Merry Bloody Christmas!

*** За время пребывания в Саннидейле Спайк (он же Уильям Кровавый, он же «Big Bad», он же «Капитан Пероксид», он же «Блонди-мишка»), кажется, уже привык ко всему. На него роняли орган, его похищали в лабораторию для опытов, его постоянно протыкали острыми деревянными и металлическими предметами. Ему ломали кости, его пытали, выгоняли под палящее калифорнийское солнце или, наоборот, — запирали в мрачных сырых подвалах. Его однажды прокляли и чуть было не заставили жениться на Истребительнице. А уж сколько раз ему банально били морду Спайк вообще не мог сосчитать. Но такое дерьмо с ним творилось впервые. Спайк хмыкнул и с резким хлопком закрыл мини-холодильник. Встал. Нервно прошёлся по крипте туда-сюда, сопровождаемый лишь звуками помех из старого телевизора. Сделал большой глоток виски из ополовиненной бутылки. Подождал. Ещё раз глотнул виски, пытаясь успокоить нервную дрожь в руках. Потом подошёл, наклонился над холодильником и снова открыл дверцу. Голова оленя была на месте. И всё так же радостно ухмылялась Спайку всеми своими желтоватыми коренными зубами. На оленьем носу светился маленький ярко-красный маячок, словно сигнал на полицейской машине. Спайк машинально оскалился в ответ. Голову мёртвого оленя в холодильнике он бы ещё стерпел. Принял бы её за своеобразный комплимент от неизвестного дарителя. Возможно, даже растрогался бы на пару мгновений, представив, будто бы это дар любви от прекрасной и безумной изменщицы Друзиллы… или, хрен бы с ней, — от туповатой, но страстной блондинки Хармони. Но голова этого оленя была непростительно живой, она самым естественным образом крепилась к длинной мохнатой шее, а второй конец этой шеи, украшенной красно-зелёным ошейником с золотым бубенцом, терялся где-то в глубине маленького старого холодильника. Холодильника, который Спайк буквально пару дней назад самолично приволок с саннидейлской помойки и был очень доволен халявным приобретением. — Кровавый ад! — сквозь зубы выругался Спайк, не зная, что тут ещё можно сказать. Олень радостно затряс лобастой головой, его ветвистые рога, украшенные алыми, зелёными и белоснежными лентами, упёрлись во внутренние стенки холодильника. Уже изрядно помятые жестяные банки с пивом дрогнули и покатились по пыльному полу крипты. Шерсть оленя на загривке была испачкана кровью, но Спайк по запаху чувствовал, что животное не ранено: оно просто… просто раздавило и уничтожило нахрен весь запас донорской крови, который Спайк с таким трудом раздобыл. Олень снова мотнул головой и… хрюкнул, выражая этим странным звуком искреннее дружелюбие. Его морда, шлёпая толстыми тёплыми губами, доверчиво вытянулась в сторону Спайковой ладони, будто ожидая, что Спайк угостит его хлебом или даже куском сахара. — Мерзавец, а мерзавец, — почти ласково на выдохе прошипел Спайк, в красках представив себе стену крипты, украшенную оторванной головой незваного гостя. — Ты нахрена мне кровь испортил? Олень обиженно фыркнул и замычал, всё так же вытягивая шею. Спайк пригнулся, словно хищное животное, готовящееся к прыжку, и попытался рассмотреть, что скрывается в глубине холодильника, сразу за оленьей головой и частью туловища. Сквозь смешанную вонь мокрой шкуры, донорской крови и потёкшего фреона из пробитого конденсатора его чуткое вампирское обоняние внезапно уловило чистый, пронзительно нежный запах свежевыпавшего снега. Спайк замер. Этого запаха он не чувствовал уже чёртово количество времени. Возможно, он даже океан пересёк, перебравшись в жаркую бесснежную Калифорнию, только для того, чтобы окончательно забыть о нём. Если бы какой-нибудь, случайно забрёвший в крипту, романист попробовал сейчас вставить ремарку, в духе «так пах снег в городе его юности, когда он ещё не был вампиром», Спайк совершенно искренне расхохотался бы этому придурку в лицо. Потому что снег в Лондоне конца XIX века вонял смогом, выхлопными газами, человеческим и лошадиным дерьмом. Потому что лондонский снег никогда не был свежим, чистым, хрустящим. Казалось, он ещё в воздухе приобретал сероватый оттенок, падая на загаженные мостовые неопрятными хлопьями, больше всего похожими на куски ваты из старого, прогнившего, поеденного мышами, матраса. И Уильям (тогда ещё не Кровавый, а просто — неудачник по имени Уильям Пратт) совершенно искренне ненавидел лондонские зимы за грязь, слякоть, пронизывающий холод, сырость и безысходность. Но этот снежный морозный запах — немного озоновый, немного хвойный, покалывающий в лёгких при глубоком вдохе, словно пузырьки шампанского на языке, — был равно знаком и человеку, и демону. Много лет назад Уильям Пратт, небогатый и не очень знатный лондонский юноша из приличной семьи, за год промотал небольшое наследство, полученное им от умершего двоюродного дядюшки по отцовской линии. И ладно бы, проиграл деньги в кости или спустил бы на шлюх и опиум, как полагается приличному викторианскому джентльмену… — о, нет: этот слюнявый идиот снял самые роскошные комнаты в санатории Давоса, где когда-то лечился от туберкулёза Роберт Стивенсон. Уильям Пратт наивно надеялся, что целебный альпийский воздух поможет его матери побороть тот же тяжёлый недуг. Спустя годы вампир Спайк, ведомый сентиментальными остатками человеческой памяти Уильяма Пратта, зачем-то приволок на горный курорт серьёзно покалеченную Друзиллу — в надежде, что чешские горы (с непроизносимым для любой нормальной гортани названием Крконоше) исцелят его демоническую возлюбленную. В обоих случаях всё получилось не так, как можно было предположить. Мать Уильяма Пратта, несмотря на целебный воздух, харкала кровью, проклинала врачей-коновалов и втайне осуждала нерадивого сына за то, как тот неразумно распорядился наследством. Год, проведённый рядом с матерью, среди романтичных видов Швейцарских Альп стал настоящим испытанием для его сыновьей преданности. И, хотя деньги были потрачены немалые, а врачи сделали всё, что могли, матери так и не стало лучше. Что касается случая с Друзиллой, Спайк до сих пор вспоминал чешский курорт как самый худший кошмар в своей вампирской не-жизни. Он надеялся на ночные неспешные прогулки рука-об-руку под светом крупных холодных звёзд, на бодрящую охоту среди романтических зимних пейзажей. Однако вечером на улицу почти никто не выходил, все люди спасались от сильных морозов в номерах гостиниц; дневное горное солнце, отражённое от снежного покрова, жгло немилосерднее, чем в равнинах; а на отдыхающих и персонале было намотано столько слоёв разной одежды, что даже рутинная вампирская добыча еды превращалась в трудоёмкий квест с элементами экстремальной распаковки. Будь Спайк один, ему это могло бы даже понравиться. Но в полупустом гостиничном номере металась искалеченная и обожжённая Друзилла, которая то ныла, то бредила, то впадала в полубезумное забытьё, неконтролируемо меняя облик с человеческого на вампирский и обратно. И Спайк, устав сворачивать шеи случайным свидетелям её слабости, наконец сдался, увезя любимую на другой конец света, поближе к Адской Пасти. И запах свежевыпавшего снега — такой яркий, такой искристый, такой чистый и радостный, — навсегда стал для него символом двух самых больших неудач за всё его существование. *** Олень снова дёрнулся, всхрапнул, обдав Спайка нутряным звериным дыханием с нотками плохо переваренного мха. От этого резкого движения холодильник жалобно задребезжал. Одинокая жестяная банка, случайно подкатившись под протектор «мартенса», лопнула с громким хлопком, обдав всё вокруг пенистым фонтаном дешёвого пива. Пошатнувшись в попытке удержать равновесие, Спайк случайно задел телевизионную антенну. На экране внезапно проявилась чёткая картинка из какого-то праздничного ток-шоу, и отвратительно жизнерадостный голос ведущего заглушил и оленье сопение, и шипение пивной пены: «А сейчас вам нужно назвать способ, при помощи которого Санта Клаус может быстро перемещаться из своей сказочной деревни в реальный мир! Подумайте хорошенько! В этом слове шесть букв!» — Пиздец, — мрачно резюмировал Спайк. И немного подумав, добавил, ни к кому не обращаясь: — Или портал. Что в моём случае одно и то же. Изображение в телевизоре оскорбилось и снова пошло помехами. Однако олень согласно заржал, засиял красной лампочкой на носу и ещё раз сильно дёрнулся в тщетной попытке вылезти наружу. Но руки Спайка со всей нечеловеческой силой прижали холодильник к полу крипты. — Эй, не так быстро, мохнатый засранец, — злорадно выдохнул он прямо в оленью морду. — Ты застрял. Понимаешь? Застрял. И слава всем демонам ада, в моё измерение ты вылезти не можешь, как ни пытайся. Олень нервно мотнул рогами, одним из отростков чуть не пропоров Спайку живот. Легко увернувшись, Спайк запрыгнул на холодильник сверху, наконец-то начиная получать удовольствие от сложившейся ситуации. Ведь портал в неизвестную заснеженную страну был не самым худшим, что могло случиться с любым из жителей Саннидейла. А олень, пусть даже и с красным носом, совсем не походил на тех демонических тварей, которые стремились вылезти из Адской пасти при каждом удобном случае. И сейчас Спайк жалел лишь об одном: что рядом с ним в крипте не было ни единой живой (или не-живой) души, чтобы оценить иронию сложившейся ситуации. Ни демона. Ни вампира. Ни друга. Ни возлюбленной. В конце концов на эту роль сейчас подошла бы даже тупенькая Хармони. Или, ад упаси, кто-то из команды Скуби во главе с Истребительницей. Спайк скрестил по-турецки ноги, достал из кармана мятую пачку сигарет и щёлкнул зажигалкой. Холодильник под ним ещё раз дёрнулся, замычал и затрепетал. Спайк стукнул кулаком по боковой стенке. — Тебе не дам, тебе никотин вреден, ты практически лошадь. Хотя… — он вздохнул, выпуская клубы дыма в сторону открытой дверцы. — Нюхай. Мне-то что. Мне вообще-то похер. Я тебе даже виски налить могу. Я же этот, вампир. Демон. Создание ночи. И вообще, мне тебе бошку оторвать — раз плюнуть. Понятно? Олень фыркнул ещё раз и затих. То ли понимая, то ли смиряясь с судьбой, то ли всерьёз обдумывая предложение насчёт виски. Ещё одну сигарету и пару глотков виски спустя, Спайк принял важное стратегическое решение, которое не смог бы оспорить даже умник Джайлз со всем его пыльным академическим опытом. Если «что-то» не может вылезти наружу, то нужно отыскать способ поскорее запихнуть это «что-то» вовнутрь. Желательно, с наименьшими потерями. Затушив окурок о корпус холодильника, Спайк спрыгнул на пол и попытался донести до оленя эту очень простую и очень выразительную по глубине мысль. Однако, то ли животное попалось крайне тупое, то ли коварное виски, презрев легендарную алко-устойчивость вампирской физиологии, наконец начало своё разрушительное действие на речевой аппарат, но олень абсолютно ничего не понял и не загорелся желанием поскорее вернуться в родное измерение. Наоборот, шерстяной засранец принял всё происходящее за игру и даже начал сопротивляться. Если кто-нибудь когда-нибудь пробовал всерьёз или в шутку бодаться с северным оленем, тот поймёт, насколько это бесполезное и опасное занятие. Даже для вампира. Спайк пихал его в лоб руками, упирался в его морду плечом, хватал его за основания рогов и даже всерьёз подумывал о том, чтобы пнуть животное тяжёлым «мартенсом» прямо по носу-фонарику или хотя бы откусить ему ухо. Спайк разозлился, устал, ободрал ладони об острые концы рогов, чуть не лишился глаза, получил свежую царапину на правой брови, симметричную старому шраму, — и… абсолютно ничего не добился. Олень всё так же торчал из холодильника. Холодильник всё так же торчал посреди крипты. Спайк всё так же торчал рядом, проклиная всё на свете. — Лаской! — ехидно хихикнул чей-то писклявый голосок. — Попробуй лаской. Рудольф очень любит горячее какао с маршмеллоу или леденцовые тросточки. Угости его, и он сам уйдёт. — Скажи мне, мохнатый ублюдок, — проникновенно обратился Спайк к оленю, — в каком ухе у меня звенит? Олень не ответил, а обладательница писклявого голоска рассмеялась совсем уж непристойно-звонко, и внезапно материализовалась на краю холодильника, болтая тонкими стройными ножками в полосатых красно-зелёных чулках. Это определённо была фея. Мелкая, не больше ладони, похожая одновременно на Тинкербелл и на шекспировских эльфов, в красном коротком платьице и белом кружевном передничке. Её зелёные кудряшки венчала крошечная рождественская шапочка с помпоном, а за спиной трепетали голубовато-зелёные крылышки, похожие на стрекозиные. — Я пил пиво. И виски, — мрачно сказал Спайк. — Не абсент. Так что лети нахуй, малышка. Тебя здесь не может быть! Фея хихикнула ещё звонче и заболтала ножками ещё быстрее. Крылышки мельтешили в такт, и Спайк отвёл взгляд, чувствуя, как у него кружится голова. — Рудольфа здесь тоже быть не должно, однако он есть. И я тоже есть. И Рождество вот-вот наступит. Сегодня Сочельник, или ты забыл? — В этом году в Калифорнии аномально жаркий декабрь, — язвительным тоном диктора ответил Спайк. — Семьдесят два градуса в тени. Потолок крипты за день прогревается на солнце как грёбанная печка. Пиво на вкус тёплое, как мыльная лошадиная моча. Кровь сворачивается прямо в пакетах. — Его голос внезапно сорвался в глухое рычание: — Единственная блядская радость была — найти на помойке этот сраный холодильник. И вот. — То есть ты просто взял магический рождественский подарок Санты и запихал в него кровь и пиво? — Фея внимательно смотрела на Спайка сквозь зелёные ресницы, изучая его. Олень склонил рогатую голову на нижнюю полку холодильника, будто бы тоже заслушался. — Не примазывай сюда ни Рождество, ни вымышленного старикана, малышка. Это не подарок. Мне никто ничего не дарил. Всё, что ты здесь видишь, я добыл сам. Сам нашёл. Сам украл. Сам принёс. Сам установил. Даже крипту отвоевал сам, — Спайк горделиво усмехнулся. — Видала бы ты, какое гнездо демонов было на нижнем ярусе, пока я не решил здесь поселиться! Фея с оленем синхронно фыркнули. Даже телевизор перестал шипеть и, хотя картинку не показал, включил трансляцию какого-то канала со старыми рождественскими мелодиями. — То есть ты не веришь в доброго Санту? — на всякий случай уточнила фея. — Во всю эту мишуру с ёлками, рождественскими бубенцами и исполнением желаний? Спайк расхохотался так громко, что из-под купола прыснула, разбуженная эхом, стайка сонных и очень недовольных летучих мышей. — Малышка, даже если бы мне в мозг вместо этого сраного чипа воткнули раскалённую спицу, и я поверил бы в твоего Санту, меня всё равно не было бы в его длинном списке хороших деточек! Я же «Bad-мать-его-Boy»! Кстати, — он вдруг хитро прищурился. — Если я правильно помню американские рождественские фильмы, ты тоже неправильный рождественский эльф. Слишком мелкая. Слишком крылатая. И слишком… зелёная! Фея внимательно оглядела себя и вдруг тоже рассмеялась: — О, это просто подсознание шутит с тобой шутки. Ведь услышав слово «эльф», ты представляешь в первую очередь эльфа из классической английской литературы! — Она вдруг хихикнула в кулачок. — Будь ты поклонником творчества Толкиена или игры «Подземелья и Драконы», у тебя было бы гораздо больше проблем! Не дожидаясь ответа Спайка, фея подлетела к холодильнику, порылась в кружевном кармашке и, растопырив крошечную ладошку, сдула прямо в оленью морду щепотку сияющей разноцветной пыльцы. Олень по имени Рудольф тяжело вздохнул, в последний раз моргнул красным носом-маячком, и начал покорно втягивать голову внутрь. Спайк мог поклясться, что перед тем, как окончательно исчезнуть в недрах холодильника, мохнатая скотина подмигнула ему большим лиловым глазом. — Хочешь к нам в гости? — вдруг предложила фея. Спайк присел на корточки перед холодильником, вглядываясь и внюхиваясь в открывшийся ему мир. Там, откуда пару мгновений назад торчала оленья голова, всё сверкало, пело, кружилось, переливалось, словно в огромном снежном шаре. Горели яркие огоньки на ёлках, звенели колокольчики, скрипел под ногами снег, звучали рождественские гимны, шкворчали на противнях утки, начинённые яблоками, шуршала упаковочная бумага. В какофонии запахов угадывались всё тот же свежевыпавший снег, специи, подогретое вино, жареные каштаны, тягучая карамель, смоляные поленья, мёд, шоколад… — Кровавый ад! Предупреждать надо! Я словно сунул голову в чей-то галлюцинаторный бред! — скривился Спайк, поднимаясь на ноги и ожесточённо вытирая нос рукавом кожаного плаща. — Я теперь как гончая собака, которой швырнули в морду горсть молотого острого перца. Запах дерьма от запаха крови не отличу! — Это быстро пройдёт. Ты просто… — фея поморщилась, подбирая слова, — увидел и услышал сразу концентрированную суть рождественской сказки. Внутри всё не так плохо. Страна Рождества огромная. Если захочешь, то на этот вечер в ней найдётся место даже для тебя! Она подлетела к самому лицу ошарашенного Спайка и зависла в воздухе в позе кокетки с рождественской пин-ап открытки: плечико томно приподнято, ножка в полосатом чулочке отставлена вбок, платьице соблазнительно натянулось, подчёркивая крошечную грудь. — Если тебе не нравится мой натурально зелёный цвет, я могу быть такой… Очертания феи поплыли, вырисовывая облик высокой светлоглазой брюнетки, напомнившей Спайку мини-копию Друзиллы. — Или такой. Образ Друзиллы растаял, превращаясь в бойкую курносую блондинку, одновременно похожую на Хармони и на… Истребительницу?! — Или даже такой. Фигурка феи чуть подросла, затянулась в тугой кожаный комбинезон, обзавелась аппетитной грудью, огненно-рыжим каре, смешливыми карими глазами и очаровательными ямочками на щёчках. Из ярко-алого фейского ротика вдруг проглянули симпатичные вампирские клычки. Спайку на мгновенье примерещилось, будто образ рыжей вампирши чем-то похож на ванильную растяпу Уиллоу из Скуби-банды, и этот резкий контраст пробудил в нём искру вполне определённого желания. — А смысл? — язвительно выдохнул он, щёлкая зажигалкой. Но в его голосе завибрировали те низкие нотки, которыми он беззастенчиво пользовался при разговоре с любой особью женского пола, будь та человеком, демоном или даже неопознанной рождественской феей. — Если ты не заметила, крошка, я для тебя немного… великоват. — О, это не проблема! В Стране Рождества мы с тобой стали бы одного роста! — Ты подросла бы, крошка? — Напротив, ты уменьшился бы. И даже, возможно, обзавёлся бы парочкой симпатичных крылышек, — фея хихикнула, чуть подольше задержавшись в образе Уиллоу-вампирши. — Ну так как, идёшь? Спайк оценивающе окинул её взглядом. И покачал головой. — Когда я в последний раз оказался в многолюдном месте с белоснежными декорациями, всё закончилось для меня крайне хреново, и я обзавёлся чипом в башке. — Он скривился, но сразу же превратил гримасу в самую обаятельную из арсенала своих ухмылок. — Если хочешь мне угодить, малышка, может, лучше исполнишь моё желание? Ну, там избавишь меня от чипа? Сделаешь так, чтобы Друзилла приползла ко мне на коленях? Или, что бы спросить попроще… нашлёшь гнойных чирьев на бессмертную задницу моего давнего знакомого Энджела? Фея грустно улыбнулась, принимая свой обычный облик. Подлетев совсем близко к Спайку, она вдруг быстро погладила крошечной ладошкой кончик его уха — щекотно и совершенно по-дурацки, будто бы огромная яркая бабочка крылом взмахнула. — Тебя действительно нет в списке хороших мальчиков, Уильям. Ни одно твоё желание не исполнится. К сожалению. Или к счастью. Я даже не смогу починить тебе этот холодильник. Спайк отвесил ей насмешливый поклон: — Ну тогда прощай, Зелёная! Спасибо, что хотя бы своего долбанного оленя прогнала из моей крипты. Фея задержалась возле открытой дверцы холодильника. На фоне раскуроченного оленьими рогами корпуса, покрытого пятнами подсыхающей донорской крови, её хрупкая зелёная фигурка выглядела совсем как на плакате второсортного фильма ужасов. Не Рождество — натуральный Хэллоуин, триллер «Рога и Копыта, возвращение в Ад», часть вторая, заключительная. Спайк усмехнулся. Если у него ещё оставалась тень сожаления, что он не воспользовался соблазнительным предложением, то сейчас даже эта тень исчезла. Спайк не был трусом, но и дураком он тоже не был. Игра с разными измерениями просто не могла закончиться хорошо. Даже если это Сочельник. Особенно, если это Сочельник — последние сутки самой томительно долгой ночи перед тем, как Тьма окончательно сдастся на милость Света. Фея вдруг повернула голову и улыбнулась. И её улыбка была очаровательно зубастой. Не как у вампира — как у потустороннего древнего существа, которое, вполне могло быть старше самого Спайка. — А знаешь, — вдруг медленно протянула она. — Кое что я всё-таки могу для тебя сделать. После того, как я уйду, этот холодильник ещё некоторое время побудет порталом в мой мир. До полуночи двадцать пятого декабря ты можешь прийти в гости сам. Или послать холодильник в подарок какому-нибудь не очень близкому другу. И кто знает, что тогда произойдёт? *** Старый телевизор затрещал и вдруг выдал отчаянным голосом Маколея Калкина: «I’m eating junk food and watching rubbish, you better come out and stop me!» Спайк открыл глаза. В крипте царили обычный полумрак и тишина. Никто не фыркал, не хрюкал, не хихикал, не шелестел стрекозиными крылышками. Спайк опасливо втянул воздух. Ни специй, ни шоколада, ни жареной утки, ни грёбанного снега. Пахло сыростью, штукатуркой, пылью, влажной землёй, летучими мышами, прелыми листьями… и совсем немного — разлитым дешёвым пивом. Спайк вздрогнул и присмотрелся внимательнее. Его рука сама потянулась к плотно закрытому холодильнику, но он резко отдёрнул её на полпути. Из щели торчал обрывок ярко-красной рождественской ленты — точно такой же, какие украшали оленьи рога. Возле холодильника валялась пивная банка, раздавленная «мартенсом». В пивной луже тускло поблёскивали намокшие бумажные кружочки разноцветного конфетти. Спайк машинально притронулся к свежей, но уже слегка подсохшей, царапине на правой брови и ухмыльнулся самой широкой, самой коварной, самой дерзкой своей улыбкой. Потому что на телевизоре, между рожек ржавой антенны, стояла восхитительно полная, почти двухлитровая бутылка ирландского виски «Jameson», сияя изумрудными боками, словно самая прекрасная рождественская ель в мире. И акцизная голограмма на пробке переливалась радужным блеском фейских крылышек. Час спустя Спайк, всё так же весело ухмыляясь, выгрузил на заднем дворе дома Джайлза огромную картонную коробку, которая была обвязана широкой бархатной алой лентой, честно стыренной Спайком в киоске с подарками. Из коробки отчётливо тянуло протёкшим фреоном, чей запах можно было спутать с запахом свежего снега. Прикреплённая к ней записка, написанная издевательски аккуратным почерком, гласила: «Просто открой дверцу и три раза скажи „Рудольф!“. И он придёт.» Спайк поудобнее устроился в ветвях раскидистого дерева, откуда открывался прекрасный обзор на всю гостиную в доме Джайлза, где буквально через полчаса должна была начаться рождественская вечеринка. Проклятый чип в голове молчал, не отзываясь болью ни на один из поступков. А это значило, что смертельной опасности ни для Джайлза, ни для команды Скуби всё-таки, к сожалению, нет. Но грядущее Рождество обещало быть просто великолепным. Спайк зубами открыл бутылку «Jameson» и выпил за это первый, самый обжигающий и вкусный, глоток.