выставка

      — Рад, что ты приехал. Я в целом рад, что вы, ребята, согласились приехать сегодня. Боже. Это первая моя настолько масштабная выставка, и я так безумно стрессую.       Майк не видит ни единой морщинки, ни заломленных бровей, ни опущенных уголков губ на чужом лице. ничего, что бы свидетельствовало о том, что Уилл и вправду нервничает. Он выглядит скорее взвинченным и воодушевлённым. Майк узнает это выражение лица, даже не смотря на то что он очень изменился. Черты стали грубее, взгляд увереннее. Даже в его движениях чувствовалось — он вырос.       С тех пор как Байерс выпустился из колледжа, прошло чуть больше года, за это время у него было несколько нишевых выставок организованных локально, на которые он никогда не звал друзей. Да и сказать по правде, не то что бы кто-то из компании рвался. Когда вам всем за двадцать и жизнь раскидала по всей Индиане и даже за её пределы, тяжело собираться так же часто, как когда вы жили чуть ли не на одной улице. Но сегодняшний день был особенным.       Толпа вокруг с каждой секундой становится только гуще, смесь голосов и возгласов набирала обороты. Уиллер сглотнул, прискорбно осознавая что вовсе не разделяет чужой уверенности. Глаза цепляются за картины, расплывающиеся яркими кляксами по стенам. В помещении ужасно душно, и Майк в который раз грубо отдергивает ворот рубашки, жадно глотает воздух.       — Утром Дастин сказал, что его рейс задерживается, а сейчас и вовсе не отвечает. Поэтому мне кажется, к началу он уже точно не успеет. Зато Лукас и Макс должны быть буквально через полчаса. Робин и Викки сказали, заедут только на поздравительную вечеринку. О, к слову, она сказала, что останется у меня с ночевкой на неделю и это даже не обсуждается. Ну знаешь, это ведь Робин. Поэтому я думал, мы бы могли… ну в плане может, тебе тоже…       — А как же твой парень? В плане разве он не должен тоже прийти сегодня? — Майк неловко оглядывается, не желая смотреть Уиллу в глаза.       Стыд моментально накрывает его лавиной. Он откровенно говоря пропустил мимо ушей половину слов Байерса, ведь в голове только и мельтешила обжигающая всё внутри мысль о его дурацком парне.       — Ты про Карлтона? Прошло почти пять лет, Майк, думаешь, мы всё ещё вместе? — Уилл издаёт тихий смешок на выдохе и поправляет галстук.       Наблюдая за движением чужих загорелых пальцев, ослабляющих мягкими движениями аккуратный узел, Майк чувствует, как начинает душить его собственный. Уиллера мутит, и он не знает, виноват в этом тяжёлый горячий воздух или такой повзрослевший Уилл, с кожей, отливающей медью, и всё такой же угловатой улыбкой, которого в целом тоже можно назвать горячим… Его вид и весь будничный неловкий разговор в целом будоражит в нём что-то давно осевшее глубоко внутри. Что-то, что, вероятно, и не хотелось вытаскивать.       Возникает ощущение дежавю.       — Ну, вы выглядели вместе довольно счастливо? — выжимает из себя Майк, чувствуя, как явно охрип его голос.       Уиллер пытается тихо прокашляться. Выходит катастрофически громко.       — Ну как тебе сказать. — Уилл сжимает край рукава идеально выглаженной кремовой рубашки в ладони, и Майк узнаёт это жест. Словно не прошло этих пяти лет, словно они всё ещё выпускники старшей школы, играющие последний раз в его подвале перед тем, как разъехаться по разным уголкам штата.       — Думаю, нам стоит поговорить наедине, не хочу обсуждать свою личную жизнь тут. Как считаешь? — Уилл задирает тот самый помятый собственными пальцами рукав, всматриваясь в циферблат электронных часов с шоколадного цвета лакированным ремешком. — У нас есть минут… М-м, двадцать?       — О, да-да. Если ты можешь, думаю, нам стоит… Точней, я только за. ***       — Это комната для участников, — Уилл пропускает его вперёд, закрывая за ними дверь. Мимоходом щёлкает по включателю на стене, и на потолке загорается лампа. — Ну, одна из, обычно их выделяют для мастеров и организаторов. Но поскольку это моя персональная выставка, она полностью в моем распоряжении.       Кожаный диван прогибается и издаёт скрипящий звук, когда Майк присаживается на его край, кладя ладони на колени. Закошлаченная ткань его тёплых брюк щекочет кожу пальцев. Уилл садится рядом, и его новые брюки-клёш натягиваются в области бёдер. Майк помнил, как весь год старшей школы Уилл менял свой стиль, равняясь на модные развороты в журналах, которые продавались в магазине его матери. Наверняка ничего не изменилось, и эти дурацкие клёш, слишком узкие у талии, были примечены им на обложке какого-то дурацкого глянца.       — Знаешь, первый год в колледже не был простым для меня. Казалось бы, наконец-то большой, свободный от предрассудков город, в котором я найду принятие. Но всё было не совсем так. — Он прекращает импульсивно жестикулировать, переводя взгляд на Майка.       Уиллер неловко сводит брови, и Уилл, вздохнув, отмахивается, переводя тему.       — У нас не было любви с ним, в плане, я даже не знаю, нравился ли мне он… — Байерс встаёт, начиная метаться по комнате из стороны в сторону. — Понимаешь, просто симпатия, которая не переросла в ничто большее. undefined       Майк потерянно кивает, не до конца понимая. Дыхание сбивается, когда в голове мелькает мысль. Он может открыться Уиллу. Она перерастает в желание, которое прожигает его насквозь. Впервые за всё это время, с тех пор как Майк осознал это, проведя не один год сидя у себя в подвале в Хоукинсе, пока все его друзья продолжали налаживать свою жизнь, он чувствует, что может наконец-то рассказать ему. Он сглатывает, облизывая пересохшие губы. Но вместо слов, поселившихся на корне языка, которые вот-вот и он произнесёт, с губ срывается:       — Как тот парень?       — Что?       — Ты говорил… Тогда в сквоуке, о том, что тебе симпатизировал парень, который не мог ответить тебе взаимностью. Это было так же?       Уилл тяжело вздыхает, прекращая ходить из стороны в сторону, и наконец-то становится рядом со столом, опираясь о его край задницей. У Майка вот-вот выпрыгнет сердце, если Уилл ещё хоть секунду промолчит, глядя ему в глаза, с этим несчастным выражением лица.       — Нет… Это было совсем не так же.       — Кто он? Мне… Я хотел узнать ещё тогда, но так и не спросил, ведь… — Майк сжал ткань, ощущая, как в горле пересыхает. Но он не может остановиться говорить. Не сейчас. — Ведь не знаю, был ли я готов это услышать.       — Почему? — Серьёзный взгляд Уилла моментально теплеет, и он усмехается. Майк теряется окончательно.       — Когда нас схватили военные, в тот самый день… Оди пригласила меня в свой разум, или я даже не знаю, как правильно это назвать. Она попросила рассказать всем, что она собирается пожертвовать собой. Сказала, что любит меня, но тогда я не смог ответить ей. — Майк промаргивается. — После твоего… Откровения, я чувствовал, что должен быть рядом с Оди как никогда. Ведь это то, где я должен быть и должен был быть всегда, рядом со своей девушкой. Но когда она была… Была в шаге от смерти, даже тогда у меня не повернулся язык сказать ей это…       Ему требуется пара секунд, чтоб ослабить галстук и нервно вдохнуть, будто это был первый глоток воздуха за весь вечер. Он говорит глупости и знает это. Знает, что должен сказать совсем другое, но язык несётся впереди мыслей.       — Потому что это неправда. И больше не было правдой с того дня, когда вы уехали в Ленору. Я даже не знаю, любил ли я её до этого, в плане… Была ли это любовь или просто симпатия. Может, привязанность. Я не знаю.       Уилл молчит, и Майк даже не может заставить себя взглянуть ему в глаза. В этой небольшой комнате с кондиционером становиться в миг душнее, чем в зале картинной галереи из которой они ушли, полной людей и незашторенных окон. Тишина давит на плечи. И господи, кажется, у него начинают слезиться глаза.       — Ты спросил почему… Потому что тогда я… Я был неготов услышать это, если это… Если это не я. — Оу…       Он смотрит куда-то в сторону, мимо Уилла, на стену, увешанную какими-то артхаусными картинами. Майк всегда был плох в искусстве. Он в целом мало в чем был вообще хорош…       — Я чувствую себя таким мудаком. Перед тобой и перед Оди. Я приходил почти каждый день на площадь, я писал ей письма, представляя, что она их прочтет, я извинялся перед ней столько раз. Но так и не извинился перед тобой.       — Думаю, впервые соглашусь с этим. И скажу сам, ты и вправду был мудаком, Майк… — Уилл устало вздыхает, складывая руки в замок. — И это был ты. В плане, тот парень, о котором я говорил. Моя первая любовь. Но мне вовсе не нужны твои извинения. И все эти слова. Точно не мне. — Но когда? Почему… То есть. Почему ты не признался мне? — Майк! Это не важно, я отпустил это, ясно? Всё это — Хоукинс, шестое ноября и нас, я оставил это позади. И сейчас я делаю то, что не сделал тогда, признаюсь тебе. Да, Майк Уиллер, я был влюблен в тебя примерно… Всю свою жизнь? — Его брови вздернуты, голос хрипит. — Но мне не нужна твоя жалость сейчас и не нужна была тогда. Извинись лучше лишний раз перед Оди, ведь она точно не заслужила такого к себе отношения. Воцарившее молчание перебивает Уилл. Двумя глубокими вдохами приводит себя в норму, поправляет растрёпанные волосы, мельком глядя на часы. Майк сидит поджав губы, и Байерс не может точно сказать, о чём тот сейчас думает. С губ срывается тяжёлый выдох. — Я не злюсь на тебя или типо того, Майк, всё это в прошлом. И Оди тоже не злилась бы, так что не вини себя. Это не твоя вина. Мы были подростками, на нас много чего взвалилось. Но важно то, что происходит сейчас, с нами со всеми, понимаешь.       Байерс прочищает горло.       — Макс и Лукас уже должны были приехать, я схожу проверю.       Он в несколько шагов пересекает комнату к выходу.       — Уилл… Я…       — Этот разговор ни к чему не приведёт, поэтому прошу, давай просто насладимся временем, когда мы снова все вместе. Насладимся настоящим.       Дверь открывается, и в комнату врываются доносящиеся из галереи звуки. Голоса, стук каблуков и щелчки фотоаппаратов оглушают. Майк всё ещё не может пошевелиться. Кажется, он и правда мудак, раз думал, что имеет право ворошить прошлое, рассказать Уиллу правду, которую он осознал за долгие пять лет разлуки. Осознал слишком поздно.       Раз он думал, что имеет право быть рядом с Уиллом.