Спаситель во ржи

      Ух ты, я уже давно не писал в этом дневнике.       Не поймите меня неправильно, я бы написал, если бы знал, куда он делся, но я вот только что нашёл его под кроватью вместе с другими старыми вещами. Если хотите знать правду, мне даже весело вспоминать о том, как я писал обо всех этих безумных вещах, которые происходили в Нью-Йорке, должно быть, сразу после того, как меня вытурили из Пенси.       Чёрт. Кажется, прошло уже два года. Примерно два года, да. Многое изменилось. Наверное, не стоит слишком много об этом говорить, если это может быть использовано против меня в суде или что-то вроде того. Ну и ладно.       Если вы хотите знать правду, настоящую правду о последних двух годах, вы должны хотя бы понимать, с чего все началось. Кажется, я уже говорил об этом раньше, когда писал из чёртовой психиатрической лечебницы и все такое, и я точно упоминал, что мой младший брат Алли умер, когда был совсем маленьким.       Но вот, что еще произошло. Фиби умерла.       Примерно через пару месяцев после того, как я решил остаться в Нью-Йорке, несмотря на ругань родителей и всё остальное, старина Фиби каталась на роликах в своём любимом парке в воскресенье, как и всегда. По словам полиции, какой-то ублюдок затолкал её в фургон и уехал с ней. Через несколько дней её тело нашли в каком-то переулке, где преступник безуспешно пытался скрыть улики.       Если у моей матери и не было тревожного расстройства после смерти Алли, то теперь оно точно появилось. Она постоянно плакала. Честно говоря, мой отец, сукин сын, вёл себя ещё хуже, срываясь на всех и вся. А Д.Б. стал ещё более отстранённым. Он почти перестал звонить. Но разве такие вещи не должны сплачивать семью? Тогда, когда кто-то умирает, все собираются вместе, потому что они единственные, кто понимают боль и горе друг друга?       Черта с два. Нет, это все муть из кино. Нет, в реальной жизни ты получаешь только встревоженную мать, злого отца и единственного оставшегося брата, который даже не хочет с тобой разговаривать.       Что касается меня, то, если хотите знать правду, я даже не был подавлен. Я был словно в оцепенении, просто ходил по городу, затаив дыхание, и расклеивал объявления о пропаже ребёнка. Мне пришлось расклеить множество объявлений о пропаже ребёнка на стенах зданий и всё такое. Ради моей собственной сестры. Но хуже всего было то, что мои родители выгребли из карманов 30 баксов для того, кто сможет её найти. От этого у меня кровь закипела сильнее, чем от чего-либо другого. Проклятое «вознаграждение». Я имею в виду, кому нужно вознаграждение, чтобы найти пропавшего человека? Неужели недостаточно того, что «10-летняя девочка, любимая дочь и сестра» пропала? Неужели людям действительно нужна сумма в 30 проклятых долларов, чтобы почувствовать себя достаточно мотивированными для поиска маленькой девочки, которую похитили и, возможно, убили?       Если я и раньше жаловался на притворщиков, то здесь я бы поставил точку. Все, кого я мог вспомнить, звонили мне, чтобы выразить сочувствие. Всякий раз, когда я осмеливался позвонить старине Джейн или любому другому другу, они начинали рассказывать, как они «рядом» со мной и моей семьей. Что за липа. Они не имели этого в виду. Даже старина Джейн говорила, что она рядом с нами. Она даже помогла нам с поисками. Может, она просто хотела получить свои 30 баксов.       Я практически во всём разочаровался после того, как Фиби покинула меня. Я знал, что она, по крайней мере, сможет воссоединиться с Алли, и это меня немного радовало. Но до этого момента я даже не осознавал, какую большую надежду давала мне Фиби. Надежду на то, что, наверное, не все должны быть такими фальшивыми. Но теперь, со всеми этими чёртовыми соболезнованиями и наградами за сообщения о пропавшей девчонке, я просто сдался. Вот так. Однажды я пошёл в парк, где Фиби каталась на роликах, и рядом с площадкой для катания на роликах увидел небольшой мемориал с её именем. Там тоже были цветы. Мне чуть не захотелось разнести их к черту. Теперь ей от этих цветов мало толку.       Я действительно думал о старине Фиби, и что-то мне в этом всем не нравилось. Фиби не понимала, насколько лицемерными были взрослые. Алли тоже не понимал. Ни один из них не видел, что за их жизнь давали 30 баксов, не видел цветов на их могилах и фальшивых соболезнований от людей, которых они едва знали. Наверное, я завидовал. Они не понимали, они и при жизни ещё не могли этого понять. Я действительно много думал об этом, пока расклеивал плакаты, курил в её пустой комнате или смотрел, как её опускают в землю на старом кладбище за городом. Я действительно думал о том, что ни один маленький ребёнок не знает — я имею в виду, по-настоящему не знает, — насколько тяжело и отвратительно быть взрослым. Иногда они могут это понять, если вдумываются, но дети обычно так не делают, и я их не виню.       И не только это. Я думал ещё кое о чём. О том, как я разговаривал с стариной Фиби раньше, когда бродил по Нью-Йорку и когда пробрался в нашу квартиру, в её комнату. Я рассказывал ей о той старой песенке: «Если кто-то звал кого-то вечером во ржи». Но я изменил его на «Если ты ловил кого-то вечером во ржи». Я много думал над этим. Над пропастью во ржи. Там ты целыми днями только и делаешь, что ловишь маленьких детей, падающих со скалы. Чем больше я об этом думал, тем сильнее эта проклятая фраза заседала у меня в голове.       Думаю, именно так я и оказался там, где оказался. Так что теперь вы не можете меня винить. Может, и не вините. Может, жалеете, как Джейн и все остальные. Может, я бы предпочёл, чтобы вы все меня обвиняли, но я всё равно чувствую необходимость рассказать, как я до такого докатился.       Однажды ночью я курил сигарету прямо у могилы старины Фиби, рядом с могилой Алли. Цветы только начинали увядать, как будто все просто взяли и забыли о ней, как будто ее смерть была просто какой-то чертовой тенденцией. Я думал о ней в разных местах. Иногда я ходил в переулок, где ее нашли. Иногда я приходил на кладбище. Иногда я ходил в скейт-парк, но не из-за ее маленького мемориала. Мне просто нравилось наблюдать за тем, как там играют дети.       В ту ночь я хотел прийти на кладбище только потому, что от Нью-Йорка у меня чертовски болела голова. Я довольно долго стоял там, размышляя над пропастью во ржи, которую я вроде как придумал для себя. Звучит неплохо, и, если честно, я гордился той строчкой. Даже если я не совсем правильно её употребил и не заслуживал её в тот момент.       В конце концов я заслужил. В тот вечер я впервые по-настоящему заслужил называться ловцом над пропастью во ржи.       На кладбище плакал ребёнок. Не знаю, всё было как в тумане. Какой-то ребёнок говорил о том, что его лучшая подруга умерла. В голове все как в тумане, когда я пытаюсь вспомнить ту ночь. Но я помню, как сказал этому ребёнку, что я такой же, что я потерял брата и сестру. Может быть, я просто был в унынии и оцепенении, и, может быть, разговор с каким-то ребёнком на кладбище, который пережил нечто подобное, помог бы мне почувствовать себя немного лучше. Но он продолжал твердить о том, что она умерла так давно и никому, кроме него, нет до этого дела. Что даже его родители переехали, стали холодными и бесчувственными, и что семьи должны держаться вместе в таких ситуациях.       Думаю, именно после разговора с этим парнем я понял, по-настоящему понял, что я имел в виду под той фразой. «Если ты ловил кого-то вечером во ржи». Что на самом деле я должен был сделать.       Я не помню ту ночь, всё как в тумане, когда я пытаюсь об этом вспомнить. Тьма, кашель и крики, мои ногти впиваются в невинную плоть, но…       Думаю, в ту ночь я поймал и спас первого ребенка во ржи.       Пару дней спустя я прочитал об этом в газете. «На кладбище был убит мальчик: его задушили над могилой его лучшей подруги».       Но если вы действительно хотите знать всю правду, то я не чувствовал себя как-то плохо. Я улыбался. Я улыбался, когда читал это. Клянусь, иногда я веду себя как сумасшедший, но в тот момент я был в здравом уме как никогда. Всё было предельно ясно.       Ради всего святого, дети, дети всего этого не понимают. Фиби и Алли отправились на тот свет раньше, чем успели это понять. И, боже, как же я этому рад.       Теперь я понимаю, что их смерть была лучшим, что когда-либо случалось со мной. Не самым простым, но будь я проклят, если это не было лучшим. Теперь я понимаю, правда понимаю, что единственный способ уберечь этих детей от понимания того, насколько ужасен мир взрослых, — это никогда не показывать им этот мир. Никто другой не поймёт, если ты скажешь, что убивал маленьких детей. Но я не убиваю. Я спасаю. Я говорю как чёртов безумец, но я спасаю их от чудовищной участи взросления. Я спасаю их от всего.       Я стою на том ржаном поле и знаю. Я даже не какой-то чёртов ловец. Я спаситель. Я занимаюсь этим с тех пор, как умерла Фиби, и меня ни в чём не уличили. Но иногда быть спасителем во ржи непросто. Это не работа для кого попало — лишать себя человеческого облика и надежды, которая у тебя ещё осталась, и погружаться в пучину, о существовании которой ты даже не подозревал, размахивать складным ножом с такой грубой силой, о которой ты и не подозревал. Иногда это тяжело, когда никто не понимает. Когда в газетах и на упаковках молока появляется всё больше имён, когда появляется всё больше объявлений о пропавших детях и всё больше чёртовых вознаграждений. Когда вокруг столько разрушенных семей и таких же братьев и сестёр, как и я, и я знаю, что это я во всём виноват. Но разве можно винить меня за всё, что я видел, слышал и знал? Я имею в виду, разве можно винить меня по-настоящему?       Что-то внутри меня подсказывает, что это неправильно, что всё это неправильно, что я не лучше того сукиного сына, который убил Фиби. Но я лучше мамы и папы, я лучше Д.Б., я лучше мемориала в парке, я лучше убийцы Фиби, я лучше Джейн, я лучше тех, кто звонит из жалости, или тех, кто предлагает вознаграждение в 30 долларов. И я стал лучше, чем когда-либо прежде, я делаю больше хорошего, чем когда-либо. Так сложно объяснить это детям. Понимаете, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Они даже не замечают, что идут к обрыву, не видят, что ждёт их впереди, и не могут этого увидеть, хотя я продолжаю твердить им: «Я спасаю вас, я спасаю вас, боже, разве вы не видите, что я спасаю вас?!». Они обмякают и теряют сознание в моих испачканных кровью руках, и я знаю, что это всё из-за меня. Но я говорю правду, я делаю это, чтобы спасти их.       Я устал от лицемеров. От всех этих фальшивых соболезнований, фальшивых мемориалов в парке, фальшивых увядших цветов на могиле, фальшивых фильмов, которые не показывают, каково это — скорбеть на самом деле, от фальшивых людей, которые пытаются выманить у какой-нибудь семьи деньги, если найдут их маленького ребёнка.       Вы не сможете поймать кого-то вечером во ржи, чтобы не дать ему упасть с обрыва. Но вы точно сможете быстро его убить, чтобы избавить от мучительной боли падения.       И это то, чем я занимаюсь сейчас.       Потому что я единственный здравомыслящий человек в мире.       Я не притворщик.       Я не ловец.       Я не убийца.       Я — Холден Колфилд, Спаситель во ржи.