Исповедь Незнакомцу

Месса завершилась. Прихожане начали сновать кто куда, дети радостно заголдели, толпясь у выхода с родителями. Интересно, поняли ли они хоть каплю из того, что пытался донести до них пастырь? Я никуда не торопилась, сидела на самой дальней скамье, сжимая в кармане священные четки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я ждала его. Ждала, когда выйдет Святой Отец. Он точно должен быть здесь. Прошло более десяти минут, и тут мой взор уловил тень: из ризницы вышел отец Лиам. Его шаги по каменным плитам были едва слышны, в руках — тяжелый фолиант. Лицо, будто сошедшее с божественной иконы, обвело пустой неф. Темно-серые глаза цвета утреннего тумана быстро нашли меня, и он направился в мою сторону. Я встала и тоже подошла ближе, стараясь не шуметь. Рядом с ним всегда хотелось двигаться тише, чтобы не спугнуть ту хрупкую тишину, которую он носил в себе. – Миледи, вы, как всегда, пунктуальны, — раздался его умиротворенный голос. Спокойный, глубокий бархат, который обволакивал и убаюкивал. Даже когда он читал сухие церковные писания, в его устах они превращались в поэзию. – Конечно, Отец, я бы ни за что не пропустила нашу встречу. Лиам отвел взгляд, как предписывала аскеза. Ну конечно, ему даже во сне запрещено думать о женщине в любом другом ключе, кроме как наставничество. Я знала… и все равно приходила, рассматривала его профиль через решётку в исповедальне. Было темно, но моя наблюдательность подмечала даже тонкие голубоватые жилки, которые подчеркивали его хрупкость и какую-то почти неземную чистоту. Пыталась уловить его аромат, и даже сейчас… от него всегда пахло чистым воском, лавандой и старым пергаментом. Мужчина отвёл руку в сторону, указывая на выход и как бы намекая: «Тогда пройдёмте». Еще на прошлой неделе я обратилась к Лиаму с просьбой открыть мне смысл священных писаний, хотя в тот момент меня интересовал лишь блеск его глаз, а не пыль древних фолиантов, и увлекало меня отнюдь не мудрость в священных догматах, а скорее искупаться в лучах его спокойного присутствия. Но я не учла одного: того, как его страстное рвение поведать мне о мироздании изменило моё равнодушие к фолиантам на неподкупное любопытство. Я перестала играть фальшивую роль и действительно рвалась узнать больше о нашем мире. В саду при соборе Святого Ефрасия пахло мокрым бетоном после проливного дождя. Мы сели на каменную скамейку, которая находилась под навесом. Лиам раскрыл книгу и пробежался по ней взглядом. Зашуршали страницы фолианта, я могла так сидеть хоть днями, просто наблюдая за ним. — В Евангелии от Иоанна сказано: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными», — чуть ли не шёпотом произнёс он и взглянул на меня. — Как вы понимаете это, Стефани? Я замешкалась. На мгновенье задержала взгляд на его точёном профиле, обратила внимание на губы. — Истина делает нас свободными, — вкрадчиво ответила я, — потому что она устраняет неопределённость.Ложь же всегда требует усилий для поддержания иллюзии, а истина просто существует. Быть свободным — значит видеть реальность такой, какая она есть, и иметь возможность действовать в этой реальности осознанно. Святой Отец поднял на меня заинтересованный взгляд с легким прищуром. Они проникали в самую душу, в них не было тайны, только великое смирение. – Вы всё схватываете на лету, миледи, – едва улыбка тронула его немного искусанные губы, вот бы почаще видеть её. И меня почему-то потянуло на откровение, не знаю зачем, может, потому что я знала, он выслушает и укажет верный путь, ведь он всегда всё знает и ведает то, что ему шепчут ветра и леса, небеса и, наверное, сам бог. – Отец Лиам… мне иногда кажется, что этот мир слишком несправедлив и темен для меня. Он снова улыбнулся, протянул руку и слегка дотронулся моего лба… всего лишь благословение. – Тьма существует лишь там, где мы гасим свой внутренний свет, дитя мое. Мне показалось, что я общаюсь не с мужчиной чуть старше меня, а с настоящим стариком. – Обещайте мне, что, что бы ни случилось, вы не позволите страху победить вашу веру. Мой медленный кивок. Я дала обещание. Он был моим спасением, моим священным трактатом, и, клянусь, я была готова отдать ему свою душу на растерзание — ведь если бы он и взял её, то не иначе как во спасение. Тогда я и подумать не могла, что через пару недель моё спасение канет в холодеющем ужасе тьмы, а на его место придет тот, чей взгляд будет не дарить покой, а забирать его без остатка.