Чайки-пенсионерки

Жан никак не может определиться со стилем походки. Ступать босыми ногами по тёплому песку ему непривычно, странно и даже неудобно: то он идёт медленно и неуклюже, вытянув руки в стороны на каком-то интуитивном уровне и пытаясь за счёт своей нелепой пародии на здоровенную птицу удерживать равновесие; то, в очередной раз задумавшись и забыв о необходимости исполнять этот дурацкий танец, возвращается к джемрокскому сутуло-широкому шагу (вернее было бы сказать «бегу»), в следствии чего до лодыжек утопает в песке, обжигается о него, натыкается на какую-нибудь колючку и подскакивает, ругаясь и прыгая на одной ноге. И так много, много раз. Как это обычно бывает, когда Викмару некомфортно и неприятно, всему виной, разумеется, Гарри. Тот множественных камушков, шелухи от семечек, осколков стекла и прочего мусора словно не замечает, с непреклонным энтузиазмом ебашит сквозь кусты иссохшего рогоза напролом, со склона вниз, и, приближаясь к воде, продолжает что-то тараторить. Голосу Дюбуа вторят стрекозы и слепни, столь же раздражающе жужжащие и такие же кровососущие, как Гарри. Отпуск. Совместный отпуск. Как это произошло? Должно быть, в тот день он слишком уж устал, а ещё – был слишком уж нетрезв, раз согласился на подобную авантюру. Лейтенант Викмар, хоть убей, не вспомнит, как и при каких обстоятельствах они это обсуждали; о поездке он узнал уже в кабинете у капитана, в день получения отпускных. Отказываться от путёвок, которые выдают, дай бог, раз в столетье и при полной луне – подлинное кощунство, и Жан засунул своё недовольство куда подальше. Напарник его заговорщически улыбался, довольно кивал и качался с носка на пятку в издевательски радостных крокодиловых туфлях. Испортил человеку шанс на законный отдых и рад стараться. Юморист, блять. Солнце ещё не поднялось высоко, но уже разливает по воде жидкое серебро — такое яркое, что смотреть больно. У Жана никогда в жизни не было солнцезащитных очков, ибо в Джемроке их наличие лишено всякого смысла, и теперь он морщится и потирает глаза рукавом рубашки из-за невольных слёз. Волны движутся лениво, почти беззвучно, будто стесняются шуметь в этом месте. Песок под ногами, из горячего и податливого, постепенно переходит на холодный, влажный, с мелкими осколками перламутровых раковин, которые хрустят тихо, как старое письмо, когда сминаешь его в руке. Так красиво, что даже идущий впереди лейтенант-ефрейтор наконец заглох, замерев в полуметре от линии воды. В тот день, когда они выходили от Прайса, Викмар разразился неистовым ворчанием и заявил, что Озонн – это изначально провальная идея. Элитные бутики, прибрежные кафе в дореволюционном стиле, дамы в шляпках, опоясанных кружевом или шёлковыми лентами. Где всё это, а где двое помятых временем и депрессией милицейских пса? В такое великолепие их пара, мягко говоря, не вписывается. А их кошельки – тем более. Дюбуа к потоку недовольных излияний на удивление оказался готов, и извивающемуся в чертыханиях Жану в руки легла карта с обведёнными красной ручкой пляжами, забегаловками и улицами, находящимися относительно поодаль от центра туристического района. — По два дня в пути, кораблём, и пять на месте. Не шибко уж сильно успеешь проставиться. А билеты и гостиницу нам оплатит участок, — Радостно добавил Гаррье, хлопая напарника по плечу, — Оглянуться не успеешь, как обратно домой, на родимый диван. Никуда он от тебя не денется. И вот ещё что! Не забудь плавки. Викмар уставился на него, совершенно опешив. У сателлит-офицера имелись при себе морская болезнь и отсутствие умения плавать, но никак не плавки. Идеальный набор для посещения другого архипелага. Хорошо хоть, что плыть им не через Серость. Наверное. Но он, почему-то, не отказался. И плавки потом зачем-то действительно приобрёл. Теперь Жан подходит к Гарри и достаёт из кармана пачку сигарет. На сателлит-офицере – расстёгнутая голубая рубашка и чёрные шорты. Считай, неглиже. Белую-белую (и даже немного серую от впитавшегося никотина) кожу лижет солнце. Без слоя тяжёлой одежды, в частности без привычного водонепроницаемого форменного плаща, мужчина чувствует себя абсолютно голым. А ещё – абсолютно нелепым. Об этом он пытается не думать, сосредотачиваясь на пейзаже. Между ними – тишина. Настоящая, не натянутая, не враждебная. Просто тишина двух людей, которые слишком долго говорили друг с другом глазами и слишком мало — словами. Офицер прикуривает сначала первую сигарету, протягивает её напарнику, следом вторую – это уже себе. Затягивается. Смотрит за линию горизонта. Так тихо, не считая жужжания насекомых и шорохов высокой травы. Даже не слышно визга мотокарет вдалеке. Должно быть хорошо и спокойно, наверное. Викмар слабо помнит, что такое «спокойно» и, уж тем более, «хорошо». Впереди — скала цвета выцветшего индиго, поросшая низким, упрямым можжевельником. На её макушке, почти на краю обрыва, стоит одинокая сосна — кривая, будто её всю жизнь гнуло ветром в одну сторону, и она в конце концов смирилась и стала такой красивой именно от этого. Под сосной — крохотный кусочек травы, ярко-зелёной, почти нереальной на фоне серо-бежевого камня. Там сидят чайки и совсем не шевелятся, глядя в море, как уставшие пенсионеры на скамейке. Сравнение принадлежит Гарри. Он вновь начинает говорить что-то там о красоте окружающего мира, о том, как им повезло, между прочим, и о забавности вышеупомянутых чаек. Жан его почти не слушает. Его всё ещё мутит с дороги, и голова предательски кружится, но от солоноватого свежего запаха воды и какой-то растительности вроде бы потихоньку отпускает. Они, как и обещал ему Дюбуа, ушли «в какие-то ебеня». Ебенями их, конечно, назвать можно с натяжкой, – в паре километров отсюда пристань, ещё в паре – самая оживлённая трасса. И всё-таки, побыть вдали от людей приятно. Пляж захламлённый и пустой. Каменистый и «сползающий» в воду. Его не чистили давным-давно, не подвозили песка. Жан смотрит на эту картину и думает, что природа здесь ведёт себя вызывающе. Она не подчиняется. Не прячется за пальмами в кадках и неоновыми вывесками «Maison de couture». Не соглашается быть декорацией к дорогим коктейлям и белым льняным брюкам. Она просто есть — наглая, равнодушная, прекрасная в своей ненужности никому из тех, кто покупает здесь землю. — …так вот, говорят, в 20-е годы прошлого века, убегая от патрулей Коалиции, Добрева и Абаданаиз прятались именно здесь, в этих скалах. Однажды они целую ночь просидели на таком же мысу, глядя на океан, и Добрева сказала Абаданаизу: «Если нас убьют завтра — пусть хотя бы знают, что мы видели это. Пусть знают, что мы не сдавались, пока видели такое». И несколько дней спустя они выпивают яд. Вместе. Их нашли на рассвете, и они сжимали друг друга в объятьях… До самого конца. Представляешь? Надежда нации, хорошие люди, соль земли… Вик… Вик, ты меня слушаешь? Жан, кряхтя, садится на сухой песок, откидывается на локтях и запрокидывает голову, зажмурившись. Не открывая глаз, он водит ногами вперёд-назад, — так, чтобы тёплые песчинки проходили меж пальцев. Вечно ноющие кости его явно наслаждаются происходящим. Он так разомлел и так не выспался за ночь в тесной каюте, что ему едва ли хватает сил открыть рот. — Очень пафосный рассказ, Гарри. Долго репетировал? — Эй, вообще-то, не пафосный. Всё так и было. Мог бы и спасибо сказать, кто ещё тебя поучит истории в твои годы? Да и вообще… За просто так тебя тут развлекаю… И фильтр у тебя сейчас оплавится. Полицейский сонно распахивает глаза, успевает вынуть сигарету изо рта за минуту «до». Стряхивает пепел, вминает остатки в прибрежный камень. Гарри добродушно смеётся, и, усевшись рядом, толкает его в плечо. — Растяпа. Никакая скорость реакции! Не то, что моя. — Да, да… Знаем мы твою хвалёную скорость реакции, особенно с похмелья, — Викмар потягивается, ноги его глубже тонут в песке, — Ты такое вообще видел когда-нибудь? — Не-а… — Выдыхает Дюбуа хрипло и восхищённо, привалившись к Жановому плечу тяжёлой башкой. — Вот и я – «не-а». «Пусть хотя бы знают, что мы видели это», — сказала юная революционерка за несколько дней до смерти. Где-то там, в кольцах вьющейся над океаном Серости, запечатлён ли этот же пейзаж, только уже её глазами, а не глазами Жана-Герона Викмара? Если бы им было дано знать. Насчёт рассказа он, на самом деле, кривил душой. История ему нравится, история хорошая, и не важно, есть ли в ней капля правды. Пляж без единого человека. Без торговцев кокосовым маслом, без гидов в соломенных шляпах, без шума магнитофонов, без запаха дорогого парфюма и жареных кальмаров. Только ветер, который пахнет солью и сухой травой, и низкое, почти бархатное гудение волн. Чудо. Гарри наклоняется, роя ладонью влажную кромку песка. Подхватывает маленький, идеально круглый кусочек стекла, отполированный морем до состояния, близкого к камушку. Крутит его в пальцах, поднимает перед собой и смотрит, как сквозь него проходит свет. Выставляет перед Жаном, — на, мол, тоже посмотри. Жан смотрит. Кивает. — А ещё здесь очень много захоронений со времён Революции. И музеи… Есть, кажется, даже музей, посвящённый коммунизму. Я думал взять билет, но ты, конечно, не захочешь, — Продолжает Дюбуа, подкидывая чудесный камушек в руке. — Не захочу, — Отвечает ему пригревшийся на солнце Викмар, не открывая глаз. — Но поплавать, Жан… — Дважды-ефрейтор встаёт и отряхивается, — Уж поплавать-то ты обязан. — Вовсе нет. Во всяком случае потому, что я не умею. Мне и здесь хорошо. Дюбуа смотрит на него сверху вниз, щурится от солнца, и в этом прищуре — целая гамма: упрямство, лёгкая насмешка и что-то очень тёплое, почти детское. — Не умеешь? — Переспрашивает он так, будто услышал самую смешную шутку в мире (разумеется, сильно преувеличивая степень своего удивления, ведь это же Гарри), — Жан-Герон Викмар, лучший полицейский Ревашоля, правая рука самого закона, человек, который может вычислить убийцу по тому, как тот завязывает шнурки… и не умеет плавать? Жан открывает один глаз, потом второй. Смотрит на напарника с той самой усталой иронией, которую тот знает лучше, чем собственное отражение. — Нехило ты себя самим законом назвал. Но именно поэтому я и не плаваю, Гарри. Логично же. На море шнурков ни у кого нет. Босиком все ходят или в сланцах. Дюбуа нравится, когда Жан с ним перешучивается. Значит, заинтересован. Прогресс. Гарри уже стягивает через голову рубашку — старую, выцветшую, с чудной спиралью разных цветов посреди груди. Бросает её на песок, как будто это самое естественное дело на свете. Остаётся в нелепых шортах — с фламинго и пальмами. Ни того, ни другого в живую они оба ни разу не лицезрели. Только у дважды-ефрейтора на плавках. — Вставай давай, морда ты хитрая, — говорит Гарри и протягивает руку, — Я научу. Это проще, чем кажется. Жан вздыхает так глубоко, что кажется, весь воздух Озонна уходит в его лёгкие. Мало того, что этот человек заставил его разменять на неизвестность любимый диван, так ещё и утопить собрался. — Оставь меня, иди к родным. Уверен, тюлени примут твоё брюхо за сородича… — Тюлени где-то у берегов Катлы обитают, дурной. Вставай давай. Идём. Нечего рассиживаться. Викмару неведомо, что за властью над ним обладает напарник, но он всё-таки подчиняется, с недовольным видом взирая на пляж позади. Выискивает людей. Сделав какие-то выводы, он хмыкает и бросает «Астру», зажигалку и свою рубашку поверх цветастого недоразумения Гарри. — Сигареты спиздят. Отвечаю. — Да кто спиздит то, а? Чайки, что-ли? — Новые мне будешь покупать. Они заходят в воду вместе. Сначала по щиколотку, потом по колено. Волны мягко толкают в бёдра. Жан напрягается — видно по тому, как каменеют плечи. От холода он кривится и ёжится, обнимает себя руками. — Пиздец. Всё, что ниже пояса, рискует отвалиться, если я щас не вылезу, — Рапортует он, усомнившись в идее о плавании пуще прежнего. — Да ладно тебе! Вода же тёплая, как… Почти как суп, — Виртуозно заявляет Дюбуа, решительно заходя глубже, по грудь, — Привыкнуть надо. Вода вокруг них искрится от солнца, дезориентируя. Гарри раз десять посоветовал ему расслабиться и посмотреть, как красиво, да только вот Викмар этого почти не может, — глаза щиплет. — В плавании лучше всего вообще не думать о том, что и как ты делаешь. Оно потом само как-нибудь, интуитивно… О, точно! Меня сначала учили лежать на спине. Гляди. Дюбуа делает ещё пару мелких шагов по дну и откидывается назад, раскинув руки. Вода принимает его легко, как старого друга. Он слабо шевелит ладонями, пока ноги его не всплывут, «настраивает» лежачие положение. Радостно жмурится. — Ложишься, как будто тебя подушка держит. Голова назад, уши в воду, взгляд в небо. Ноги не тонут, если не дёргать ими, как сумасшедший, — Дополняет он поучительно, а потом снова встаёт. Мокрые волосы потешно облепляют его голову, — Давай, пробуй. Я подстрахую, если чё. И не ссы, мы ведь не глубоко. Выловлю тебя. Долгая пауза. Потом Жан делает шаг вперёд. Ещё один. Вода доходит до груди. Он делает глубокий вдох — и ложится. Сначала дёргается, руки инстинктивно ищут опору. Гарри тут же оказывается рядом, одной ладонью придерживает его под лопатками, другой — под затылок. Едва касается, но всё равно — это лишнее. Никто ж не просил. От злости, неловкости и физической активности у сателлит-офицера багровеет лицо. Он думает, что выглядит жалко, и от этого багровеет сильней. Жаль только, что ругаться из такого положения очень проблематично, и вода закупорила ему одно ухо. — Да убери ты… культяпки-то свои… — Только и может выдавить из себя лейтенант, изо всех сил пытаясь поскорее занять нужное положение для удержания равновесия, — Мне ж не пять лет… — Прости, прости. Привычка, — Посмеивается тренер Дюбуа из прошлого, отступая на почтительное расстояние. Ждёт. Жан замирает. Несколько тревожных секунд — борьбы с собственным телом. Потом — тишина. Только плеск и дыхание. — …Чёрт, — Выдыхает он наконец, — Действительно… легко. И даже спина так почти не болит. Только слышно теперь хреново, — Говорит Викмар громче, чем обычно. Гарри улыбается, незаметно для напарника и как-то робко. Снова опускается в воду и тоже застывает на волнах. Верней, они оба застывают. Вместе. Два тела на серебряной глади. Солнце греет веки. Вода качает их медленно, как колыбель. Сердце бьётся размеренно, отходят куда-то на задворки сознания мысли о рискующей исчезнуть пачке «Астры», странно свободно дышится без привычной тяжести во всех конечностях. Рискнув приоткрыть глаза, Жан видит парящих в небе над ними пенсионерок-чаек. Он начинает понимать, что такому ложу его продавленный диван на съёмной квартире существенно уступает. Но Дюбуа сейчас об этом лучше не сообщать. Испортит момент рассуждениями о том, как же он решительно прав, всегда и во всём. В момент, когда Викмар уже едва ли не засыпает, сквозь пелену воды до него доносится вопрос: — Вик… Ты помнишь свою мать? Произнесённое застаёт сателлит-офицера врасплох. Нет у него настроения вести беседы о матерях, да и нет ничего хорошего в том, что оно откуда-то могло взяться у Гаррье. Того гляди потащит сейчас разыскивать близлежащий бар. Жан не поворачивает головы. Только чуть сильнее сжимает веки. — Нет, — Отвечает он тихо, — Я был совсем ребёнком. Года три, может. Смутно припоминаю каких-то родственников, но одни силуэты. Дальше — только зелёные стены, ряды коек, воспитатели с одинаковыми голосами. Ни лица. Ни запаха. Ничего. Ну, кому я рассказываю… Лейтенант уверен, что его напарник только что кивнул. Конечно, Гарри и сам всё это видел. Как и многие их знакомые. Теперь молчание, вместе с водой, давит Викмару на уши, но двигаться ему покуда ещё лень. Он надеется, что разговор уйдёт в какое-нибудь другое, менее опасное русло. — Я тоже ничего не помню. Ни отца, ни матери. Говорят, что обычно именно с матерью человек проводит большую часть жизни. С первого вдоха, с первого кормления… Поэтому мать, с точки зрения психологии, почти всем внушает чувство спокойствия. Из-за количества вместе проведённых часов. Самый близкий человек. Ну… Где-то читал. Впервые в истории они выбрались в совместный отпуск, да что уж там, в отпуск в принципе, чтобы обсуждать статью про Эдипов комплекс? Или чувство неполноценности приютских мальчиков? У Жана на лбу вновь материализуется складка, а в мозгу — желание закурить. Он шумно вздыхает, и вода снова кажется ему холодной и неприветливой. Сателлит-офицер планирует было встать, но раздающийся сбоку голос действует на опережение: — Если всё дело в количестве часов, то выходит, ты мне как мать. В смысле, не как мать, а самый близкий человек, я имею ввиду… Я ни с кем не проводил столько часов. Если попытаться сложить накопившиеся за эти годы дежурства, да ещё и с переработками… И пьянки, и просто посиделки в участке… И как ты в больнице на кушетке рядом спал… Там реально наберётся на целую мать. И будить ты меня ходил сколько раз… Жан сначала фыркает — коротко, сквозь нос, почти беззвучно. Потом фырканье перерастает в короткий смешок, который он пытается задавить, но не успевает: плечи начинают дрожать, и вот уже он тихо, но вполне отчётливо хохочет, лёжа на спине посреди океана. — Ты… — выдыхает он сквозь смех, — ты серьёзно только что сравнил меня с матерью? Гарри, это… это даже для тебя новый уровень. Слава богу, ты это при коллегах не спизданул, а то одними гетеросексуальными партнёрами они бы уже не ограничились. Он хохочет ещё секунду-две, а потом вдруг доходит. Полицейский резко обрывает себя, перекатывается на живот и наконец-то встаёт в воде по пояс. Лицо всё ещё красное — теперь уже не только от смеха, а вдобавок от неловкости и стыда пополам. Викмар не совсем уверен, как на подобные заявления, — о близких людях, а не о матерях, — ему стоило бы реагировать. Рукой он проводит по мокрым волосам, отбрасывая их со лба, и смотрит на Гарри сверху вниз с крайне растерянным выражением. Гарри тоже садится в воде, улыбается — виновато и чуточку грустно, но до странности счастливо. Вода стекает по его щекам, и на секунду он выглядит моложе своих лет. Всколоченные бакенбарды клеятся к скулам, и он напоминает напарнику большую мокрую собаку. — Я не это имел в виду, — Бормочет он, глядя куда-то в воду, — Просто… ну… ты понял. Жан моргает. У него в голове роятся всевозможные язвительные замечания: дескать, не так уж много и часов получается, тебе, между прочим, за сорок, а мы не проработали вместе и пяти лет. И вообще, почему не… — Ты чего? — Встревоженно спрашивает дважды-ефрейтор, снова вернув к напарнику свой проницательный взгляд. «Почему не ****»? — Вопрос так и хочет сорваться у Викмара с языка, но кажется, что произносить это имя вслух, в таком месте и в такое время, выше его сил. Вместо этого Жан смотрит на Дюбуа с той самой фирменной смесью раздражения и усталой нежности. — Буду припоминать тебе это каждый раз, когда ты будешь вопить, чтобы я убирался из твоей халупы и больше тебя не будил, — Говорит он и легонько толкает Гарри пальцами в лоб. Тот, подыгрывая, театрально округляет глаза и плюхается в воду. Раздаётся смачный шлепок — и в воздух взлетает целая россыпь солнечных брызг. Они распадаются веером, искрятся на свету, как жидкое золото, на мгновение зависают в воздухе крохотными каплями-звёздами, а потом падают обратно. Викмар старательно уворачивается, и всё-таки несколько холодных поцелуев щекотно оседает на коже. — Я так и знал, что ты захочешь меня тут где-нибудь притопить! Хочешь отобрать мою славу самого крутого детектива участка! — Кричит дважды-ефрейтор, отплевываясь и размазывая воду по щекам. Жану, против обыкновения, даже не хочется ругаться. — Так уж и хочу, — Мужчина потягивается и поворачивается к берегу, надеясь, что Дюбуа не заметил его недостаточно язвительной и не слишком ироничной улыбки, — Пойду по этому поводу вытрусь твоей рубашкой. Мы полотенце не взяли. — Вик! Так ты понял меня или нет? — Выкрикивает Гарри ему вслед, отчего-то не торопясь вставать. — Понял!.. Но рубашку я всё равно заберу! — Кричат ему в ответ. А сигареты и правда спиздили.