека, делающего одолжение одним своим присутствием, он с наигранной непринуждённостью, даже не поздоровавшись, спросил:       — Шэнь Цзю, слушай, у тебя же сегодня всего две пары? А у меня четыре. Может, поменяемся? Я твои проведу, а ты мои.       В его голосе звучала уверенность, что отказ невозможен. Ван Вэй привык, что ему уступают, привык, что его обаяние работает безотказно.       Но Шэнь Цзю был невосприимчив к обаянию. Как и ко многому другому. К лести, к уговорам, к давлению — всему тому, что обычно действует на людей.       Он немного отодвинулся, восстанавливая дистанцию, которую нахальный коллега посмел нарушить. Личное пространство Шэнь Цзю было неприкосновенно, и любое вторжение вызывало у него глухое раздражение.       — Зачем мне это делать? — Шэнь Цзю даже не дал ему договорить. Голос его был ровным, почти скучающим — таким тоном говорят с назойливым продавцом, который никак не поймёт, что тебе ничего не нужно. — У тебя больше нагрузки, а я не собираюсь работать за тебя бесплатно.       Ван Вэй скривился, как от кислого лимона. Его самоуверенная улыбка сползла, лицо вытянулось, уступив место обиде и плохо скрываемому раздражению.       — Ну ты и жлоб! По-человечески же прошу!       — По-человечески — это когда ты просишь и готов предложить что-то выгодное взамен, — отрезал Шэнь Цзю. — А ты просто хочешь переложить на меня свою работу. Это не по-человечески. Это по-хамски.       Слова прозвучали спокойно, без тени эмоций — простая констатация факта. И в этой спокойной, почти будничной интонации было что-то такое, от чего Ван Вэй почувствовал себя маленьким и неловким.       — И ещё, — добавил Шэнь Цзю, даже не поднимая головы, — раз не можешь справиться со своей работой, советую не задерживаться тут и искать другое место, где будут потакать твоим хотелкам.       Он усмехнулся под конец фразы — коротко, беззлобно, но в этой усмешке было что-то от уставшего человека, который смотрит на капризного ребёнка.       Ван Вэй обиженно фыркнул, пробормотал что-то о «нелюдимом выскочке» и ушёл, громко хлопнув дверью.       «Зачем берут таких людей на работу? Вроде престижное место, а тут такой сброд. Отвратительно.»       Мысли текли привычным, усталым руслом. Шэнь Цзю уже собирался вернуться к своим бумагам, когда краем глаза заметил движение.       Профессор Чжан, сидевший неподалёку в своём привычном углу, чуть заметно кивнул ему. Кивок был коротким, почти незаметным. Одобрительным — что ли. Или просто случайным жестом уставшего человека.       Шэнь Цзю не придал этому особого значения. Ему просто хотелось продолжить свою работу без посторонних взглядов и слов, что оставляют неприятные чувства после себя. Мужчина желал небольшого спокойствия и стабильности. Тишины, в которой никто не лезет в душу, не задаёт вопросов, не ждёт от него улыбок и благодарностей. Он хотел просто быть — и делать своё дело.       Но тишина, как оказалось, была обманчива. Да и не то это было место, чтобы её обрести.

***

      В один самый обычный день к Шэнь Цзю подошла молодая коллега с лёгкой улыбкой на лице.       — Шэнь Цзю, пойдёшь с нами на обед? — спросила Линь Юй.       Девушка была из тех, кто искренне не понимал, почему человек может не хотеть общаться. В её щенячьих глазах светилось искреннее желание «вытащить этого странного мужчину в люди».       За её спиной уже ждали другие коллеги — кто-то с любопытством, кто-то с лёгкой насмешкой, кто-то с надеждой увидеть очередную неудачную попытку пробить броню Шэнь Цзю.       Шэнь Цзю почувствовал на себе сразу шесть взглядов. Шесть пар глаз, каждая со своим выражением, но объединённых одним — они ждали его реакции, как зрители в театре ждут выхода актёра на сцену. Ему стало противно. Не от них — от самого спектакля, в котором он никогда не просил участвовать.       — Нет, — ответил он, даже не взглянув на неё. Голос был ровным, спокойным, лишённым всякого интереса.       — Но почему?       — Я ем один, — сухо произнёс Шэнь Цзю. — Мне так комфортнее.       В его голосе не было ни вызова, ни желания обидеть. Просто констатация факта. Он действительно чувствовал себя комфортнее в одиночестве.       Обед для него никогда не был социальным ритуалом. Обед был просто необходимостью — топливом, которое нужно залить в машину, чтобы она поехала дальше.       Возможно, такой ответ прозвучал слишком грубо для такой нежной и весёлой коллеги. Линь Юй переменилась в лице, сдерживая кучу вопросов, что терзали её долгое время. Она хотела спросить: почему он всегда один? Почему отталкивает всех, кто пытается приблизиться?       И всё же один вопрос вырвался наружу.       — Ты вообще человек?       Она сказала это не со злостью — скорее с искренним недоумением, смешанным с обидой. В её голосе было даже что-то детское — обида на то, что её доброту отвергли, не поняв и даже не оценив.       В преподавательской повисла тишина. Та самая тишина, когда все внутри замирают, боясь пропустить развязку. Шэнь Цзю кожей чувствовал, как напряглись коллеги за спиной Линь Юй. Кто-то задержал дыхание. Кто-то, наоборот, сделал слишком громкий вдох. Ему показалось, что он слышит, как бьются их сердца — часто, взволнованно, предвкушая скандал.       Шэнь Цзю наконец посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого Линь Юй стало не по себе. Ей почудилось, что она заглянула в колодец, на дне которого не было воды — только чернота и тишина. В этом взгляде было что-то, чего она не могла понять, но что заставило её внутренне сжаться, словно инстинкт шептал: опасность, отойди, не трогай.       — А ты уверена, что хочешь знать ответ на этот вопрос?       Его голос упал почти до шёпота. Не угрожающего — просто очень тихого, очень спокойного. Но в этой тишине каждое слово падало, как камень в стоячую воду, расходясь кругами по напряжённому воздуху.       Линь Юй попятилась, потом развернулась и почти выбежала из преподавательской, на ходу бормоча что-то о том, что её ждут.       За спиной девушки кто-то из коллег усмехнулся — коротко, нервно, скорее чтобы разрядить обстановку. Кто-то покачал головой — привычное зрелище, очередная попытка растопить лёд, закончившаяся ничем. Но Шэнь Цзю заметил, как двое преподавателей переглянулись и быстро отвели взгляды, когда он посмотрел в их сторону. Одна женщина — пожилая, из тех, кто работает здесь со дня основания — даже чуть заметно отодвинулась вместе со своим стулом, будто холод, исходивший от Шэнь Цзю, был физически ощутим.       «Я ведь ничего такого страшного ей не сказал и не сделал. Так почему у меня такое чувство, что я её напугал своим вопросом?»       Люди всегда реагировали так, словно Шэнь Цзю сказал что-то, чего не должен был. Словно сама его суть — тихая, пустая, выжженная — заставляла их инстинктивно отступать.       Шэнь Цзю пожал плечами и снова опустил взгляд на бумаги. В конце концов, это была не его проблема. Если людям не нравится, как он говорит или как смотрит, — он не собирался меняться ради них.       После этого случая Линь Юй больше никогда не приглашала его на обеды. Но при встречах всё равно здоровалась — коротко, вежливо, без прежнего энтузиазма, стараясь не смотреть в глаза дольше одной секунды.

***

      Можно было подумать, что такие случаи — досадная неприятность, которая может случиться от силы пару раз в жизни. Но в Хуаньхуа они стали привычным, почти ежедневным явлением.       Именно из-за людей, которые с самого начала невзлюбили Шэнь Цзю, по университету поползли слухи — липкие; въедливые, как табачный дым, — о «странном преподавателе». Сплетни перетекали из преподавательской в студенческие аудитории, обрастая новыми подробностями, превращаясь в легенды.       Кто-то рассказывал, что Шэнь Цзю никогда не улыбается. Другие — что он живёт в пустой квартире без мебели, потому что боится к ней прикасаться. Третьи — что он вообще не человек, а робот, присланный мучить студентов.       Сам же Шэнь Цзю плевать хотел на чужое мнение и слухи. Он пришёл в Хуаньхуа работать, а не дружить. Мужчина выгрыз это место зубами, заплатил за него годами голода, боли и одиночества. И теперь, когда наконец-то оказался здесь, он не собирался разменивать себя на пустые улыбки, фальшивые разговоры и попытки вписаться в чужую компанию.       Однако и сам он не оставался в стороне, отвечая коллегам той же монетой за их издевки. Пару раз Шэнь Цзю, играючи, добивался увольнения особо «доброжелательных» сотрудников, умело выставляя напоказ их собственную некомпетентность. Не передать словами его триумфальной гордости и злорадного веселья, когда он видел их разъяренные лица и чувствовал их полное бессилие хоть как-то ему возразить.       Он не искал конфликтов, но если конфликт находил его сам, Шэнь Цзю умел за себя постоять.       Можно было бы подумать: если ему так невыносимо здесь, почему бы просто не уйти на другую работу, где не будет этой травли?       Но мужчина не мог покинуть это место, словно его судьба заключалась в том, чтобы оставаться и терпеть.       И, если говорить честно, Шэнь Цзю не любили и студенты. За спиной они осыпали его оскорблениями, придумывая обидные прозвища — «мумия», «ледяной», «Шэнь-терминатор» — и жаловались друг другу на «этого монстра», который нарушает их беззаботное существование.       А он лишь продолжал делать своё дело — учить. Объяснял материал доходчиво, требовал знаний, не терпя халтуры. Студент, не освоивший программу, получал по заслугам — соответствующую оценку. Ни больше, ни меньше.       Шэнь Цзю был справедлив. Возможно, слишком справедлив для места, где все привыкли к снисходительности. И эта его справедливость делала его врагом в глазах тех, кто не стремился к знаниям, а лишь мечтал заполучить заветный диплом.       Он был врагом для студентов. Удобным, понятным, идеальным врагом, на которого можно было свалить все свои неудачи.       — Какой же этот преподаватель Шэнь мудак! — возмущался первокурсник в коридоре, размахивая зачёткой. — Поставил мне неуд за то, что я, видите ли, не полностью ответил на его вопросы! А я почти всё сказал!       — Соглашусь, — подхватил его друг. — Он мне тоже за доклад неуд влепил! Сказал, что такой, как я, не мог его написать! Сука! Я ведь столько денег отдал, чтобы мне его сделали, и всё зря! Да пошёл этот ублюдок нахуй! У него, походу, никто хороших оценок не получал!       — Ну, не знаю, — пожала плечами девушка в очках, поправляя оправу. — Мне он хорошую оценку за реферат поставил. Но со словами, что я могла бы и лучше постараться. Вроде приятно, но осадочек неприятный остался. Как будто он даже когда хвалит — всё равно тебя оценивает.       — Может, Шэнь Цзю такой ублюдок из-за того, что ни с кем не трахался давно? — вмешался четвёртый парень, с сальной ухмылкой. Он говорил громко, нарочито развязно, чтобы произвести впечатление на девушку. — И не смотрите на меня так! Он словно ждёт, кто ему себя предложит. Весь из себя такой недотрога — ни с кем не общается, ни на кого не смотрит… Может, ему просто не хватает хорошего секса? С какой-нибудь горячей девушкой? Или с парнем?       — А прикиньте, что если так и есть? — глаза компании загорелись, ухмылки стали шире. — Представьте его рожу, если к нему кто-нибудь подкатит? Шэнь Цзю же просто лопнет от злости!       Студенты залились смехом — громким, раскатистым, полным той дерзкой уверенности, что дарит юность и ощущение вседозволенности. Их хохот, словно вихрь, прокатился по пустому коридору, ударяясь о стены и возвращаясь эхом, приумноженным, будто невидимый демон вторил им. Первокурсникам было легко и весело. Они и понятия не имели, что в конце коридора, за поворотом, застыл тот, о ком так беззаботно сплетничали.       Шэнь Цзю услышал. Случайно. Как раз шёл мимо после лекции, услышал своё имя, остановился. И стал запоминать — каждый голос, что нелицеприятно коснулся его. Слух у него был острый, словно лезвие, а память — цепкая, как у хищника.       На следующий день эти молодые люди были не в себе от полученных «неудов» по его предмету. Шэнь Цзю ничего не придумывал, не подтасовывал. Он просто задал им на занятии именно те вопросы, на которые они должны были знать ответы. И они не знали. А он поставил честную и заслуженную оценку.       Теперь уже Шэнь Цзю было весело, чем им. Совсем чуть-чуть — настолько, насколько вообще могло быть весело человеку с его прошлым. Но этого хватало, чтобы на губах мелькнула едва заметная, кривая усмешка, когда он вписывал очередной «неуд» в зачётку.       И никакие жалобы декану не помогали — Шэнь Цзю всегда мог доказать, что оценка справедлива, а студенты просто не выучили материал. Всё было прозрачно и по правилам.       И декан Лао Гунчжу — пожилой мужчина с вечно усталым лицом человека, который слишком много видел и слишком мало мог изменить — вынужден был признать: Шэнь Цзю делает свою работу безупречно.       Но эта работа казалась единственным, что у него получалось.

***

      Девушка появилась в жизни Шэнь Цзю случайно. Или, может быть, не случайно — кто теперь разберёт?       Её звали Чэнь Мэй, она работала в библиотеке университета, в том самом тихом, пыльном зале, где он иногда задерживался допоздна, готовясь к лекциям.       Впервые Шэнь Цзю заметил её, когда она поправляла книги на верхней полке. Девушка стояла на стремянке, чуть покачиваясь, вытянув руку к корешкам, которые никак не хотели становиться ровно.       Солнечный свет падал из окна, и её волосы — каштановые, мягкие — отливали золотом. Она улыбнулась, когда наконец справилась.       Шэнь Цзю почувствовал, как где-то в груди ёкнуло что-то, что он считал давно умершим.       Чэнь Мэй была красивой. Не той броской, кричащей красотой, а тихой, уютной. В её улыбке было что-то тёплое, что-то такое, от чего хотелось остаться в этом пыльном зале подольше, просто чтобы смотреть на неё.       Шэнь Цзю возвращался в библиотеку снова и снова. Находил разные предлоги: нужно было проверить старые издания, найти источник для статьи, просто поработать в тишине.       Он садился в дальний угол, доставал бумаги и исподтишка наблюдал за ней. Как она расставляет книги, как разговаривает со студентами, как поправляет очки, когда устают глаза.       Девушка казалась ему… живой. Настоящей. Той, кто не будет смотреть сквозь него. Той, кто, может быть, сможет увидеть в нём не «странного преподавателя», а просто человека.       Шэнь Цзю собирался с духом три недели. Он репетировал перед зеркалом в пустой квартире, и его отражение смотрело на него с той же холодной отстранённостью, что и всё вокруг. Мужчина убеждал себя, что ничего не случится, если просто подойдёт. Что он, в конце концов, не монстр и не прокажённый. Просто человек, который хочет поговорить.       Шэнь Цзю надеялся, что всё будет хорошо. Что он в силах изменить свою унылую и скучную жизнь за обычной, спокойной беседой. С Чэнь Мэй — той, кто будет говорить с ним без страха или неприязни в глазах. Шэнь Цзю был уверен, что с помощью знаний, почерпнутых из сотен прочитанных книг, сможет показаться нормальным. Обычным человеком, который умеет поддерживать разговор, шутить в нужных местах и не переступать невидимых границ.       Он решился подойти к ней в пятницу вечером.       Библиотека пустела, студенты разошлись, и Чэнь Мэй сидела за стойкой, перебирая карточки. Её волосы были собраны в низкий хвост, на носу — очки в тонкой оправе, и она казалась такой спокойной, такой умиротворённой, что Шэнь Цзю на мгновение показалось, что она — это сама тишина, воплощённая в человеческом облике. Та тишина, которую он так любил — не давящая, не враждебная, а тёплая и принимающая.       Он замер на секунду, любуясь этим зрелищем, а потом сделал шаг вперёд.       — Добрый вечер, — голос его прозвучал ровно, спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле.       Чэнь Мэй подняла голову. Посмотрела на него. В её глазах на секунду мелькнуло что-то — удивление, — но почти сразу погасло, сменившись вежливым, профессиональным вниманием.       — Добрый вечер. Вам что-то нужно?       Шэнь Цзю не спешил с главным. Он понимал, что врываться с предложением с порога — верный способ спугнуть.       — Я просто зашёл за книгой, — сказал он, садясь на свободный стул напротив. Врал, конечно, но голос звучал убедительно. — Работа в последнее время выматывает. Думал, может, удастся переключиться на что-то другое. Вы посоветуете что-нибудь? Не слишком сложное, но чтобы затягивало.       Чэнь Мэй чуть расслабила плечи. Просьба о совете была безопасной, привычной.       — Зависит от того, что вы любите, — ответила она, откладывая карточки в сторону. — Фантастика? Классика? Или что-то более… философское?       — Философское, пожалуй, слишком похоже на работу, — усмехнулся Шэнь Цзю. — А что вы сами читаете, когда устаёте? Без права на критику, просто как вариант.       — Я? — она удивилась вопросу, но улыбнулась. — Детективы. Глупые, с предсказуемым концом, где всё равно кто убийца. Они помогают отключить голову.       — Звучит как план, — кивнул Шэнь Цзю. — Посоветуете пару авторов?       Разговор потёк, то наполняясь, то истощаясь, как прилив и отлив. Они начали с книг, перешли к работе — как она оказалась в библиотеке, нравится ли ей вечерняя тишина, не тяготит ли однообразие. Чэнь Мэй постепенно оттаивала. Её ответы становились длиннее, паузы — короче. Она даже пару раз рассмеялась — тихо, прикрывая рот ладонью, будто боялась спугнуть тишину читального зала.       Шэнь Цзю ждал. Наблюдал, как опускаются её плечи, как выравнивается дыхание. Она расслабилась. И тогда, когда разговор сам собой иссяк, он решился.       — Слушайте, — начал он, стараясь говорить мягко, без напора. — Я понимаю, что это может прозвучать неожиданно, но… вы не хотите как-нибудь поужинать вместе? В субботу вечером, если вы свободны.       Чэнь Мэй замерла. Её пальцы застыли на карточках, и на лице застыло выражение, которое он уже научился распознавать — смесь неловкости, страха и желания отказать, не обидев.       — Я… — она опустила взгляд на карточки, словно они могли её спасти. Улыбка на её лице дрогнула. — Это неожиданно. Я не думаю, что…       — Вы можете отказать, — перебил Шэнь Цзю мягко, без тени давления. — Я не хочу ставить вас в неловкое положение. Просто подумал, что стоит попробовать.       Чэнь Мэй подняла глаза. В них было облегчение — от того, что он сам дал ей выход. И что-то ещё, похожее на сочувствие.       — Простите, у меня действительно много работы. И потом… — она запнулась, подбирая слова. — Мы с вами почти не знакомы. Я не хочу вас обидеть, но…       — Всё в порядке, — он кивнул, принимая поражение. — Не стоит извиняться. Я понимаю. Извините, что отвлёк, — сказал он и, развернувшись, вышел из библиотеки.       Он шёл по коридору, спускался по лестнице, вышел на улицу — и только там, под холодным ветром, позволил себе остановиться.       Мысли сменялись одна за другой, лихорадочно перебирая варианты, словно он решал сложную задачу, от которой зависела его жизнь. Шэнь Цзю прокручивал случившееся снова и снова, пытаясь понять, где допустил ошибку, на каком слове, на каком жесте, в каком взгляде. Сердце болезненно ныло от осознания: девушка, которая ему понравилась, испугалась его.       «Ничего не изменилось. Даже на личном фронте всё было паршиво.»       Шэнь Цзю не понимал, что с ним не так.       Он был не уродлив — скорее наоборот, годы превратили его в привлекательного молодого мужчину. Тонкие, точеные черты лица, бледная, почти фарфоровая кожа, пронзительные зелёные глаза, в которых застыла острота ума и ясность. Высокий, стройный, с идеальной осанкой человека, который привык держать спину прямой, даже когда внутри всё разрывается от боли.       Он был умён. Образован. Обеспечен. Имел хорошую работу в престижном месте.       Но едва кто-то осмеливался приблизиться к нему ближе чем на шаг, как людей охватывала нервозность. Взгляды их скользили в сторону, тела съёживались, словно от внезапного мороза. Они искали любой предлог, чтобы сбежать, лишь бы не оставаться в его поле зрения. Словно он был прокажённым, носившим на себе клеймо отверженности.       Шэнь Цзю существовал будто без цели, окутанный серой пеленой будней: дом — работа, работа — дом.       Его пустая квартира встречала тишиной, где не горел свет в окнах, не витал аромат готовящейся еды, не звучали чужие голоса. Лишь он сам и стены, давно ставшие его единственными, молчаливыми собеседниками. И это одиночество давило на него сильнее, чем что-либо. Оно было тяжёлым, вязким, как густая смола, из которой не вырваться.       У Шэнь Цзю возникала идея завести питомца, чтобы хоть как-то раскрасить свою жизнь, но она не смогла реализоваться. Во-первых, уход за живым существом был ему неведом. Его никто не учил нежности, заботе, теплу. Во-вторых… животные сами сторонились его.       Однажды Шэнь подошёл к бездомному котёнку во дворе. Тот лишь взглянул на него, зашипел и молниеносно скрылся, поджав хвост. Словно котёнок чувствовал и видел ту пустоту, ту глубокую боль, что копились в душе Шэнь Цзю годами, въелись в каждую клеточку его тела и пропитали сам воздух вокруг него.       Конечно, мужчина попытался подружиться и с другими животными, но те либо прятались, либо пытались защититься.       О домашних растениях Шэнь Цзю желал вообще не вспоминать. Как только он приносил домой какой-нибудь цветок, тот на следующий день сразу засыхал без причины.       Даже природа не хотела, чтобы он имел с ней дело. Словно сама жизнь отвергала его прикосновения.       Если бы можно было заключить всю суть Шэнь Цзю в одно слово, то это было бы — несчастный. Как король из той самой сказки, что в одиночестве переживал свои худшие годы до встречи с доброй феей. Тот тоже был одинок, страдал, утратил веру в лучшее.       Вот только чудес не бывает. В этом Шэнь Цзю был абсолютно уверен. Он не найдёт той самой вороны, что в итоге окажется феей. Не встретит своего сказочного существа, которое будет любить его так, как та любила короля.       Не будет счастлив. Никогда, как бы сильно ни старался.       Шэнь Цзю смирился с мыслью, что так и проживёт свою жизнь. Без любви, без друзей, без семьи. С работой, которая не приносила боли, но и радости — тоже. Он научился существовать в этой пустоте, подобно рыбе, приспособившейся к жизни в мутной воде.       Но судьба решила сыграть с ним очередную злую шутку — и подкинула того, кто так просто не отпустит.

***

      В один ничем не примечательный, пасмурный день мужчина получил новую группу первокурсников.       Шэнь Цзю вошёл в аудиторию, поставил сумку на стол, разложил бумаги и принялся изучать новую группу. У студентов были любопытные, полные мечтаний глаза, которые смотрели на него с ожиданием: кто с интересом, кто с привычной для молодёжи ленцой, кто с едва скрываемым страхом перед незнакомым предметом.       Лекцию по философии Шэнь Цзю вёл как обычно. Говорил. Объяснял. Задавал вопросы. Кто-то даже старался отвечать правильно — это не могло не радовать, хотя он давно разучился показывать свои истинные чувства.       Шэнь Цзю кивал, ставил плюсы в журнале, переходил к следующему вопросу.       Всё шло своим чередом. Но среди студентов оказался один парень, который смотрел на него как-то… странно и неприятно. Этот взгляд — тяжёлый, пристальный, полный непонятного, почти пугающего восхищения — буквально прожигал Шэнь Цзю насквозь.       Словно юноша видел в нём не человека, а нечто иное. Что-то, чего Шэнь Цзю не мог понять, но что заставляло его внутренне сжиматься каждый раз, когда этот взгляд касался его. Словно на границе сознания вспыхивал красный сигнал тревоги: опасность. Опасность. Опасность.       И появилось странное, неправильное чувство — словно произошло то, чего не должно было случиться.       Во время лекции Шэнь Цзю узнал, что парня звали Ло Бинхэ.       Юноша учился просто превосходно и мгновенно стал любимчиком всех преподавателей — и не только из-за знаний. В нём чувствовалась какая-то магнетическая харизма, уверенность, умение расположить к себе. Ко всему прочему, Ло Бинхэ обладал непозволительно красивой внешностью: глядя на него, любой парень засомневался бы в своей ориентации, а девушки запросто забывали о своих молодых людях и плелись хвостиком за новым студентом.       Из долетавших до Шэнь Цзю слухов следовало, что юноша происходил из богатой и влиятельной семьи, но поступил на бюджет собственными усилиями. Настоящий принц, решивший построить свой мир с нуля.       Даже на лекциях Ло Бинхэ вёл себя безупречно. Отвечал на вопросы развёрнуто и безошибочно. Цитировал Шэнь Цзю почти дословно — будто каждое слово преподавателя вбивалось в память с нарочитой точностью, чтобы затем воспроизвести его же интонацию.       Шэнь Цзю не мог не признать: парень был умён. Талантлив. Упорен.       Всё могло бы оставаться в рамках приличий, если бы после занятий Ло Бинхэ не начал задерживаться.       — Преподаватель Шэнь, — подходил Ло Бинхэ с ангельской улыбкой, — позволите задать вам пару вопросов? Не по учёбе, а так… сугубо личные?       — Нет, — отрезал Шэнь Цзю, не поднимая взгляда от бумаг.       — Какой чай вы предпочитаете? — продолжил Ло Бинхэ, словно не замечая отказа. — Мне кажется, вы из ценителей зелёного. С жасмином, не так ли?       — Не твоё дело.       — А какая музыка вам близка? Классика? Или, быть может… — парень изобразил задумчивость, — что-то из новомодного?       — Ло Бинхэ, — голос Шэнь Цзю сочился ледяным холодом. Парень резко замер — с удивлением и даже волнением глядя на него. — Не находишь, что твои вопросы пересекают границы дозволенного?       — Ох, простите, — студент мгновенно принимал виноватый вид, опускал свои обсидиановые глаза, но уголки губ предательски изгибались в едва заметной усмешке. — Я просто хочу узнать вас поближе. Вы ведь такой… интересный человек.       — Я твой преподаватель. И не обязан потакать твоему любопытству.       — Но почему? — Ло Бинхэ поднял глаза, и в их глубине плескалась такая невинная, такая детская обида, что любой другой на месте Шэнь Цзю, пожалуй, сдался бы. — Я же всего лишь хочу стать вашим другом…       — А я не желаю с тобой дружить. Уходи.       Как бы сильно ни хотел Шэнь Цзю, чтобы тот ушёл, Ло Бинхэ не уходил. Он возвращался вновь и вновь. Ежедневно. После каждой пары. С новыми вопросами, с новыми попытками сократить дистанцию, с новыми порциями того самого взгляда — тяжёлого, липкого, исполненного восхищения и странного, почти пугающего волнения.       Шэнь Цзю пытался мирными способами отвадить назойливого студента. Но Ло Бинхэ игнорировал все попытки.       Тогда, не выдержав, Шэнь Цзю — словно искусный тиран, решивший избавиться от непокорного — начал свою игру. Он методично заваливал Ло Бинхэ на занятиях, терзал каверзными вопросами, словно надеясь сломать. Оценки за безупречно выполненные работы безжалостно занижались, а за малейшую, даже воображаемую провинность Ло Бинхэ выгонял с лекций.       Шэнь Цзю действовал хладнокровно, расчётливо — как сапёр, который знает, что любая ошибка может стоить жизни.       Студент отвечал снисходительным молчанием, его лицо оставалось непроницаемой маской невинности. Но Шэнь Цзю видел сквозь эту тонкую завесу наигранности. Видел ту искру в глубине обсидиановых глаз — не гнев, нет. Что-то другое. Что-то, от чего у него самого внутри холодело. Он видел испорченную душу, жаждущую недозволенного, голодную, что лишь притворяется сытой.       С каждым днём этой борьбы здоровье Шэнь Цзю стремительно ухудшалось.       Кошмары прошлого вдруг снова начали приходить во снах, а по утрам он чувствовал фантомные боли по всему телу. Хотя никаких ран не было. Даже те, что он получил тогда, не оставили на его теле ни следа, хотя шрамы должны были остаться на всю жизнь.       Возможно, тело само решило избавить хозяина от прошлого, не оставив на нём и следа. Но из-за кошмаров Шэнь Цзю становился нервным, уставшим. Под глазами залегли тени, лицо приобрело болезненный вид. И только при встрече с Ло Бинхэ в нём просыпалась неожиданная, неконтролируемая злость и ярость.       Шэнь Цзю казалось, что студент только рад его болезненному виду. Во время их перепалок Ло Бинхэ постоянно пытался коснуться преподавателя философии: то якобы случайно дотронется до длинных волос Шэнь Цзю, то попытается взять за руку.       Мужчина становился ещё злее — ему было омерзительно и противно, когда его касался Ло Бинхэ. Тело моментально покрывалось дрожью, а взгляд становился поистине убийственным.       За такие выходки Шэнь Цзю стал называть парня Зверёнышем. Ведь тот действительно вёл себя как изголодавшийся зверь.       Окружающие не могли понять этой бездны их неприязни. Коллеги и другие студенты пытались призвать Шэнь Цзю к разуму, к справедливости, но тот оставался непреклонен — словно высеченный из камня.       Он лишь надеялся, что этот Зверь рано или поздно отсюда вырвется и они больше никогда не встретятся. А пока они будут играть в эти недоигры.       Но, как оказалось, чаша терпения Ло Бинхэ была уже переполнена. Их игра вышла на новый уровень в один переломный момент.       И в один из дней, когда последняя пара была с Шэнь Цзю, студент сидел слишком спокойно и тихо. Слишком спокойно даже для мужчины.       Шэнь Цзю мельком взглянул на Ло Бинхэ — тот не вертелся, не сверлил преподавателя своим тяжёлым взглядом, не улыбался своей ангельской улыбкой. Он просто сидел, уставившись в одну точку на парте, и в этой неподвижности было что-то неестественное, почти кукольное.       Но Шэнь Цзю не особо обратил на это внимания. У него было слишком много дел, чтобы следить за настроением каждого студента. Но после раздачи листов с прошедшей тестовой работой Ло Бинхэ слишком криво улыбнулся.       Все присутствующие перешёптывались о своих оценках и о том, кто как написал работу. Последние минуты перед звонком тянулись медленно, наполненные шёпотом, шорохом страниц и нервным смехом.       И вот долгожданный сигнал дал им свободу: студенты тут же схватили вещи и выбежали из аудитории, радуясь концу учебного дня.       Только Шэнь Цзю и Ло Бинхэ остались вдвоём.       В аудитории стало тихо. Слишком тихо. Свет уходящего дня падал из окон, выхватывая из полумрака пылинки, медленно кружащиеся в воздухе.       — Преподаватель Шэнь, можете мне объяснить, в чём я снова ошибся? — голос Ло Бинхэ звучал ровно, но в нём чувствовалось что-то тяжёлое, едва сдерживаемое.       — Во всём. Ты в тесте даже не соизволил подумать над ответами, — Шэнь Цзю не поднимал глаз на подходившего студента, продолжая спокойно собирать вещи в портфель.       — Хотите сказать, что я полный долбоёб? — Ло Бинхэ шипел от злости, и в этом шипении слышалась едва сдерживаемая ярость.       — Ты за меня уже сказал.       — Тогда это ваша вина. Раз не смогли донести информацию до такого, как я, на своих лекциях.       — Нет тут моей вины, Ло Бинхэ. Это ты не понимаешь очевидных вещей, — Шэнь Цзю продолжал сохранять ледяное спокойствие. Его голос оставался ровным, без единой эмоции, и это, казалось, бесило парня ещё больше.       — Какой же ты всё-таки ублюдок, Шэнь Цзю. Что тогда, что сейчас.       Шэнь Цзю хотел уже было ответить на это оскорбление, но не успел. Грубые, сильные руки Ло Бинхэ схватили его за талию, притягивая к себе с неожиданной силой. А затем парень вцепился зубами в его нижнюю губу.       Поцелуй — если это вообще можно было назвать поцелуем — оказался коротким, жестоким, больше похожим на укус дикого зверя, чем на человеческую ласку. Он оставил в памяти неизгладимый след: вкус собственной крови, смешанный с медным привкусом унижения, и едкий, обжигающий стыд, от которого перехватило дыхание.       Шэнь Цзю замер в этих объятиях. В первые секунды он не понимал, что происходит, а потом резко, с болью в разодранной губе, оттолкнул от себя парня.       — Что ты себе позволяешь, Зверь?!       — Как и ожидалось, — прошептал Ло Бинхэ, облизывая губы, на которых осталась алая капля. Его язык медленно, почти чувственно прошёлся по нижней губе, собирая остатки крови Шэнь Цзю. — Ваши губы такие же мягкие… и такие же вкусные. Завтра повторим. А оценку… ты мне исправишь. На «отлично». Если, конечно, не хочешь, чтобы по всей кафедре, а потом и по всему университету пошли сочные слухи, будто строгий Шэнь Цзю ставит пятёрки в обмен на особые… интимные услуги.       Голос его был мягким, почти ласковым, но в этой мягкости сквозила такая уверенность, такая спокойная, хищная сила, что Шэнь Цзю пробила дрожь. Он смотрел на парня и не узнавал его.       Это был не тот студент, что строил из себя невинность. Это был кто-то другой. Кто-то, кто лишь притворялся человеком.       Из-за вечернего света ли, падавшего из окон прямо на них, Шэнь Цзю показалось, что глаза Ло Бинхэ на миг стали кроваво-красными, а зубы — острее, чем у обычного человека. Наваждение длилось долю секунды — но этого хватило, чтобы ледяной ужас сковал внутренности. Шэнь Цзю чувствовал, как собственная кровь стекает по подбородку, вниз по шее, за воротник рубашки — липкая и тёплая.       Тело трясло от омерзения, злости и страха.       — До завтра, учитель, — проговорил Ло Бинхэ с усмешкой и, не торопясь, вышел из аудитории. Его шаги гулко разносились по пустому коридору, затихая где-то вдалеке.       Шэнь Цзю остался один.       Он стоял посреди пустой аудитории, под светом угасающего дня, и не мог пошевелиться. Ноги стали ватными, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. А потом, когда шок начал отпускать, его захлестнула паника.       Он схватил портфель и побежал в уборную.       Добежав до раковины, Шэнь Цзю долго — до боли и ссадин — пытался стереть с губ это ощущение. Навязчивое, липкое, позорное, въевшееся глубже кожи. Он тёр их пальцами, тыльной стороной ладони, мылом, водой — но ничего не помогало. Чужой вкус оставался на губах, чужой запах — в ноздрях, чужое прикосновение — на талии.       «Мерзко, мерзко, мерзко!» — пульсировало в голове, как бешеный ритм сердца, сводящий с ума. Каждый удар отдавался в висках, в зубах, в самой глубине груди, куда он никого не пускал. А этот… этот зверь пробрался и туда.       Он смотрел на себя в зеркало — бледное лицо, расширенные зрачки, тонкая алая струйка, всё ещё текущая по подбородку, — и не узнавал себя. Этот человек в зеркале был не им. Этот человек позволил сделать с собой такое. Снова.       Шэнь Цзю отвернулся. Не мог больше смотреть на себя.       До дома Шэнь Цзю добрался, словно во сне, не помня дороги. Ноги сами несли его вперёд, пока разум был поглощен бешеной каруселью мыслей, не дававшей сосредоточиться. В памяти вспыхивали лишь мимолетные образы: влажный блеск мостовой под тусклым светом фонаря, мелькнувший в кустах силуэт кошки. И всё это время — чужой, навязчивый запах на собственной одежде, чужое, обжигающее тепло на талии, чужой, горький вкус на губах.       Как он мог так унизиться? Как он позволил этому… этому Зверю… поступить с ним так?       Дома Шэнь Цзю, словно одержимый, скинул одежду прямо в прихожей, будто та была отравлена. Рубашка полетела в мусорное ведро, брюки — следом. Он стоял посреди коридора, в одном нижнем белье, сотрясаемый дрожью — то ли от холода, то ли от нахлынувшего отвращения. Взгляд его остановился на куче бесформенного тряпья, в которой ещё угадывались очертания того, кем он был всего несколько часов назад.       Затем Шэнь Цзю провёл два часа в горячей ванне. Он тер кожу мочалкой до красноты, до жгучей боли. Мылил, смывал, но навязчивое, липкое ощущение грязи не отступало. Оно, казалось, въелось под кожу, пропитало кости, затаилось где-то в самой глубине его существа.       Шэнь Цзю пытался привести себя в порядок, словно ничего страшного не случилось. Взял на работе отпуск на пару недель, сославшись на болезнь.       Дома мужчина пытался отвлечь себя книгой, фильмом, уборкой — лишь бы не вспоминать этот день. Но книга падала из рук через каждые две страницы, потому что он не помнил ни слова из прочитанного. Фильм превращался в мельтешение цветных пятен на экране. А уборка… уборка только делала хуже. Когда он тёр столешницу на кухне, пальцы вдруг замирали, и он снова чувствовал на своей талии чужую хватку. Когда мыл посуду, взгляд упирался в собственную нижнюю губу, отражённую в воде — разорванную, припухшую, чужую.       Ло Бинхэ не отпускал Шэнь Цзю ни на секунду.       После того памятного дня начались звонки. Тихие, тягучие вздохи в трубку, наполненные предвкушением, а затем — голос. Мягкий, вкрадчивый, от которого кровь стыла в жилах, словно ледяной ветер:       — Учитель, вы неважно себя чувствуете? Может быть, мне прийти и позаботиться о вас?       Шэнь Цзю молча обрывал связь. Дрожащими пальцами он снова и снова нажимал кнопку «блокировать». Но через час, через два, через полдня телефон оживал вновь — чужой номер, незнакомый, но он знал, кто стоит за ним, ещё до того, как успевал ответить.       Шэнь Цзю перестал отвечать на неизвестные звонки вовсе, но тогда Ло Бинхэ начинал писать. Сообщения были лаконичны, без прямых угроз – по крайней мере, на первый взгляд.       — Скучаю по вам, учитель.       — Вы так вкусно пахнете.       — Мне снилась ваша шея. Такая белая. Такая чистая.       Шэнь Цзю удалял их, не читая до конца. Но каждое слово успевало впиться под кожу, застрять там, как заноза.       Потом Ло Бинхэ начал караулить у дома.       Шэнь Цзю впервые заметил его на третий день отпуска. Выглянул в окно, ведомый странным, первобытным чувством — тем самым, что холодило спину и шептало: за тобой следят.       И увидел высокую, темную фигуру под тусклым светом фонаря. Ло Бинхэ стоял неподвижно, терпеливо, словно высеченная из камня статуя, руки спрятаны в карманы. Он не прятался. Не отводил взгляда. Юноша смотрел прямо на окна квартиры — точно зная, где находится комната его преподавателя.       Шэнь Цзю отдернул штору так резко, что ткань затрещала по шву. Он отшатнулся от окна, бросившись на пол. Привалившись спиной к холодной стене, сидел, пока ноги не онемели. А когда через час снова осмелился выглянуть — фигура никуда не исчезла. Только улыбка Ло Бинхэ стала шире, застыв манящим, хищным изгибом.       На следующий день Шэнь Цзю даже не приближался к окну. Он знал, что Ло Бинхэ там. Чувствовал его присутствие кожей, затылком, тем самым местом между лопаток, куда обычно нацелены чужие, незваные взгляды.       Едва Шэнь Цзю переступал порог, чтобы отправиться в магазин, как Ло Бинхэ материализовывался там же, словно тень, сотканная из предвкушения.       Их пути, казалось, были срежиссированы самой судьбой, пересекаясь в лабиринтах между стеллажами. В тот день, столкнувшись в узком проходе, Шэнь Цзю застыл, пойманный в тиски чужого взгляда, как кролик, парализованный ужасом перед хищником. Ло Бинхэ, нависая над ним, перекрывая путь своим телом, вновь двинулся к нему, пытаясь поцеловать, с той же всепоглощающей одержимостью, что резала воздух.       Шэнь Цзю оттолкнул его, но его руки дрожали, а сердце, казалось, грозило вырваться из груди и забиться прямо в горле. В панике он выронил корзину, и её содержимое — овощи, фрукты, бесформенные упаковки — покатилось по полу, рассеиваясь, как его хрупкое спокойствие.       Несколько покупателей обернулись, их взгляды, словно любопытные насекомые, на мгновение замерли, а затем поспешно отвернулись, ускоряя шаг, будто пытаясь ускользнуть от этой неловкой драмы.       Шэнь Цзю выбежал на улицу, его дыхание сбилось, а ноги несли его прочь, не разбирая дороги. Только глотнув спасительной прохлады воздуха, он осознал, что не купил ничего. А за спиной, будто невидимая нить, всегда, везде, ощущался тяжёлый, голодный взгляд. Ло Бинхэ не шёл следом. Ему не нужно было. Он знал, что Шэнь Цзю вернётся домой.       Мужчина неоднократно обращался в полицию, моля о защите от этого мелкого, неумолимого сталкера. Но каждый раз перед ним появлялись одни и те же лица, окутанные маской равнодушия. Слушали его с непроницаемыми выражениями, а затем «беседовали» с Ло Бинхэ, оставляя Шэнь Цзю наедине с тем же безысходным страхом.       Шэнь Цзю наблюдал из окна, как юноша, словно невинный ангел, лучился улыбкой, обменивался рукопожатиями с полицейскими, что-то доверительно им нашептывал. Те, в свою очередь, одобрительно кивали, дружески похлопывали его по плечу, будто старого приятеля.       Ло Бинхэ, казалось, был неуязвим, будто выходил сухим из воды. Его не забирали в участок. Даже заявления, которые Шэнь Цзю с трудом выводил дрожащей рукой, терзаемый жгучим стыдом и клокочущей злостью, спустя время таинственным образом исчезали.       «Потерялись», «не зарегистрированы», «вероятно, вы ошибаетесь, гражданин Шэнь», — таков был их неизменный ответ.       Этот Зверёныш откупался от правосудия деньгами и связями своих влиятельных родителей. Шэнь Цзю бесила эта вседозволенность до скрежета зубов. Он не мог просто вычеркнуть Ло Бинхэ из своей жизни, даже применив грубую физическую силу, ведь юноша превосходил его в силе, а использовать оружие Шэнь Цзю брезговал, не желая самому оказаться за решеткой.       Он буквально терял покой. Физически и эмоционально его изматывало это напряжение. Каждый выход на улицу превращался в испытание — вдруг из-за угла возникнет та самая высокая, знакомая фигура? Каждый звонок телефона заставлял сердце обрываться в пятки. Даже в стенах родной квартиры он перестал ощущать себя в безопасности.       Ночь стала самым тяжким испытанием для Шэнь Цзю.       Пробуждение было подобно падению в бездну — он задыхался. Неведомая тяжесть сковала тело, припечатав к постели, лишив малейшей возможности к движению. Горячие, незнакомые губы скользили по шее, влажный язык оставлял обжигающие, липкие дорожки на ключицах, за ухом, на переходе к шее.       Кто-то обнимал Шэнь Цзю со спины, сливаясь с ним в объятии, и шептал едва слышно, почти ласково, прямо в ушную раковину:       — Ты никуда не денешься, учитель. Ты мой. Навеки.       Шэнь Цзю пытался вырваться, кричать, но голос застрял в горле. Он силился оттолкнуть Ло Бинхэ, но руки, словно налитые свинцом, не отзывались. Веки были неподъемными, а сознание тонуло в кисельной вязкости кошмара.       Судорожно зажмурившись, он пытался убедить себя: это сон. Просто сон. Наваждение. Ло Бинхэ здесь нет. Не может быть. Ведь дверь заперта, сигнализация включена.       Стоило ему приоткрыть глаза — и парень действительно исчез. Словно его и не существовало. Ни звука, ни дыхания, ни тяжести чужого тела на матрасе. Оставалось лишь влажное пятно на подушке — от слюны или слёз? — и сбитое, паническое дыхание.       Но окно в спальне после подобного пробуждения оказалось распахнутым настежь. Холодный воздух, вторгаясь в комнату, трепетал занавесками, и сквозь эту завесу Шэнь Цзю видел звёзды — холодные, равнодушные, словно безмолвные свидетели его медленного погружения в безумие.       Это стало последней каплей.       Так больше жить было нельзя. Это осознание пронзило Шэнь Цзю с абсолютной ясностью, когда он сидел на краю постели на рассвете, а небо за окном лишь начинало сереть. Его руки дрожали, а в голове царили одновременно пустота и звон, словно в колоколе, только что отразившем удар. Он не спал нормально уже которую ночь, боясь закрыть глаза, боясь, что Ло Бинхэ появится снова.       Шэнь Цзю решил бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого безумия, от этого Зверя. Прочь, туда, где его никто не найдет.       Он поднялся с кровати. Ноги казались ватными, но он заставил себя дойти до шкафа, достал чемоданы. Начал механически, не глядя, запихивать в них вещи. Лишь бы двигаться, лишь бы не останавливаться, потому что любая остановка грозила обрушением.       И тут раздался звонок.       Телефон на тумбочке завибрировал, заскользил по дереву, издавая противный, режущий слух звук. Шэнь Цзю замер. Пальцы, сжимавшие край чемодана, побелели.       Он смотрел на экран. Номер был незнакомый.       «Снова он? Или кто-то другой?»       Его рука потянулась к телефону сама — или он заставил её? Шэнь Цзю не знал. Он помнил лишь, как поднес трубку к уху и услышал незнакомый, вежливый голос:       — Алло, здравствуйте, меня зовут Сюй Юн, я нотариус. Могу я поговорить с господином Шэнь Цзю?       Голос в трубке звучал безупречно вежливо и профессионально, но слова сливались в гул, словно сознание Шэнь Цзю, этот старый, медлительный компьютер, никак не могло выйти из режима зависания. Он отвечал неопределенным бормотанием, механическим мычанием, и собственный голос казался чужим — хриплым, словно принадлежал совершенно другому человеку.       — Ваши биологические родители, — произнёс нотариус, и эхо этих слов повисло в воздухе. — Они оставили вам наследство. Я долгие годы искал вас, и вот, наконец, мой поиск увенчался успехом.       Шэнь Цзю застыл. В ушах зашумело — не просто шум раковины, приложенной к уху, а оглушительный, навязчивый рёв.       Биологические родители? Те, кто отказался от него много лет назад? Те, кого он старательно вычеркнул из памяти, похоронив глубоко-глубоко, чтобы они никогда не всплыли на поверхность?       — Вы ошиблись, — с трудом выдавил он.       — Вовсе нет, господин Шэнь. Все документы безупречны. Вам необходимо явиться и подписать бумаги. Вас ожидает квартира и денежные средства.       Шэнь Цзю не мог определить, что именно он чувствует. Шок? Неверие? Глухая, внезапно проснувшаяся боль, идущая из самой глубины души, из того уголка, который он считал давно опустошенным? Ярость на этих людей — как они посмели вспомнить о нём лишь после своей смерти? Как смели думать, что квартира и деньги смогут хоть что-то исправить?       Но сквозь всё это пробивалась одна мысль. Чёткая, холодная, спасительная.       «Вот он, шанс.»       Шэнь Цзю заранее выяснил у нотариуса, куда именно ему нужно ехать, и был приятно удивлён: наследство биологических родителей находилось дальше, чем можно было мечтать. Едва завершив разговор с Сюй Юнем, он не стал медлить ни секунды.       Шэнь Цзю собрал самые необходимые вещи — не глядя, запихивая в чемоданы первое, что попадалось под руку. Не разбирая. Каждая минута промедления казалась сейчас непозволительной роскошью — хуже, чем преступление, хуже, чем добровольная смерть.       Он метался по квартире, как загнанный зверь в тесной клетке. Шкаф с одеждой распахнул одним рывком — дверца ударилась о стену, звякнули вешалки. В чемоданы летело всё подряд: джинсы, рубашки, свитера. Он не смотрел, не выбирал, не складывал аккуратно, как делал всегда.       Документы нашлись в ящике письменного стола, придавленные старыми лекциями. Он выхватил папку, сунул в боковой карман чемодана.       Шэнь Цзю написал заявление об увольнении, даже не заходя в университет — просто отправил по электронной почте. Лао Гунчжу, наверное, вздохнёт с облегчением — не придётся больше мучиться с неудобным преподавателем и его жалобами на любимого студента. Коллеги удивятся, пошепчутся пару дней и забудут. Студенты забудут его через неделю — найдут нового предмет для обсуждения, новую жертву для своих сплетен.       А Ло Бинхэ… не получит его.       Шэнь Цзю быстро собрался и уехал на вокзал. Купил билет, сел на скамейку в зале ожидания — и замер. Время тянулось медленно, но он не смел шелохнуться, словно любое движение могло привлечь чьё-то нежелательное внимание.       Поезд отошёл от платформы ровно в час дня. Шэнь Цзю сидел у окна в пустом купе, прижавшись лбом к холодному стеклу. Город исчезал за окном, растворяясь в серой дымке.       Он смотрел на проплывающие мимо силуэты деревьев, перекрёстки, одинокие фонари на полустанках — и с каждым километром чувствовал, как с плеч падает камень. Тяжёлый, давящий камень, который он носил в себе столько недель, что уже успел забыть, каково это — дышать свободно.       Едкий страх понемногу отпускал, уступая место глухой, выматывающей усталости. Глаза слипались, но он боялся закрыть их: вдруг снова увидит того студента? Вдруг Ло Бинхэ проберётся и в этот поезд, и в это купе — и снова окажется рядом.       Но ничего не происходило. Только мерный стук колёс да холодное стекло под лбом.       Шэнь Цзю не знал, что ждёт его впереди. Не знал, не обернётся ли этот побег очередной ловушкой — ещё более изощрённой, чем та, из которой он только что вырвался.       Но одно он знал точно: он жив. И пока жив — попытается начать всё заново.       Очень хотелось верить, что принятое решение не выйдет ему боком. Что этот поезд не везёт его прямиком в объятия того, от кого он бежал, или — того хуже — в руки куда более опасные. Что тишина в телефоне — это не затишье перед бурей, а настоящий, выстраданный, долгожданный покой.       Шэнь Цзю закрыл глаза. Стук колёс становился всё тише, проваливаясь куда-то вглубь сознания, растворяясь в тягучей полудрёме.       Поезд уносил его в неизвестность. И это было лучше, чем оставаться на месте. Лучше, чем ждать, пока его окончательно сожрут — страх, отчаяние или чьи-то слишком цепкие руки.